Забвение

      Мерцелла отстраненно, ведь происходящее было похоже на кошмарный, тяжелый сон, наблюдала за тем, как личный врач Его Величества осматривал Айена. Проверял пульс, доставал непонятные инструменты, цепляя их к вискам, груди, запястьям, что-то слушал, прописывал в голограмме, напряженно обследуя лежащего.       Айен находился в постели четвертый день и на вид всего лишь безмятежно спал. Однако ни один врач так и не смог объяснить причины того, почему он до сих пор не проснулся.       — Че он так долго пялится? — прошипел дерганый Лайс, не сводя глаз с пожилого человека. Его злость и враждебность она ощущала кожей.       Мерцелла мазнула по острому профилю парня пустым взглядом и вновь посмотрела на Айена — его бледное лицо было почти прозрачным. Словно он — мираж, что вот-вот рассеется. Лежал, даже не шелохнувшись на миг все эти дни. Девушка неосознанно обняла себя за плечи.        Эйнигель, вопреки огромной усталости, молча стояла между двумя братьями и также напряженно следила за врачом. Держала Браннистарха под локоть, успокаивая схожие враждебность и отчаяние, которые проживал супруг. Они все стояли возле длинной стены, как по шеренге, и просто устало ожидали вердикта. Около постели, из последних сил скрывая свое беспокойство, стояли Габбас и Ценнария.        Врач, резко завершив осмотр, хаотичными движениями начал скидывать все приборы в свой металлический чемодан, избегая взглядом родителей Айена.       — Говорите!        Габбас это прекрасно понял; от злобного крика вздрогнули почти все.        — Господин гроссмейстер… — голос медика был нервным, взвинченным. — Мне жаль сообщать вам неутешающие новости, однако после осмотра и ознакомления с результатами других врачей… Физически ваш сын полностью здоров — все показатели в норме. Но его разум…       Он сделал паузу, мучительно подбирая слова под тяжелым, удушающим взглядом отца.       — Ваш сын в коме, но не той, которая понимается привычно. Это абсолютный отказ от внешней стимуляции. Мы вводили нейролептики, пробовали импульсную терапию — мозг наследника поглощает их, как черная дыра. Он не «заснул», господин гроссмейстер. Его разум заперся в структуре собственного сознания. Обычно после такого не просыпаются.       Мерцелла, чем больше слушала врача, тем стремительнее мрачнела. О подобном случае она слышала лишь дважды, и то между медиками идут оживленные дискуссии относительно существования… подобного фактора. Когда человек жив, но его сознание заблокировано. И доподлинно неизвестно, помогли ли тем людям проснуться. То, что об этом говорит врач Сентакса, у которых были самые передовые технологии, пугало. Значит, для него ситуация с Айеном была критической; врать бы он не стал — приказ осмотреть сына гроссмейстера был лично от Автарха.       Однако если она, пока еще не часть семьи, восприняла новость с отторжением и глухой злобой, то никто из Атрау не примет подобные слова.       — Что ты несешь? — Габбас был не просто взбешен; это бессилие, которое пряталось под разрушительным гневом. — Это ваша продвинутая медицина? Ты считаешь нас идиотами?!       — Господин гроссмейстер, прошу не разговаривать… — голос мужчины вмиг стал задрожал.       — Пошел вон!        — Я личный врач Его Величества! — поднял указательный палец для последней бравады.       — Я вырву тебе сердце!        Ценнария моментально схватила за руку своего мужа, а врач поспешно ретировался. Габбас сразу отошел к окну, поворачиваясь к семье спиной.       — Что за чушь?! Что значит мой сын не проснется?!        Это был рев отчаянного человека. В комнате было нечем дышать.       — Покиньте все комнату.        Стальной голос Ценнарии, не отрывающей взгляда от сына, принудил всех беспрекословно идти на выход. Мерцелла оглянулась напоследок, взглянув на такое уже родное лицо, и тихо закрыла за собой дверь.        — Сука! Мразь! Он нарочно не стал лечить брата! — Лайс, как загнанный зверь, ходил по коридору, пока Эйнигель, не показывая слабости, крепко держалась своего мужа. Мерцелла бездумно смотрела под ноги.        Сегодня никто из Атрау не прятал эмоций, не пытался делать вид, будто все под контролем. В глазах Браннистарха, грубого и сурового, плескались боль и страх, которые порождала безысходность. Он моментально взял себя в руки, стоило Эйнигель обхватить живот; обнял за плечо и медленно уводил её прочь.       Когда Мерцелла, ощутив стремительную слабость и нехватку воздуха, попыталась сделать несколько шагов вперед, её повело в сторону. От падения девушку спасла крепкая мужская хватка.       — Давай-давай, подруга, — Мерцелла машинально обхватила рукой его предплечье, когда Лайс поддержал; он поднял её на руки. — И так уже четвертый день тут торчишь, белого света не видишь.        Он отнес девушку в ее спальню — такую чужую и родную одновременно. Аккуратно опустил на постель.       — Мне нечем дышать. Открой, пожалуйста, дверь.       Свежий прохладный воздух обуял тело и ослабил жгуты, стягивающие грудную клетку. Мерцелла рефлекторно повернулась на бок, прижала к себе подушку и, уставившись пустым взглядом в окно, изредка моргала. Лайс обеспокоено смотрел на нее несколько секунд, а затем подцепил лежащий в кресле плед и небрежно накрыл её. Не сказав ни слова, он на удивление тихо покинул спальню девушки.       Слезы безысходности и отчаянного неверия наполнили разноцветные глаза. Мерцелла прикрыла веки и вслушивалась в каждый свой вдох. ***       На второй день Большой Охоты Айена ранили — это были члены Гидры, исполняющие задание Первого. Если бы не подоспевший вовремя Лайс и оказанная им помощь, мужчина бы не выжил. Они в одночасье оказались в поместье, где об Айене позаботились и направили медиков. Мерцелла все это время была рядом — пыталась не вспоминать ни окровавленный обрыв, ни то, как хладнокровно выстрелила в убийцу. Держала крепко за руку своего жениха и отчаянно ждала его пробуждения. По прогнозу врача мужчина должен проснуться через пару часов. Однако, когда ближе к ночи Айен не проснулся, никто не стал беспокоиться — организм восстанавливался.       И наступило утро: Мерцелла, едва проснувшись, сразу встала с кресла и подошла к постели Айена, но мужчина лежал, как изваяние, слишком мирно и безмятежно. Не на шутку перепугавшая девушка опустилась на кровать и, положив руку на грудь, попыталась слегка встряхнуть. Ноль реакции. Обхватила руками лицо, надавила, схватила запястье, чтобы проверить пульс, поднесла палец к носу — Айен дышал. Но не просыпался.        