Глава 4. «не Четвертая заповедь. Богу все равно на тебя. Работай, падаль»

      Солнце неприятно бьёт в глаза, прогоняя любой сон, вытаскивая из блаженного отдыха. Сонливость, что заставляет вечно бороться с самим собой за то, чтобы глаза были открытыми. Тело неприятно ломит после ночного бодрствования, отдаваясь ноющей болью в конечностях. Ульвар устал и с великим удовольствием проигнорировал бы своё «дежурство» в наблюдением за паствой на грядках. Но выбор это не то, что было у него или других монахов. За этими несуразными и жалкими маглами, что знали лишь как лелеять свои ничтожные проблемы, надеясь что за них их кто-то решит, надо было присматривать. Особенно сейчас, когда среди стада прячется паршивая овца.       Шумит вода, выплёвываемая краном каким-то урывками. Далекий утробный звук труб, больше похожий на спор двух горных троллей. В Храме Истин всегда были такие недостатки водоснабжения. Холодная вода приносит короткое ощущение бодрости, может на час, может на два, сонливость отойдет в сторону, чтобы потом вновь напасть. Но тяжелая усталость все равно никуда не денется. Как и синяки недосыпа под глазами. Как и какая-то скованность в плечах. Пальцы сжимают раковину до онемения принося устойчивость, закрепляя в этом моменте. В голове неприятно всплыло не столь далекое воспоминание.       — Круцио.              И дальше следует только боль, от которой подгибаются ноги и тебе не остается ничего иного как убожеством корчиться на полу в ожидании конца. Боль проникающая в разум, чтобы породить все эти ощущения, и ещё долго остающаяся внутри, где-то на задворках сознания тихим, но таким тягостным жужжанием. Хочется выть раненым зверем, но силенцио заставляет переживать все в молчаливой агонии лишь усугубляя ситуацию, запирая внутри этого ада, наедине со своим болезненным кошмаром наяву. Кажется, что все твои кости выворачиваются в другую сторону, намереваясь пробить кожу изнутри и проще уже самому свернуть себе шею, чтобы только это не чувствовать. Пальцы вжимаются в пол, ломая ногти, оставляя следы с кровью на досках. Тело будто пожирает огонь Муспельхейма, съедая кожу и мясо слой за слоем, раскаленным воздухом и железом обдавая жертву этого проклятия. Во рту появляется привкус крови, излишняя вязкая влажность. Металлический вкус и теплота, алым открашиваются губы и тяжелые капли падают на пол. В бездне боли, когда она пожирает, перемалывает твое трезвое и гордое сознание, сложно заметить как в попытке сбежать от этой пытки сам себе наносишь травмы. Боль клыками и зубами хищников рвет тебя изнутри. Слишком реальная, что где-то в разуме закрадываются страх, что еще секунду и ты останешься разорванным изнутри телом на чужом полу. Страх перед смертью и робкая надежда, что она произойдет. Слишком холодная и мерзкая мысль, шепчущая слишком трезво для агонизирующего разума, отвратительная для самой сущности тех, кто предпочитает избегать слабости. Надежда, что ты умрёшь как собака, корчась на грязном полу, и эта пытка наконец-то закончится. И Ульвар думал, слышал этот шёпот, желал смерти всем и даже себе. Но Круцио не отпускает сразу и не убивает. Его отголоски идут за тобой по пятам, когда ты находишь в себе силы чтобы поднять и побитым существом уползти зализывать свои раны.       Ульвар встряхивает головой, отмахиваясь от воспоминания, намереваясь похоронить его глубоко в сознание между рецептом зелья от чихания и советами по полёту на метле. Откушенный кончик языка можно легко вылечить. Паршивая овца не сможет бежать и скоро будет найдена. А Мессия… Порой Ульвар думал, что тогда, лет может тридцать назад, Алексис не далеко ушел от истины считая Тёмного лорда не более чем волшебником с нездоровым эго и признаками истерички. Ульвар заглядывает вновь в зеркало перед собой. Отражением смотрит злым хищником, что презирает что-то. Круцио или собственную слабость перед темным заклинанием? Уже неважно. Он пережил своё наказание и утром что-то схожее должны были получить те, кто позволил овце отбиться от стада и узнать одну из тайн Храма Истины. Недовольство монахами и риск, что весь его план разрушится, беспокоит Тома больше, чем что-то иное. По крайней мере так было тогда — где-то ближе к утру, когда Ульвар принес дурную весть.       