3.8. Великая трагедия. Отчёты и таблетки

Климент влетел в квартиру так, будто за ним гнались все демоны преисподней. Пальто, которым он ещё утром так гордился, теперь было брошено на спинку стула с видом человека, который больше не верит в красоту и справедливость. Шапка, та самая, которую он прятал в портфеле, выпала на пол и осталась лежать, и никто не обратил на неё внимания. Тадеуш вошёл следом, закрыл дверь, повесил свою унылую куртку на вешалку (потому что он был единственным, кто соблюдал порядок) и снял обувь. Всё это время Климент метался по кухне, открывая и закрывая шкафчики, не находя ничего, что могло бы утешить его разбитое сердце. — Она меня отшила, — сказал Климент, падая на стул с таким видом, будто только что узнал о конце света. — Тадек, она меня отшила. — Я был там, — напомнил Тадеуш, проходя к холодильнику. — Я всё видел. — Ты ничего не видел! Ты не видел, как она меня... как она... — Климент схватился за голову. — Она назвала меня маленьким хорошеньким европейским мальчиком! Маленьким! Хорошеньким! Европейским! Мальчиком! — Это комплимент, — заметил Тадеуш, доставая из холодильника бутылку воды. — Это не комплимент! Это приговор! Это диагноз! Она сказала, что она японская националистка и шовинистка и её не интересуют маленькие хорошенькие европейские мальчики! Тадеуш налил воды в стакан и медленно выпил. — А ты не маленький. — Какая разница?! Она меня отшила! — Климент вскочил и снова начал метаться по кухне. — Я надел лучшее пальто! Я пришёл в самом лучшем настроении! Я даже шапку в портфель спрятал, чтобы выглядеть стильно! А она... она... Он схватился за сердце. — Она потрепала меня по голове, Тадек! По голове! Как ребёнка! Как бездомного котёнка! Как... — Как маленького хорошенького европейского мальчика, — закончил Тадеуш. — Не смей это повторять! — заорал Климент. Тадеуш поставил стакан на стол и сел напротив. — Ты влюбился в неё за три минуты. Ты даже имени её не знаешь. — Её зовут Сёко, — с достоинством ответил Климент. — Я запомнил. Она мне сказала. Это имя. Сёко. Красивое имя, правда? — Ты влюбляешься во всех, кто не прячется от тебя в подворотне. — Это неправда! Я разборчив! У меня есть вкус! Она... она особенная. Ты видел её глаза? Она смотрела на меня так, будто... будто... — Будто ты маленький хорошенький европейский мальчик, которого надо погладить по голове и отправить спать, — закончил Тадеуш. — Если ты ещё раз это скажешь, я за себя не ручаюсь, — прошипел Климент. Тадеуш вздохнул. Он знал, что это надолго. Климент мог переживать неудачу дни, недели, а иногда и месяцы. И всё это время он будет ходить, вздыхать, цитировать классиков (или петь частушки) и требовать сочувствия. — Может, она просто была занята? — предположил Тадеуш. — Она врач. У неё могла быть смена. — У неё была смена! Она принимала нас! А потом мы вышли, и она... она потрепала меня по голове и ушла! Ушла, Тадек! Даже не оглянулась! — Она сказала, что она японская националистка и шовинистка. Может, это правда. — Это не правда! — отрезал Климент. — Это была отмазка! Просто она... она не может признаться, что я ей понравился! — Ты так думаешь? — Я знаю! — Климент замер, прижав руку к груди. — Тадек, я чувствую. У нас была связь. Я и она. На каком-то... эстетическом уровне. — Ты флиртовал с ней три минуты. Она выслушала твои лёгкие и попросила тебя раздеться. — Вот видишь! Она хотела, чтобы я разделся! Это был знак! Тадеуш посмотрел на него долгим, очень долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, произнёс: — Она врач. Она слушала твои лёгкие. — А могла бы и не слушать! — парировал Климент. — Она могла сказать: «Всё в порядке, одевайтесь». А она слушала! Долго! И внимательно! — У тебя на спине икона. Она, наверное, просто рассматривала татуировку. — Она восхищалась моей спиной! — провозгласил Климент, воздев руки к потолку. — Моей идеальной, прекрасной, мужественной спиной! И не могла оторваться! — Ты покраснел, как помидор, когда она к тебе прикоснулась. — Это было волнение! Искреннее, живое волнение! Она это оценила! — Она потрепала тебя по голове, — напомнил Тадеуш. — Как ребёнка. — Она