Тревога и липкий, нечеловеческий страх опутали Мерцеллу. Она соскочила с его постели и с грохотом двери побежала в соседнюю комнату, где остановился медик. Терпеливо, с бешено бьющимся сердцем она проследила, как врач снимал показатели, пытался разбудить Айена… и не смог. Тогда Мерцелла сорвалась с места и побежала в противоположное крыло поместья — благо, Нора с Торой уже следовали за ней, а потому сразу подсказали, в какие двери ей стучать.        Консилиум врачей Цереры прибывал к ним в поместье, но все было безрезультатно. Айен, подавая признаки жизни, не просыпался. Его осматривали и медики IV сектора, прибывшие незамедлительно по приказу Аженора, и даже Мейо договорился с отцом и пригласил медиков II сектора. День и ночь врачи кружили над бессознательным Айеном, чье сердце качало кровь, а легкие насыщал кислород. Мужчина не утратил ни одной функции своего тела, будучи абсолютно здоровым, но абсолютно никого не слышал. Тогда Габбас обратился с личной просьбой к Его Величеству — позволить его врачу прибыть к ним в поместье и оказать помощь. Автарх, как ни странно, сразу отдал приказ.       С последним вердиктом умерла всякая надежда. Атрау поднимали все свои связи, искали малейшую зацепку, которая позволит спасти их сына, но никто не знал о таком недуге.       Время в поместье остановилось — казалось, из него ушла и жизнь. В доме практически никто не разговаривал и не садился за общий стол. Семья Атрау продолжала свои дела, покидая дом, уехали Истри… Каждое утро родители Айена проведывали его, а каждый вечер в отчаянии продолжали искать помощь. В день, когда им объяснили, что чем больше Айен не просыпается, тем меньше шансов на его выздоровление, Ценнария провела ночь возле его постели. Мерцелла, которая замерла возле двери Айена глубокой ночью и слышала лишь глухие редкие всхлипы за дверью, не посмела потревожить мать. Ушла к себе.       Сегодня была четвертая ночь, как Айен не просыпался.        Крепкий беспробудный сон до самой ночи не принес облегчения — лишь зияющую пустоту, от которой нигде не найти себе места. Ведомая бессознательным, но крайне настойчивым желанием немедленно проведать Айена, Мерцелла сразу поднялась с постели. Разгладила спутанные волосы и смятые складки платья и направилась к последней двери слева.       Ее встретили привычные тишина, прохлада и мрак. В комнате было настолько темно, что едва различала очертания лежащего на постели мужчины. Эти дни на Церере небо было затянуло свинцовыми тучами, поглощая краски. Мерцелла не спешила нарушать покой, включая свет, поэтому осторожно прошла к кровати, слегка шурша подолом.       Чтобы отслеживать состояние Айена — особенно в случае ухудшения — члены семьи сменяли другого на негласном дежурстве. Он практически никогда не оставался один. Днем это были Мерцелла, Лайс и Эйнигель, а по возвращении домой здесь находились старшие. Поэтому теперь возле кровати Айена находились не только мониторы, но и массивное черное кресло. Пользуясь тем, что пока здесь никого не было, девушка осторожно присела на край постели, боком к спящему, и притихла.       И все же не удержалась — её ладонь нашла его, холодную и мягкую. Мерцелла обхватила его пальцы, оглаживая костяшки, и сквозь тьму пыталась всмотреться в его лицо. Ее сердце словно сжали в кулак, лишая воли.       — Айен… Ты слышишь меня?       И вновь вопрос, на который не будет ответа. Душа металась, подобно загнанной в клетке птице. Она вспоминала каждый связанный с ним момент, как никогда отчетливо видя его льдистые глаза, в которых взгляд при виде нее становился мягче, его невесомые касания, ободряющие улыбки… В голове эхом отдавались его слова:       «Я собираюсь тебе доверять и ожидаю от тебя того же. Что скажешь?»       Кольцо на пальце обожгло. Или это были слезы?..       Напряжение, копившееся изнутри, натягивающее каждый нерв, подобно струне, наконец, отпустило её. Мерцелла тихо, беззвучно плакала, не отпуская его руки. Здесь, когда темнота молча и безоговорочно скрывала любую боль, можно было не притворяться. Мерцелла привязалась к нему, позволила чувствам зародиться в сердце, пойти навстречу. При мысли о том, что она может больше не услышать его голоса, она только сильнее расплакалась.       — Ты ведь сильный… Это не может так закончиться.       Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем к ней пришел сон. Казалось, никто не собирался приходить сюда. Внезапно накатила слабость, пусть и неосознанно продолжала гладить мужскую ладонь. Тишина и прохлада мрачной комнаты медленно окутали Мерцеллу сном…       …она раскрыла глаза и сделала глубокий вдох в толще мутной серебристой воды. Тело парило, словно в невесомости, но на песке стояла удивительно легко. В голове было тихо — ни единой мысли или эмоции; она последовательно огляделась по сторонам и без колебаний направилась вперед. Точно знала, кого должна разглядеть. Вечностью было то хождение или оказалось мгновением, и Мерцелла разглядела высокий силуэт, который безошибочно узнала, — Айен. Она попыталась ускорить шаг, но вода вмиг стала жесткой, удушающей, и ей пришлось проявить смирение. По мере приближения вода становилась чище, а образ — четче. Казалось, Мерцелла вышла в совершенно иное место. «Как комната Ценнарии…» — подумала про себя.        Морское царство принимало мужчину как своего гостя. Айен стоял, подобно изваянию, и стеклянным взглядом смотрел в разбитое зеркало. Его тело опутали причудливые цветы, и непонятно, причиняли ли боль… Лишь подойдя ближе, Мерцелла увидела большие кровавые осколки в груди Айена. Первым же необдуманным порывом она потянула руку туда, чтобы скорее вытащить их, но тонкие изящные стебли вмиг сжали Айена до скрипа ткани. Мужчина, однако, того будто не чувствовал — держал ладони внутренней стороной вверх, и на его руках была кровь.        — Айен… — твердо, но осторожно позвала она.       Он молчал, не шелохнувшись.       — Айен?..       Мужчина, казалось, не видел ее. Или ему не позволяли разглядеть… Мерцелла не видела иного выхода, кроме как схватиться за случайный осколок. Стебли, подобно змеям, вмиг опутали ее руку и выпустили шипы. Безмолвно вскрикнув от чудовищной боли, девушка вопреки всему вытащила осколок из груди Айена. В тот же миг девушку ослепила короткая яркая вспышка… Двадцать два года назад       — Перестань плакать!        Габбас слишком жестко и громко в разговоре с маленьким ребенком крикнул на Айена. Мальчик горько плакал — очень больно упал и разбил себе колено. В отличие от Бранниса в его возрасте, он не отряхнулся и побежал дальше, гонимый безудержной энергией. Айен, напротив, был вдумчив и замкнут, не любил грубой силы и предпочитал опасности обходить стороной. Поэтому, грубо напоровшись на перекладину в тренировочном зале, он не просто ударился головой, но и сильно рассек кожу на ноге. Было так больно, что он громко заплакал.        