Яркое солнце над головами, что грело спины через одежду, заставляло щурится, чтобы хоть что-то увидеть. Где-то на горизонте виднелись тяжёлые облака. Еще не тучи, но уже обещавшие своим видом долгожданный очередной дождь. Земля быстро высохла и уже не осталось луж или иных признаков ночной непогоды. Тяжесть воздуха душила, делая кожу липкой, а любое движение тяжелом, как если бы ты пытался идти сквозь реку, борясь со слабым течением, теряя песчаное дно под ногами. Даже птицы не рисковали подниматься в воздух в этот день, разнося по округе песни. Казалось, что быстрых стрекоз, прилетающих с озера, и легких бабочек, намеревающихся врезаться в любого человека, меньше.       Грядки за невысоким деревянным, только номинальным, забором. Немного подсушенные коричневые стебли склоняются к земле. Чуть дальше ярким зеленым цветом поднимаются более живые культуры, увешенные яркими плодами. Работы предстояло не так уж и много, только под жарким солнцем минуты тянулись по ощущениям как часы. Паства тихо выполняла задачи: тут вскопать землю, собирая поспевший картофель, там вырвать портящие весь вид одуванчики. Привычные движения, лишенные хоть какой-то мысли, отточенная домашняя работа и глуповатая улыбка понимающего удовольствия на лицах как у многих домовых эльфов, что не знают иных занятий. Немногим в стороне стояли двое монахов, наблюдая за паствой. Только ни один из них не смотрелся достаточно сочетающимся с фермерской работой. Двое чистокровных волшебников, что когда-то посещая занятия по травологии явно не ждали, что спустя несколько десятков лет будут связаны с грядками. Амбиции вели их долго, но если бы кто-то сказал бы, что приведут их сюда, продолжали бы они следовать? Сложный вопрос, на который нет у них ответа.       Ульвар присматривался к действиям и реакциям, пытаясь понять известно ли им что-то, но эти магглы были такими же как и всегда — убогими в своей глупой вере. Столь же безобидные, как и болгарский перец на кусте, что поднимался из зарослей сорняков.       Люциус с каким-то пренебрежением гордеца, стоял еще на шаг дальше, сложив руки перед собой. Он всегда таким был, еще с Хогвартса, отстраненным, холодным, излишне гордым. Его на грядках представить было еще сложнее, чем нынешнего напарника по исполнению роли надзирателей.       — Ты пропустил собрание. — Тишина рабочего момента прерывается чужим голосом, констатацией факта. Этот разговор должен был случиться, легко было понять это. — Беллатрикс, высказалась в пользу того, что ты не пережил, поэтому не явился.       — Не думаю, что услышал бы что-то новое, — щурясь против солнца, равнодушно отвечает Ульвар. Они уже не на войне против грязнокровок, а значит в собраниях уже нет столько важности.       — Звучишь ты так же плачевно, как и выглядишь.       Отрываясь от созерцания работающей паствы, Ульвар оборачивается к собеседнику, с немым вопросом: «Ты сейчас серьёзно?». Спорить было бесполезно, Ульвар и не стал бы. Спорить с правдой — расписываться в собственной недалёкости. Его голос и правда звучал иначе без кончика языка — более искаженно, глухо, глупо. Молчание заполняет пространство между волшебника. Ульвар закатывает глаза к небу, пытаясь понять, почему его собеседнику не все равно. Пытаясь найти ответ, Ульвар задумывается о другом — достаточно ли он в настроение сейчас, чтобы красиво сформулировать, что это не твоё кентаврье дело.       — Мое состояние не то, чтобы тебя должно волновать. — Отворачиваясь к пастве, Ульвар складывает руки в замок на груди, успокаивая собеседника, чтобы не переводить разговор во что-то острое, — Потом выпью рябиновый отряд. Когда эта падаль закончит со своей работой.       Падаль тем временем продолжает свою тихую работу на благо их общества. Очередное молчание повисает между двумя волшебниками, где каждый сможет размышлять о своем.