проверяла, не выпадают ли мои волосы! — выкрикнул Климент и тут же задумался. — Или хотела запомнить, какие они мягкие. Наверное, дома она сейчас сидит и думает: «Какой же у того мальчика были кудри... Может, зря я его отшила?» — Она, скорее всего, забыла о твоём существовании через минуту после того, как ты вышел. Климент схватился за сердце и рухнул на стул. — Ты жесток, Тадек. Жесток и бессердечен. Ты не понимаешь тонких материй. Ты — прагматик. Ты — робот. У тебя нет души. — У меня есть душа, — спокойно ответил Тадеуш. — Она просто не требует, чтобы её гладили по голове и называли хорошенькой. Климент уставился в потолок, ища поддержки у высших сил. — Она была идеальна, — прошептал он. — Её глаза... её волосы... эта родинка под глазом... И она курила! Тадек, она курила в кабинете! Это же... это же... — Нарушение правил? — Стиль! Это стиль! Это женщина с характером! Это женщина, которая плевать хотела на правила! Она идеальна! — Она японская националистка, которая не интересуется маленькими хорошенькими европейскими мальчиками. Климент застонал и сполз со стула, прижавшись лбом к столешнице. — За что мне это? — простонал он. — Я тридцать лет ждал идеальную женщину. Я ездил по всему миру, я видел тысячи лиц. И вот она появляется... в школьном медпункте... и отшивает меня через три минуты! — Ты не тридцать лет ждал. Ты тридцать лет бегал от женщин. — Это была тактика! Я копил силы! Я ждал особенную! А она... она... — он поднял голову и посмотрел на Тадеуша с таким выражением, будто сейчас заплачет. — Тадек, что мне делать? — Забыть. Пережить. Выбросить из головы. — Не могу! Она в моём сердце! Она в моём мозгу! Она в... — В твоей фантазии, — закончил Тадеуш. — Ты её не знаешь. Ты видел её десять минут. Ты не знаешь, кто она, чем занимается, где живёт. — Я знаю её имя! Сёко! Красивое имя, правда? — Ты уже говорил. — Она работает врачом в какой-то школе. Может, в той, где учится Уй Уй? Надо спросить у него... — Нет, — отрезал Тадеуш. — Мы не будем спрашивать Уй Уя о женщине, которая отвергла тебя. Мы не будем искать её. Мы не будем о ней думать. — Но... — Климент. Мы на задании. У нас есть работа. Если ты начнёшь искать какую-то женщину, ты подставишь себя, подставишь меня, подставишь всю операцию. Ты этого хочешь? Климент замолчал. Он знал, что Тадеуш прав. Но знать и чувствовать — разные вещи. — Я просто... — он вздохнул. — Я просто хотел бы увидеть её ещё раз. Просто посмотреть. Издалека. Чтобы убедиться, что она... — Что она не пожалела? — Что она действительно особенная. А не просто... не просто женщина, которая погладила меня по голове и забыла. Тадеуш долго смотрел на него. Потом встал, подошёл к шкафу, достал пачку печенья и поставил на стол перед Климентом. — Ешь, — сказал он. — Сахар помогает при душевных травмах. Климент взял печенье, посмотрел на него, потом на Тадеуша. — Ты заботишься обо мне, — сказал он. — Даже когда я страдаю от неразделённой любви. — Я забочусь, чтобы ты не наделал глупостей. Климент надкусил печенье и снова уставился в стену. — Сёко, — прошептал он. — Какое имя... — Ешь, — повторил Тадеуш. Они сидели на кухне, ели печенье, пили чай, и Климент время от времени вздыхал так тяжело, что, казалось, стены содрогаются. — Тадек, — сказал он после долгого молчания. — А как ты думаешь, у неё есть парень? — Не знаю. — Муж? — Не знаю. — Дети? — Климент. — Я просто спросил. Интересно же. — Тебе не интересно. Ты должен забыть её. — А если она вдруг позвонит? Скажет, что передумала, что я ей понравился, что она была не права? — Она не позвонит. У неё нет нашего номера. — А если она найдёт? — Как? — Не знаю. Она же врач. Может, у неё есть доступ к базам данных? Она может найти нашу школу, узнать, где мы живём, прийти... — Она не придёт. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты — маленький хорошенький европейский мальчик, а она — японская националистка и шовинистка. Вы несовместимы. Климент закрыл глаза и откинулся на спинку стула. — Ты даже не пытаешься меня утешить, — сказал он. — Я пытаюсь. Я дал тебе печенье. — Печенье не лечит разбитое сердце. — Лечит. Ешь. Климент вздохнул и взял ещё одно печенье. — Знаешь, — сказал он, жуя. — В следующий раз, когда мы пойдём в школу, я надену самое лучшее пальто. И куплю ту шляпу, о которой думал. Фетровую. Как в двадцатые годы. И она увидит меня и поймёт, что ошиблась. — В следующий раз, когда мы пойдём в школу, медкомиссия уже закончится. Ты её не увидишь. — А вдруг она будет там работать? Постоянно? — Вряд ли. Она была подменой. Ты сам слышал: штатный врач уехал в Осаку. — А если она решит остаться? — Климент. — Ладно, ладно. Я просто мечтаю. Можно же помечтать? Тадеуш не ответил. Он смотрел на Климента, который сидел с печеньем в руке и смотрел в окно, на огни ночного Токио, и думал о чём-то своём. — Тадек, — сказал Климент вдруг. — А как ты думаешь, она была бы рада, если бы узнала, что мы шпионы? Ну, не шпионы, а... агенты. Защитники Родины. Тайные герои. — Она бы подумала, что ты сумасшедший. — А если бы поверила? — Она бы подняла панику. Вызвала полицию. И нас бы арестовали. — Ты всё портишь. — Я реалист. Климент доел печенье, отряхнул крошки со стола и поднялся. — Ладно, — сказал он. — Пойду спать. Завтра новый день. Может, завтра я её встречу. — Ты не встретишь. — Может, завтра она позвонит. — Она не позвонит. — Может, завтра я перестану о ней думать. — Вот это возможно, — согласился Тадеуш. Климент пошёл в свою комнату, но на пороге остановился. — Тадек, — сказал он. — А если она вдруг... — Климент. Иди спать. Климент вздохнул и скрылся в своей комнате. Через минуту оттуда донеслось негромкое: — Сёко... Тадеуш покачал головой, убрал печенье, выключил свет и пошёл в свою комнату. Климент не унимался. Он перекочевал из своей комнаты обратно на кухню, на этот раз с одеялом, в которое закутался с видом персонажа Достоевского, готовящегося к смерти. В одной руке он держал кружку с остатками чая, в другой — печенье, которое уже давно превратилось в крошки, но он продолжал его сжимать, словно это было последнее, что связывало его с реальностью. — Тадек, — простонал он, — ты когда-нибудь любил? По-настоящему? Так, чтобы сердце выскакивало из груди, чтобы мир вокруг переставал существовать, чтобы ты готов был пойти на всё ради одного взгляда? Тадеуш сидел за столом с книгой по дифференциальным уравнениям, которую открыл ещё полчаса назад и с тех пор не перевернул ни страницы. Он слушал монологи Климента с терпением, которого сам от себя не ожидал, но чаша терпения медленно, но верно наполнялась. — Я люблю математику, — сухо ответил он. — Она не отвергает. Она либо права, либо нет. И если ты ошибся, это твоя проблема, а не её. — Математика! — Климент вскочил, одеяло сползло на пол, открывая помятую пижаму с оленями. — Ты сравниваешь великое чувство, перед которым трепещут боги, с какими-то сухими цифрами! Сёко — это не уравнение! Это целая вселенная! Это... — Климент. — Что? — Если ты не замолчишь, я применю крайние меры. — Какие ещё крайние меры? Ты что, убьёшь меня? — Климент истерически хохотнул. — Убей! Что мне теперь жизнь без неё? Ты видел её глаза? Ты видел, как она... — Я тебя предупредил, — сказал Тадеуш и медленно, с демонстративной неторопливостью, полез во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула. Климент замер. Его глаза расширились, когда он увидел, что Тадеуш вытащил небольшой пластиковый контейнер. Белый, с синей полоской, который он так старательно прятал в самые недра своего гардероба. Тот самый контейнер, который полковник Соколова вручила ему перед отъездом с напутствием: «На случай, если Климент совсем слетит с катушек». — Тадек, — голос Климента дрогнул. — Что это? — Ты знаешь, что это. — Тадек, не надо. Я серьёзно. Я успокоюсь. Я просто... — Ты просто ноешь уже три часа, — спокойно сказал Тадеуш, вертя контейнер в пальцах. — Ты уже перебрал все стадии принятия неизбежного и вернулся к отрицанию. Медкомиссия закончилась. Женщина тебя отшила. Это не трагедия. Это жизнь. — Но... — Ещё одно слово, — Тадеуш поднял контейнер на уровень глаз, — и я открою. Климент издал звук, который трудно было описать. Не визг, но что-то близкое к нему. Высокое, тонкое, полное неподдельного ужаса. Он