Габбас был крайне недоволен, однако подошел к сыну сразу; встряхнул его, вынуждая смотреть на себя. Крупные слезы мигом брызнули из глаз, скатываясь по пухлым щекам. Размытый образ отца вмиг обрел свои самые настоящие очертания.       — Ты мужчина, а мужчины слабости не показывают! Что такого случилось, что ты ревешь? Упал — поднимайся и беги дальше, как Браннис! Твои слезы — это позор для мужчины! Немедленно возьми себя в руки!        От грозного, слишком требовательного и властного голоса отца Айен замер. Испугался. Габбас хмуро посмотрел на него, отпуская, а затем молча пошел к аптечке. Мальчик быстро и грубо вытер рукавом слезы и изо всех держался, когда отец, в отличие от мамы, даже не пытался быть нежным и обработал рану. Тогда он бы не смог увидеть, как внимательно Габбас следил за его реакциями и обрабатывал рану дольше положенного. Чтобы не осталось следов.       …острые края осколка жестоко впились в девичью ладонь. Теперь он был орошен её собственной кровью, а она сама — чужими эмоциями. Тяжелыми, вязкими. Потому что обида, злость и ревность лишь крепли, росли, сменяясь калейдоскопом событий, заставляя задыхаться от чужой боли, страха и унижения. Мерцеллу душили его чувства.       Девушка машинально повернулась к зеркалу и сквозь горькие слезы безошибочно определила нужное место для осколка. Поставила его на место, и кровь будто исчезла. Зеркало покрылось тонкой рябью и свечением, за которым завороженно наблюдала.        Однако Айен не видел себя, ослепленный тьмой. Он попытался вырваться из стеблей, чем сильнее вонзал в свою кожу шипы, но Мерцелла, будто с самого начала зная предназначение этих осколков, водила руки по зеркалу, провоцируя все больше свечения. Светлое воспоминание шло бок о бок с этим, тяжелым…       Айен, уже постарше, вынырнул из темной воды и закашлялся, пытаясь убрать с лица налипшие пряди. Параллельно держался на плаву, чувствуя, как иссякают силы. Послышался добродушный смех справа.       — Ну что же ты, Ай-нис, я ведь учил тебя.       Браннистарх в пару мощных движений руками оказался рядом и приподнял брата под коленями, усаживая на сгиб локтя. Айен сразу вцепился в его шею и снова пытался прокашляться, глубоко вдыхая. Мрачные пейзажи курорта, прохлада ветра, влага на коже — все ощущалось особенно четко. Он безошибочно увидел точку, где располагалась семья; Лайс усиленно строил кривой замок на мокром песке. Его привлек добрый голос брата:       — Когда волна идет на тебя, ты должен приподняться, иначе она ударит, а ты будешь весь в соплях, как сейчас. Ну!       Он снова засмеялся, пытаясь встретиться взглядом с Айеном. Сразу понял причину, по которой тот, сжавшись, смотрел в сторону.       — Эй… — он растормошил его, крепче прижимая к себе. — Ну, Ай-нис! Попробуй еще раз. Все нормально. Я придержу тебя.       И практически сразу к ним подкралась большая волна — Браннис с ним на руках приподнялся, позволяя контролируемой стихии идти дальше, к берегу. И рассмеялся.       — Видишь? Вот так и плавай.       — Я хотел нырнуть под воду… — признался, будто в чем-то унизительном, младший.       — Так, значит? Ну тогда с этого и надо было начинать. Сейчас будем учиться.       — У меня не получается.       Браннис потрепал его по макушке.       — Со мной у тебя все получится, братец.       …Айен успокоился. Порез, оставшийся от осколка, затянулся. Мужчина не верящим взглядом посмотрел на себя в отражении — туда, где больше не болело. И по его светлым глазам Мерцелла поняла: он вспомнил. Она разогнала руками его тьму, в которой скрывалось настоящее. Не искаженное и ставшее губительным для человеческого сердца, а то, что должно было, переплетаясь, делать это сердце целостным.       Мерцелла словно была Айеном. Чувствовала, как теперь счастье и тепло переполняли его сердце, позволяла воспоминаниям уносить её все дальше и дальше, всматриваясь в теперь уже чистое зеркало. Браннис обучал его новому приему в бою, Браннис поддерживал перед демонстрационным боем, Браннис знакомил его с новым миром, Браннис громко ругался… и всегда был рядом. И Айен это отчетливо понимал.       Опорой, что всегда удерживала его на ногах, был старший брат. И благодаря нему он смог разглядеть в этом зеркале собственное отражение.       Она не успела оглянуться на мужчину — очертания начали теряться…       Мерцелла проснулась от ощущения грубых пальцев на своем плече. Раскрыв глаза, она увидела перед собой Бранниса; он слегка тормошил её плечо. В его взгляде, хоть и по-прежнему строгом, теплилась признательность.       — Ты так себе шею свернешь, Мерцелла. Иди лучше нормально ляг у себя. Я сменю тебя.       Ничего не понимающая девушка растеряно оглянулась; та же комната, но уже легкий приглушенный свет, мирно спящий Айен. Машинально закивала головой, пытаясь привстать. Браннис придержал её под локоть.        — Были изменения?        — Нет…        Мужчина мрачно кивнул. Ноги сами унесли девушку прочь из этой спальни, на крышу. Обжечься о ледяной ночной воздух, отпустить все чувства, что только что прожила. Всматриваясь в черное небо, Мерцелла долго не могла прийти в себя. ***       Мерцелла весь день не выходила из библиотеки, но это не принесло ей результатов. Ничего связанного на тему того, что она видела во сне, не было. Только уверенность в том, что ни с кем это она обсуждать не станет. Даже с Лайсом.       Девушка, вопреки своей воле, стала свидетелем сокровенного и глубоко личного. Она никогда не была сентиментальной и не предавалась излишним размышлениям, проработке чувств, ведь все казалось умеренным, упорядоченным. Не было ничего, что могло бы стать для нее таким же осколком. Но чужие чувства захватили. Они стали частью её собственных. И, кажется, Айен действительно стал заложником собственного разума. И раз она смогла увидеть это и протянуть ему руку, тогда сделает это вновь.       Мерцелла вытащит все эти осколки.       Полагая, что сработало её касание, она долго сидела, держа руку мужчины. Однако в течение дня, как бы ни старалась, не получилось. На пару часов её сменила Эйнигель, пока Шай спал, а затем вечером пришел Габбас.       Уже глубокой ночью, когда отец покинул комнату, Мерцелла сразу вернулась. Теперь должно было сработать?.. Присела на постели, придвинувшись неосознанно ближе, и обхватила его ладонь. Позволила себе коснуться лица, провести пальцами по волосам…       — Впусти меня, Айен. Разве не ты обещал доверять?..       