отшатнулся к стене, прижавшись к ней спиной, и выставил перед собой руки. — Тадек! Ты с ума сошёл?! Ты не можешь! Ты не имеешь права! Это... это негуманно! Это... это... — Это инструкция, — спокойно ответил Тадеуш. — Если агент теряет контроль над собой и ставит под угрозу операцию, принимаются меры. Ты не знаешь, что это за таблетки? — Знаю! — выкрикнул Климент. — Я знаю! Я видел, что с ними делают! Я в Хабаровске видел! Они... они... — Они не убивают. Просто отключают ту часть мозга, которая отвечает за истерики. На время. Потом ты приходишь в себя и понимаешь, что был неправ. И извиняешься. Климент сглотнул. Его кудри растрепались, глаза были влажными, но не от слёз — от страха. — Ты не сделаешь этого, — прошептал он. — Ты блефуешь. — Хочешь проверить? — Тадеуш поднёс контейнер к крышке. — НЕТ! — взвизгнул Климент, и на этот раз это был именно визг, от которого, казалось, задрожали стёкла. — Я успокоюсь! Я не буду больше ныть! Я буду паинькой! Я... я даже отчёт напишу! Тадеуш замер. Контейнер застыл в его руке. — Отчёт, — повторил он, и в его голосе появилась новая, ледяная нотка. Климент тоже замер. Их взгляды встретились. И оба одновременно поняли одну и ту же ужасную вещь. — Мы не написали отчёт, — сказал Тадеуш. — Мы не написали отчёт, — эхом отозвался Климент. Тишина повисла в кухне, тяжёлая, как свинцовое одеяло. За окном шумел Токио, где-то вдалеке проехала полицейская машина с мигалкой, но здесь, в этой маленькой квартире, время остановилось. — Сколько дней прошло? — спросил Тадеуш голосом, в котором не было ни капли эмоций. — Четыре, — прошептал Климент. — Или пять. Я уже забыл. — Четыре дня. — Тадеуш медленно убрал контейнер обратно в карман. — Полковник ждёт отчёт. Мы должны были отправить его на следующий день. — Мы были заняты! — попытался оправдаться Климент. — У нас была медкомиссия! Потом ты со своим шрамом, я со своей иконой, потом этот фиолетовый бомж, потом я влюбился, потом ты меня пугал таблетками... — Ты влюбился после того, как не написал отчёт, — уточнил Тадеуш. — Это не имеет значения! — Имеет. Потому что сейчас ты будешь писать отчёт. Вместо того чтобы ныть о женщине, которая тебя даже не запомнила. Климент схватился за голову и издал протяжный, мучительный стон. — Нет! Только не сегодня! Я не могу! У меня душевная травма! Я переживаю! Я... — Климент. — Что? — Садись за ноутбук. Или я достану таблетки. Климент посмотрел на карман куртки, где исчез контейнер, потом на Тадеуша, потом на стол, где уже стоял ноутбук, принесённый из комнаты. — Ты УЕБИЩЕ! — сказал он. — Я твой напарник. Это хуже. Садись. Климент, понурив голову, подошёл к столу, сел, открыл ноутбук. Экран засветился, приветствуя его белым полем документа. — С чего начинать? — спросил он жалобно. — С начала. Как всегда. — А если я напишу, что мы влюбились в школьного врача и поэтому не успели? — Я убью тебя раньше, чем таблетки. Климент вздохнул и начал печатать. «16 сентября 2018 года. Отчёт о наблюдении в парке Синдзюку-Гёэн. Исполнители: Климент, Тадеуш...» Он печатал медленно, со вздохами и остановками, но печатал. Тадеуш стоял за его спиной и следил, чтобы текст был деловым, без лишних эмоций. — Убери про «маленьких хорошеньких европейских мальчиков», — сказал он, когда Климент начал описывать медкомиссию. — Это было важное наблюдение! — Это не важно для отчёта. — А что важно? Что я видел её глаза? Что она была прекрасна? — Что она была врачом. Что она осмотрела тебя и не нашла ничего подозрительного. И что она не знает, кто мы на самом деле. Это важно. Климент вздохнул и стёр три строчки любовной лирики. — Ты безжалостен, — сказал он. — Я профессионал. Они работали в тишине. Время от времени Климент бросал взгляд на карман куртки, где лежал контейнер, и снова возвращался к экрану. Тадеуш не отходил, следил за каждым словом, иногда поправлял. — Про битву пиши подробно, — сказал он. — Трёхголовая крыса, таракан, студенты. Все приметы. — И про того, с улыбкой? — Про Махито. Обязательно. Климент печатал, и постепенно слова складывались в картину той ночи. Трёхголовая крыса, вгрызающаяся в плечо девушки с