Много прошло времени, что казалось вечностью, как Мерцеллу потянуло в сон…       …на этот раз вода не была такой мутной. Она стояла на том же месте, где ничего не изменилось. Только взгляд Айена, прежде стеклянный и отчужденный, искрил упрямством и болью. Он по-прежнему молчал; опутавшие стебли не позволяли ему даже шелохнуться. Мерцелла долго рассматривала его лицо — бледное, усталое, опечаленное, — прежде чем набраться смелости озвучить свои мысли.       — Ты… ты не хочешь просыпаться из-за этих осколков?       Айен устало усмехнулся — едва заметно, смотря куда-то сквозь.       — Я не могу.       Он был крайне недоволен, но притом будто отчаянно желал, чтобы наконец кто-то — а может, именно она — увидел то, что творилось в его сердце. То, что не давало ему спокойно вздохнуть. То, что он не мог вытащить сам.       Мерцелла молча кивнула. Ее предположение оказалось верным, хотя казалось, она просто сходила с ума. Тяжелая, горькая, непомерная для души ноша стала Айену невыносимой, и его сознание оказалось здесь. В ловушке собственных эмоций, которых он избегал всю свою сознательную жизнь.       — Тебе… хоть немного стало легче, Айен?       Вместо ответа он прикрыл глаза.       — Тогда… раз ты впустил меня… я помогу.       Рука сама потянулась к самому кривому и тонкому осколку, вонзившемуся в самое сердце. Стоило ей коснуться его, как стебли сжались, начиная душить Айена. Он же, устремив пугающий своей пустотой взгляд прямо на нее, вмиг попытался убрать ее руку, но стебли выпустили шипы.       — Не надо…       Было больно и самой Мерцелле. Для того, чтобы вытащить этот осколок, ей пришлось обхватить его ладонью — края вмиг разрезали нежную кожу, — тянуть изо всех сил, превозмогая чудовищную боль. Хлынувшая кровь вмиг стала черной, вязкой, будто стремилась въестся под кожу.       Слезы брызнули из глаз у обоих. Тонкие струйки темной крови потекли изо рта мужчины, стоило ему попытаться хрипло проговорить:       — Не надо…       Но Мерцелла, крепко зажмурившись, лишь крепче обхватила осколок и буквально вырвала его из сердца Айена. В этот раз не было вспышки — только потеряв сознание, она смогла увидеть отрывок прошлого… Пятнадцать лет назад       Лайс его раздражал. Айен всем сердцем ненавидел его — такого особенного, исключительного, безусловно любимого. Каждый шаг младшего брата позади вызывал в нем злобу — эта охота должна была быть только его и отца. И то, как нагло своим внезапным появлением Лайс нарушил эту идиллию, а Габбас ни сказал ничего против, вызывало только жгучую обиду. Которую, конечно, внешне он никогда и ни за что не покажет, потому как отец засчитает это очередной слабостью Айена. Поэтому, крепче обхватив руками увесистый арбалет, мальчик поспешил догнать отца. Он — будущий воин, который должен соответствовать отцу, а не присматривать за абсолютно не воспитанным братом. Даже если того проглотит шипохвост, ему будет все равно.       Они выследили жертву и начали погоню. Айен уже не в первый раз видел его — как-то Браннис в одиночку сумел в свои тринадцать одолеть чудовище — и сейчас не был удивлен. Только вот для Лайса это зрелище было в новинку. Старший обладал уже достаточной концентрацией и выдержкой, чтобы знать, когда стрелять; младший, слишком взбудораженный и предвкушающий борьбу, резко дернулся, выставив арбалет. И совсем не вовремя.       Громкий выстрел рассек тишину со свистом пролетающей стрелы: Айен обернулся, моментально оценив ситуацию, и выставил правую руку, ни на миг не забывая наказ отца. Однако стрелу поймать не успел — она прошла ладонь насквозь, не сразу обозначая боль.       Айен вскрикнул, но тут же плотно сжал челюсти. Болевой шок накрыл сразу, подобно огромной волне: его бросило в жар, сердце застучало так сильно, что спирало дыхание, по телу пошла судорога. Мальчик не мог плакать — он словно остался в вакууме.       Габбас моментально обернулся на сыновей. Секунда промедления, и мужчина стремительно настиг хищника и убил его. Сразу прибежал к детям: дрожащему в прострации Айену на земле и такому же Лайсу, который молча плакал, выронив арбалет. По их виду и широко распахнутым от ужаса глазам младшего он все понял.       — ЛАЙС!        — Я не хотел…       …осколок рассек тонкую кожу на ладони. Густая кровь, подобно извивающим руку змеям, стекала от запястья к предплечью; ее было так много, что начинало мутить.       Поймала взглядом Айена — он дрожал, широко раскрыв рот, словно Мерцелла только что обнажила его душу, оставив вместо осколка зияющую пустоту. Айен не знал, как жить без этих чувств, а потому утрата заставила его проливать горькие слезы.       Сквозь боль и плотно стиснутые челюсти она с трудом встала на ноги и поспешила вернуть осколок на место, которое безошибочно нашла. Глухо всхлипывая, будто собственное сердце изрешетили, не оставив и живого места, она терла другой ладонью этот осколок, пока из него не пошло тусклое свечение…       Скоро состоится первый демонстрационный бой Алластрия Атрау. Даже за кулисами был слышен масштаб предстоящего зрелища — Арена гудела от возбужденных зрителей.       Лайс, покручивая сжатыми в кулак руками, разминался и бездумно смотрел в пол. Его поддержали все, кроме Айена. Но он не злился на брата — напротив, все прекрасно понимал. Прошло уже несколько лет, и тот возмужал, по-настоящему повзрослел, уже год руководя теневым сектором. Недовольное подростковое лицо стало совсем серьезным, тяжелым под грузом ответственности и обретенной власти. Айен и вовсе отстранился, но вместе с тем будто… отпустил пережитое? Лайс даже не пытался разбираться в чувствах брата — гиблое было дело. Но уже очень, очень давно он не чувствовал ни обиды, ни разочарования — Айен не копался в прошлом и не занимался самобичеванием. Лайс мысленно был с этим согласен и, повзрослев сам, видел в брате авторитет. По-настоящему уважал его. На сближение, какое было у Айена и Бранниса, он не рассчитывал. Для этого Лайс был слишком уж неудобным.       Поэтому, не получив ни слов поддержки, ни ободрения от второго брата, младший не расстроился. Вскоре волнение и страх облажаться вытеснил любые мысли. Пытаясь взять себя в руки, Лайс принялся в очередной раз проверять клинки…       …Айен долго стоял возле арки, по ту сторону которой находился его младший брат. В груди плескались противоречивые чувства. Желание поддержать и защитить. Гордость и беспокойство. Вина и, быть может, немного сочувствия. Едва ли обида и злость были среди них.       С уверенностью заглянув вглубь себя и встретившись со своей теневой стороной, которая сидела тихо, не смея покушаться на братскую любовь, ведь Лайс для Айена был неприкосновенен, парень прошел внутрь.       Младший сразу же обернулся на звук. Удивление блестело в больших глазах, но он не подал виду — поджал губы, принимая непринужденный вид. Прикусил язык, чтобы не сказать колкость. Казалось, даже воздух был наэлектризован неловкостью.       Старший подошел ближе. Юношеская бравада Лайса и его демонстративная уверенность таяли, как бы тот ни храбрился. Он волновался. Кому, как ни Айену, знать об этом. Для отца любое достижение будет самим собой разумеющимся, а разве не хотелось бы впечатлить? Он сможет показать значительный результат после Бранниса? Но Лайс скорее откусит себе язык, чем скажет Айену об этом вслух. Тем более что…       Молодой человек положил руку на плечо брата и с силой похлопал, глядя в глаза. Лайс вздрогнул.       — Ты справишься.       Сдержанно и так спокойно. Лайс сохранял невозмутимое выражение лица, но глаза выдавали — поддержка старшего брата сейчас была очень нужна. Айен не уводил взгляда, не сомневался. Будто бы так передавал свое настроение, разгоняя сомнения.       Лайс, к такому совсем не привыкший, вздернул верхнюю губу и отвернул голову. Как можно увереннее сказал:       — Справлюсь конечно.       Пол арены слишком заинтересовал Лайса; или это были носки его ботинок... Неожиданно Айен сильнее стиснул его плечи двумя руками, вынуждая посмотреть на себя.       — Не оглядывайся. Ни на отца, ни на нас. Будь уверен сам по себе.       Лайс, притихший, кивнул.       Только они знали, что это были не просто слова. Это начало их нового, общего пути. Сближения двух братьев, которые оставят свои темные стороны и порожденные отцом страхи. Путь, на котором ни один не позволит кому-либо обидеть другого. Навредить. И на котором они всегда будут рядом.       Лайс крепко обнял Айена. На одну долгую, сокровенную секунду, ощущая железную хватку на спине в ответ.       Айен, разорвав объятия, медленно кивнул и молча покинул арку. К семье присоединился последним. Не обращая внимания на выразительный взгляд и теплую улыбку Бранниса, виноватый и нежный — Ценнарии.       Это был последний раз, когда ему интересен бой.       …из пучины воспоминания ее вырвал глубокий, отчаянный вдох Айена. Он жадно хватал ртом воздух, будто смог задышать только сейчас, когда рана затянулась. Из широко раскрытых глаз текли крупные слезы, подобно россыпи серебра, а цветы на нем стремительно расцветали от каждой капли слез.       Нечто глубинное, трепетное и по-настоящему сильное опутало его сердце. Мерцелла чувствовала то же самое, потому что вновь была самим Айеном. И снова, подобно метко выпущенной стреле, проносились воспоминания, фрагменты некогда целого мира, в котором он оставлял частичку себя.       Айен всегда был рядом для своего младшего брата — Лайсу нужна помощь, Лайс потащил его на совершенно не соответствующий вкусам Айена концерт, Лайс учится от Айена новому приему, Лайс идет действовать на нервы старшему брату, Лайс получает безоговорочную протекцию старшего брата от отца. И каждое воспоминание оплетено тихим, но твердым чувством — пока рядом есть Айен, Лайс в безопасности.       Взгляд Айена приобрел удивительную осознанность. В воде появились первые проблески света…       — Эй, Мерцелла! Давай же, просыпайся!       Сквозь пелену слез перед глазами она увидела ошарашенное лицо Лайса. Только мгновения спустя он позволил себе громко выдохнуть, осознав, что это был просто кошмар Мерцеллы.       Едва девушка попыталась встать, он сразу помог ей — ноги затекли от столь длительного положения в одной позе. Она обессилено упала в рядом стоящее кресло, прикрыв глаза ладонью.       — Ты так ревела… Охренеть, Мерцелла… Я думал, он…       Лайс, вновь обеспокоено взглянув на брата, шумно вздохнул и опустился на постель почти на самом краю. Опираясь локтями о бедра, он спрятал лицо в ладонях, а затем нервно растер скулы.       — Клянусь, сойду с ума. Это все какой-то чудовищный сон.       Мерцелла исподтишка наблюдала за парнем, чувствуя, как нещадно ноет сердце. Она по-прежнему с трудом возвращалась в действительность, пытаясь переварить все происходящее.       — А если это моя вина?       В голосе молодого человека слышался такой надрыв, что она с трудом сдержала горькие слезы. Сглотнув, тихо сказала:       — О чем ты…       — Я мог оказать ему не правильную помощь. Может, из-за моих действий он сейчас… такой.       Девушка поджала губы. Взяла большую паузу, прежде чем ответить. Она чувствовала, знала, что в беспокойстве Лайса было совсем иное.       — Нет, врачи бы увидели. Ты здесь ни при чем.       — Да, конечно… Что я несу…       Ей срочно нужен был воздух. Медленно поднявшись с кресла, она сказала:       — Я пойду.       — Отдохни, Мерцелла. Я буду здесь. ***       Снова ночь и такой же мирно спящий Айен, с которым ее отныне навсегда связывала душевная связь. В этот раз Мерцелла сама набиралась смелости, потому что, кажется, пришла очередь увидеть осколки с его родителями. Самой тяжелой и самой значимой связью, существующей когда-либо.       Девушка по привычке обхватила обоими руками ладонь Айена и постаралась отвлечься от всего. Неосознанно прилегла рядом, позволяя прохладе усыпить ее…       …на этот раз Айен встретил ее с улыбкой. В его груди блестели лишь три осколка, отражаясь искрами в зеркале. На этот раз Мерцелла увидела самый маленький из них, который, однако, не кровоточил.       — Мама?.. — спросила спокойно.       Мужчина кивнул.       — Я могу ее понять, — тихо добавил.       — Понять… — аккуратно вытащила осколок. — Но не принять, да?       Айен печально поджал губы. Мерцелла без боли или удушающей тяжести поднесла осколок к зеркалу и вернула его на место. Долгое время ничего не менялось. Девушка могла только чувствовать.       Молчаливое несогласие Айена, жгучую, подавленную обиду, юношескую ревность, недостаток внимания, одиночество. Эти чувства не были яркими и не обжигали, но обвивали сердце юноши так же, как те красивые цветы, и иногда перекрывали кислород. Здесь, в этом месте, разум Айена не мог одерживать победу, а потому обнажал все сокрытое и глубоко погребенное.       Поэтому, когда мужчина перестал сопротивляться, воспоминание впустило Мерцеллу в прошлое… Десять лет назад       Айен никогда лишний раз не беспокоил Ценнарию. Он видел, как много у нее было забот по мере взросления Лайса, видел, как много вопросов она решала сообща с Браннисом, пропадая в делах. Айен не нуждался в излишнем внимании и никогда не требовал его, разбираясь в своих вопросах самостоятельно. Однако с тихим чувством собственничества он берег те редкие дни, когда Ценнария, отвлекаясь от долга и работы, проводила время с ним. С Айеном.       