копьём. Розоволосый парень, бросающийся на помощь. Тот, в высоком воротнике, падающий на колени с кровью на губах. И улыбка — эта чудовищная, нечеловеческая улыбка существа по имени Махито. — Мы могли помочь, — сказал Климент, не отрываясь от экрана. — Мы могли, Тадек. У меня были гранаты. Маузер. Моя сила... — Мы сделали то, что должны были. Наблюдали. Докладывали. Это наша работа. — Это трусливая работа. — Это единственная работа, которая позволяет нам быть здесь. Если бы мы вмешались, нас бы раскрыли. Отозвали. И следующая такая тварь могла бы убить ещё больше людей. Потому что мы бы не знали о ней. Климент молчал. Пальцы застыли над клавиатурой. — Я знаю, — сказал он наконец. — Просто... иногда тяжело. — Всегда тяжело. Поэтому пиши. Он продолжил. Страница за страницей, час за часом. Тадеуш поставил чайник, заварил новый чай, поставил кружку рядом с Климентом. Не сказал ни слова, просто поставил. К часу ночи отчёт был готов. Двенадцать страниц. Описание битвы, приметы студентов, предположительная идентификация Махито, список потерь, фотографии с камеры, приложенные отдельным файлом. Климент откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Всё, — сказал он. — Отправляй. Я не могу больше смотреть на этот экран. — Проверь ещё раз, — сказал Тадеуш. — Ошибок нет. — Нет. Всё правильно. Тадеуш сел за ноутбук, пробежался глазами по тексту, поправил пару запятых, добавил гриф секретности и нажал «отправить». Экран погас. — Всё, — сказал он. — Полковник получит утром. Климент сидел с закрытыми глазами. Его дыхание было ровным, и Тадеуш на секунду подумал, что он уснул. — Тадек, — вдруг сказал Климент. — Что? — А таблетки... они правда такие страшные? Тадеуш помолчал. — Ты когда-нибудь видел человека, который их принял? — Видел. В Хабаровске. На испытаниях. Он... он потом неделю не мог говорить. А когда заговорил, всё повторял, что он ничего не помнит. Что в голове пустота. Что ему страшно. — Это была доза для испытаний. В десять раз выше нормы. — А в норме? — В норме ты просто теряешь способность к истерикам на несколько часов. Потом просыпаешься, как ни в чём не бывало. С лёгкой головной болью. Климент открыл глаза и посмотрел на Тадеуша. — Ты бы дал мне их? Тадеуш посмотрел в ответ. Долго. Потом ответил: — Если бы ты реально угрожал операции — дал бы. И ненавидел бы себя за это. Но дал бы. Климент кивнул. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не дал. И за то, что напомнил про отчёт. И за чай. — Чай — это вода с заваркой. Не благодари. — Всё равно спасибо. Климент встал, потянулся, хрустнув суставами. — Пойду спать. Завтра в школу. Опять этот Уй Уй будет на меня смотреть своими глазами. Опять эти девушки будут думать, что мы голуби. Опять... — Опять ты будешь ныть, — закончил Тадеуш. — Иди спать. Климент поплёлся в свою комнату, но на пороге остановился. — Тадек. — Что ещё? — А как ты думаешь, она прочитает отчёт? Ну, Сёко. Ей же, наверное, интересно, кто мы такие. — Она не имеет доступа к нашим отчётам. — А если бы имела? — Тогда она узнала бы, что маленький хорошенький европейский мальчик, который пытался её пригласить на свидание, на самом деле — агент иностранной разведки с тридцатилетним стажем. И что на его спине — православная икона, освящённая в подвалах ФСБ. Климент замер. Потом медленно, очень медленно, на его лице расплылась улыбка. — Это романтично, — сказал он. — Я бы ей понравился ещё больше. — Иди спать, Климент. — Иду, иду. Дверь за ним закрылась. Через минуту оттуда донеслось ровное дыхание — он провалился в сон мгновенно. Тадеуш остался на кухне. Он убрал контейнер в карман, допил чай и долго сидел, глядя в окно на огни ночного Токио. Где-то там, в городе, были те, кого они описывали в отчёте. Студенты, маги, Махито. И женщина, которая не знала, что один из этих странных европейцев уже несколько часов не может уснуть, думая о ней. — Сёко Иэри, — прошептал Тадеуш. — Интересно, кто ты на самом деле? Он выключил свет и пошёл в свою комнату. Завтра будет новый день. Новые уроки. Новые встречи. И, возможно, новые тайны, которые нужно будет заносить в отчёты. Но это будет завтра.