Женщина никогда не говорила этого вслух, подтверждение не ждал и он сам — они понимали друг друга лучше, чем кто-либо другой, а потому с самого начала их взаимоотношений нашли общий язык. Иногда все их время занимала молчаливая прогулка по городу — Айен был рад этому, зная, что такие моменты лишь объединяли их. В этот раз она предложила им сходить на представление. Айен, конечно, не сильно жаловал подобное, но Ценнарии, кроме него, компанию бы точно никто не составил. До этого они могут пойти в ресторан… Или заглянуть на ту новую выставку…       Сын ждал ее достаточно, зная, что она спустится за ним сама. Прошел не один час, прежде чем он начал напрягаться. Очевидно, были какие-то неотложные дела. Айен терпеливо перебирал бумаги, даже навел порядок на рабочем столе, но Ценнария все не приходила.       Едва подойдя к двери, намереваясь самому пойти за матерью, он услышал смех. Ее и Лайса. Кажется, она была в его комнате, а брат что-то показывал ей. Жгучая обида заставила его остановиться, пройти к столу и засечь время. Не специально, так по-детски, но искренне. Прошло около получаса — мерещились ему отголоски смеха или нет, но Ценнария не пришла.       Единственное правильное, что сделал тогда Айен для себя, — это отпустил ситуацию. Он запихал собственные чувства в излюбленную им тьму, где заставлял их раствориться, а сам вернулся к делам. Выпрашивать внимания он не станет. И все-таки червоточиной зудела мысль, что мама обещала.       Когда он вышел в коридор, чтобы пройти на кухню и самому заварить себе чай, на пути ему встретились Нора с Торой. Они же сообщили, что Ценнария срочно уехала с Браннистархом по какому-то неотложному делу. Его, опять-таки, мать даже не оповестила.       Когда Ценнария вернулась домой, еще было время для того, чтобы вместе вернуться в город. Пусть и позднее время, уже трудная для полета дорога. Но женщина торопилась к Айену, поднимаясь по лестнице к нему. Мягко открыла дверь.       Он лежал к ней спиной на кровати, слегка согнув колени; в комнате был приглушен свет. Все говорило о том, что он спал. Ценнария не подошла к нему и не проверила — иначе бы увидела стеклянный, отчужденный взгляд, бездумно смотрящий сквозь окна. Надеялся ли он, что мама подойдет? Конечно. Не станет скрывать. Но она не подошла. Ценнария тихо закрыла за собой дверь и ушла…       …Мерцелла бесшумно заплакала, держа ладони Айена в своих. Сердце набухало от чужой искренней обиды и не высказанных чувств. Но отражение стало как никогда четким — в нем Айен так же, как и она, плакал. Так выходили все те чувства, что годами гнили в сердце.       Она молча подошла к зеркалу, вернула осколок, и свечение не заставило себя ждать. Оно было настолько ярким и искрящимся, что мужчина засветился изнутри…       Было плохо настолько, что Айена лихорадило. Цифры в отчетах скакали так, словно их можно было поймать рукой. На дрожащих ногах он с трудом поднялся с кресла и, сделав пару пьяных шагов, завалился на постель.       Это была уже глубокая, абсолютно безмолвная ночь. Осознание того, что он даже не выйдет из комнаты, было как нельзя отчетливым. Но кажется, молодой человек уже был готов отойти в мир иной. За свои годы лишь пару раз он простывал настолько сильно, но примерная инструкция в голове была: закинуться таблетками, пойти выпить что-нибудь горячее. Ни на одно, ни на второе совершенно не было никаких сил. Просто лежать, закрыв глаза, и терпеть ломоту в теле и подобие агонии в голове.       Айен знал — никто не придет. Никто не заметил его состояния вечером, а значит, никто не проверит его сейчас. Он всегда справлялся сам, поэтому сейчас нужно лишь постараться встать.       Неизвестно, сколько прошло времени, когда сквозь марево Айен почувствовал касание ледяной ладони на лбу, что-то бессвязно бормоча. Следом на лоб легла такая же тряпка, вызывая еще большую дрожь. А потом вмиг одеяло вырвали, и он буквально оказался на чудовищном морозе. Сквозь плотно стиснутые челюсти юноша с трудом раскрыл глаза — в размытом силуэте безошибочно определил мать. Она, окинув его строгим, но полным сострадания взглядом, тихо сказала:       — Вроде умный, сообразительный парень. Как можно было на Сильване элементарно не подумать о теплой одежде?..       Айен вымученно улыбнулся.       — Что ты здесь делаешь?       Ценнария отложила одеяло в сторону и подставила поднос.       — Я приготовила тебе отвар. Он поможет.       Парень открыл глаза. На это мать только ухмыльнулась.       — Покажи мне хотя бы одного ребенка, которому удалось провести мать.       Айен действительно недомогал, но поспешил скрыться в спальне, сославшись на важные дела. Поскольку и так вернулся после ужина, то никого в течение вечера и не видел.       Немного помолчав, она сказала:       — Тебе придется лечь нормально. И сними эту кофту.       Айен с мамой не спорил. Было неловко показывать слабость.       — Давай, до дна, — Ценнария уже протягивала ему чашу с темной жижей.       — Это то… то самое, что ли… — нахмурился.       Ядреный, совершенно отвратительный на вкус отвар, который использовался только в критических случаях. Например, когда Айен испытывал болевой шок после простреленной ладони. Или когда нужно срочно встряхнуть организм.       — Да. И, как видишь, жизнь тебя не научила ничему. Пей.       Вместо того, чтобы раскрыть рот, он только поморщился. Прямо как тогда.       — Айен, — нежный голос матери вмиг стал стальным.       — Все, все, — вымученно усмехнулся. — Так точно.       И машинально взял чашу и выпил до самого дна. Через пару минут уже порывался встать, чтобы вернуться за стол.       — Ты куда собрался? — Ценнария выгнула бровь; ее мимика была идентичной его.       — Это отчет. Надо сделать.       — Я сделаю.       — Но…       — Я сделаю. Что за отцовская манера… — женщина поднялась с постели и пошла к столу.       — Отец говорит, что это твоя манера.       — А ты меньше его слушай, — насмешливо ответила; стул заскрипел по полу. — Да уж, давно я эти столбцы не считала…       Спальня погрузилась в тишину.       Ценнария каждые полчаса подходила и проверяла его температуру. Он ощущал ее нежные ладони на своем лице, в волосах. Но простуда не позволяла даже раскрыть глаз. Иногда, сквозь пелену жара, Айен видел, как сосредоточенно читала документы мама, считала цифры, сводила их, делая всю работу за него.       Женщина, кажется, давала ему еще какое-то лекарство, меняла компрессы, заставляла что-то пить до тех пор, пока он крепко не уснул.       На утро матери уже не было в спальне. Ему было значительно лучше. На столе лежал готовый свод документов и отчет.       …солнце в толще воды искрилось так, что, едва раскрыв глаза, Мерцелла прищурилась. В зеркале оставалось лишь две пустоты. Однако даже без них оно сверкало, отражая мягкую улыбку Айена. Девушка обернулась.       Цветы, оплетавшие его, были невероятно красивыми, яркими. Айен дышал спокойно, ровно; вернулся здоровый румянец, блеск в глазах.       Мерцелле не нужно было видеть — материнская любовь окутала ее саму, проходила, подобно красной нити, через всю жизнь Айена, пусть и где-то была совсем не видимой. Ценнария всегда была за спиной своего сына и очень старалась быть для него хорошей матерью. И Мерцелла знала — любовь Айена к матери искренняя, светлая. Не затуманенная чужими чувствами и эмоциями.       — Она очень за тебя переживает… — произнесла тихо, как самое сокровенное.       Айен печально улыбнулся и прикрыл глаза. Воды медленно разделяли их…       — Мерцелла…       Она раскрыла глаза — в этот раз прикосновение к ней было мягким, нежным. Ценнария, склонившись над ней, сочувственно смотрела на нее.       — Ступай к себе, отдохни. Я побуду здесь.       Мерцелла, чье сердце переполнилось болью, ведь для нее мама имела такое же значение, как для Айена, заплакала. В свете настольной лампы это было отчетливо видно. Ценнария расценила их по-своему — выдержав неловкую паузу, печально улыбнулась и ненавязчиво притянула её к себе, обнимая.       — Не переживай, Мерцелла. Мой сын силен — я уверена, он скоро придет в себя.       Все, что она могла сделать, — это бездумно кивать в ответ, прикусив руку. Мерцелла схватилась за это объятие, как за единственную опору. Она ощутила как нельзя отчетливо, будто это Айен обнимал свою маму, и питалась той любовью, которую она дарила сыновьям без остатка. Ощутила отголоски вины, печали и страха — на этот раз они принадлежали Ценнарии. Совсем растрогалась.       — Я надеюсь, Айен слышит нас всех. Знает, что мы ждём его.       Мерцелла произнесла это вслух специально, зная, что он действительно все слышит.       — Он слышит, я уверена. Поэтому мы должны оставаться стойкими.       Женщина мягко накрыла ее плечо, несильно сжимая, и прошла к креслу. ***       Мерцелла сидела уже долгое время в кресле, отстраненно глядя на Айена, и неловко мяла пальцы. Если видения относились к каждому члену семьи, значит, сегодня очередь отца. И до всего произошедшего девушка понимала, насколько неоднозначными и тяжелыми были… их взаимоотношения. После увиденного ею в осколках — самого сокровенного, личного, уязвимого — Мерцелла должна была коснуться наиболее кровоточащего места. Гнойного, причиняющего боль такую, что она стала перманентной.       Айен должен будет перечитать тяжелые страницы прошлого еще раз, чтобы потом увидеть в них свет. Это девушка представляла с трудом… Образ Габбаса Атрау для нее противоречив и слишком тяжел, чтобы делать какие-либо однозначные выводы. Там, где Габбас груб и суров, строит для своей супруги комнату ее несбыточной мечты. Там, где отец жестоко обесценивает и тем самым унижает своего сына, готов возложить на алтарь свою жизнь ради него. Там, где его самодурство и непомерные амбиции, желание дать своей семье все.       Мерцелла знала одно — судить этого мужчину, чья жизнь была лишь отражением его системы координат, она не могла. И не хотела так поступать — брать ту ответственность, и доли которой бы не осилила, став им самим. Поэтому все, что она желала сделать, — это помочь Айену взглянуть на своего отца по-другому. Без сомнений, решение о назначении прим-доминусом не его лишь глубже всадило этот острый осколок. Всем сердцем Мерцелла не желала, чтобы это наложило свой отпечаток на дальнейшую жизнь Айена.       Девушка, предварительно придвинув кресло как можно ближе — не рискнула ложиться рядом, зная, что по пробуждении увидит Габбаса, — обхватила мужскую ладонь и, немного наклонившись вперед, начала думать о семье Атрау.       На этот раз ее не заставили ждать…       …Мерцелла встретила ясный взгляд Айена, в чьих бездонных глазах бликами играло солнце. Мужчина мягко улыбнулся, спокойно дыша.       — Пора знакомиться с твоим отцом? — с печальной, но теплой улыбкой.       Айен, прикрыв глаза, кивнул, а затем улыбнулся в ответ. Мерцелла еще раз убедилась, что он готов осознанно впустить ее еще дальше, гуляющую по страницам израненной души, и мужчина, не отводя взгляда, ответил без слов.       Этот осколок был воткнут глубже остальных. Казалось, сама рука Габбаса оставила его здесь, намертво приковывая, словно напоминание на всю жизнь, — Мерцелла не с первой попытки сумела даже сдвинуть его с места. Кровь хлынула с раны, на этот раз такая же черная и вязкая, какой была с Лайсом. Лицо Айена исказилось от боли, как и потекли слезы — темные, затопившие глазное яблоко, лишающие зрения.       Руки мужчины задрожали. Она стремительно, превозмогая свои силы, вытащила осколок, вцепившись в ладонь Айена, закрытую перчаткой. Быстро повернулась к зеркалу, пытаясь вернуть осколок на место, но некогда гладкая поверхность вдруг начала покрываться трещинами, из которых стекало нечто темное и черное. Словно стремилось затопить зеркало.       Далеко не с первой попытки она сумела вставить осколок, но даже после этого ничего не прекратилось. Тогда Мерцелла спешно схватила ладони Айена в свои.       — Я не вижу себя, — обреченно сказал. — И тебя. Здесь никого нет.       — Я здесь, Айен! — ее голос дрожал от безысходности. — Я стою прямо напротив тебя, услышь меня!.. Четыре года назад       Сегодня вечером Дом Атрау праздновал свою очередную победу. Роскошно накрытый стол, как никогда особенно довольный отец, вся семья в сборе. Айен, виновник торжества, в очередной раз не просто защитивший семью, но и выведший ее на новый уровень, пришел позже остальных — приехал с дороги. Поэтому, извинившись, направился к себе. Его присутствие или отсутствие все равно не играло особой роли.       Закрыв за собой дверь, он прислонился к ней спиной и раздраженно пытался оттянуть ворот одежды. Тело покрылось зудом, заставляя цепляться за шею, растирать кожу, будто это могло дать нужный глоток воздуха.       Упрямо оттолкнулся и прошел в комнату. Взгляд зацепил графин воды; ноги, вмиг ставшие ватными, не слушались — пьяной походкой он прошел к прикроватной тумбе. Поморщился от головной боли, ведь она преследовала его с той самой минуты, как он выстрелил в своего лучшего друга. Обхватил ручку графина, даже поднял стакан, но уже не увидел и не услышал то, как хрусталь разбился со звоном.       Комната потеряла свои очертания. Айен, жадно глотая воздух, попытался сделать пару шагов, но запнулся о собственные ноги и грузно свалился на пол. Словно не замечая своего состояния, пытался сделать хотя бы вдох и одновременно встать, но стал заложником сознания. Он потерял то, где сейчас находился.       Айен убил предателя Дома, вероломно продающего данные врагам, ведь таковы были условия сделки. Айен Атрау никогда не пойдет против своей семьи, и Габбас это знал. Равно и то, что этот парень был близким человеком для его родного сына. Только Габбасу был важен результат. Ведь Айен — всего лишь инструмент. Верный, методичный, эффективный. И когда он вернулся домой, отец с довольной ухмылкой поднял за своего сына бокал вина.       Донесся звонкий смех и многоголосие семьи, а следом — звон бокалов. Айен, задыхаясь, упрямо цеплялся за постель, лишь бы встать на ноги. То, что он так упорно давил в себе, заставило вырвать. От шума в ушах, казалось, парень оглох. Однако это все не имело смысла — ни его чувства, ни его наивные мысли о собственной важности перед отцом. Ведь он до последнего — украдкой, едва позволяя себе — надеялся на то, что Габбас найдет выход. Габбас не продаст сердце сына.       Умывшись дрожащими руками и сменив пропахшую кровью одежду, Айен спустился к семье. На его стеклянный взгляд и мертвенно-бледную кожу, как и всегда, никто и не обратил внимания.       Ничего не изменилось — все по-прежнему затапливали темные воды.       — Я никогда не был нужен своему отцу. Есть Браннис, есть Лайс. Зачем мне… быть.       Мерцелла догадывалась, что будет тяжело, но никак не ожидала собственных слез здесь, в этом мире грез, и того, что ей самой будет настолько плохо. Она кинулась хаотично водить по зеркалу руками, пытаясь добиться того свечения, что ознаменует хорошее воспоминание для Айена. И долго, слишком долго пыталась того добиться.       Неужели Габбас не взрастил в сердце среднего сына даже частички любви? Айен уважает его, он тянулся к нему все детство, он делал все, чтобы отец был доволен, чтобы отец наконец признал его… Неужели Габбас ненавидел своего сына?       Мерцелла, упрямо смахивая слезы, заговорила вслух, продолжая касаться зеркала:       — Если бы он действительно был таким человеком, он бы не строил для жены, никогда не видевшей моря, лишь бы порадовать ее. Вы бы не выжили все трое, не старайся он вас защитить так, как мог. Вы ведь все не злые, не подлые, не трусливые люди. Не жестокие. Вы знаете, что такое семья, честь, любовь. Айен, позволь напомнить тебе это…       Девушка в слезах бросилась к нему и крепко, будто вдавливая в себя, обняла. И сознание унесло их в тот день, о котором знал лишь он и Габбас…       Айен был готов принять смерть.       Знал, что она ступала за ним по пятам с того самого момента, как он слишком многое взял на себя. Он решил исправить собственную оплошность самым, казалось, продуманным и надежным планом и ни в коем случае не втягивать кого-либо из семьи. Отцу, репутацию и авторитет которого Айен ставил на кон подобным действием, парень не сказал и слова. Поэтому никто и не мог бы знать, что сейчас Айена, связанного и совершенно одно, перехватили прямо на дороге на закате и вели все дальше в лес.       — Айен Атра-а-ау, — высокопарно проговорил мужчина с уродливым шрамом. — Самый умный и скрытный ублюдок Габбаса. Признаться, меньше всего ставил на тебя.       Мужчина являлся главой одного из малых Домов, который никогда не прекращал попыток скинуть Атрау с трона и унизить перед аристократией сектора. И одна ошибка Айена — а он будет как гарант краха их Дома — в маршруте нелегальной поставки повлекла за собой чудовищные последствия. Вражеский Дом был тем, кого нельзя просто убить.       — За подобную оплошность тебе в любом случае грозит виселица. Я с вверенными мне полномочиями имею право исполнить приговор незамедлительно. Я оторву Габбасу руки.       Окруживший Айена конвой в ту же секунду наставил на него огнестрельное оружие. Он не боялся смерти — ни единой мысли не было в его голове. Только облегченная пустота.       И в следующий миг каждый, кто направлял оружие на Айена, упал. Один за одним, подобно декорации, пока буквально из ниоткуда не вышел Габбас. Никто не успел бы среагировать.       Он остановился рядом с сыном — возвышался, словно скала. Айен видел его зловещую, хищную ухмылку, горящие адским огнём светлые глаза и, кажется, только сейчас задрожал. Враг, совершенно не ожидая такого расклада, ведь в лесу и вокруг периметра были только его люди, замер.       — О каком справедливом вынесении решения может идти речь без расследования?       Обычным, будничным тоном. Словно они говорили о незначительных вещах. Айен не мог оторвать глаз от своего отца.       — Но ты прав — за некоторые преступления нужно казнить в тот же миг. Особенно когда видишь, как кто-то пытается убить твоего сына.       Мужчина уже выхватил пистолет, но реакция Габбаса была кратно быстрее — точный выстрел в самое сердце. На поражение, без показательного боя. Жестоко и стремительно. А затем в лесу раздался еще с десятка выстрелов — это были огрызки того самого Дома.       Габбас повернулся к Айену. Взгляд отца, злобный, отчаянный, в котором только Айен мог увидеть страх, заставил давиться собственным сердцем. Мужчина подошел к нему и четкими движениями разрезал веревки. А затем, глядя в глаза, с силой, больно похлопал по спине, будто заставляя выпрямиться, и направился прочь из леса. Айен опустил голову и покорно последовал за Габбасом.       Они вернулись домой вместе — перед самым ужином.       — Ну наконец-то! — воскликнул Лайс, вскакивая с дивана. — Давайте скорее, вас только ждём.       Айен напряженно ожидал разговора — обычно Габбас разнес бы в щепки любого сына за подобное. Случай с Айеном был не просто особенным — он нанес непоправимый ущерб. Разумеется, глава Дома найдет решение и сделает все необходимое, но ошибка среднего Атрау была несоразмерной.       Габбас, не поворачиваясь, спокойно сказал:       — Ступай в столовую, сын. Я сейчас подойду.       На этот раз хлопки по плечу были мягче. Мужчина поднялся к себе…       …Мерцелла ошарашено всмотрелась в лицо Айена — все прекратилось. Вернулся яркий свет, цвета и легкость. Сам он, отстраненно кивая, кажется, видел в отражении зеркала что-то свое. Это осознание вновь породило в его глазах слезы.       Мерцелла не знала, что ей говорить. Ничего… не имело значения — они оба это понимали. Но тот блеск во взгляде Айена, совершенно новый, полный светлой радости, успокоил ее. Девушка не поворачивалась к зеркалу, оставляя это только между им и отцом. Лишь отступила на пару шагов, позволяя водам забрать ее…       В этот раз Мерцеллу никто не будил. Поэтому, едва приоткрыв глаза, когда ощутила чужое присутствие, девушка увидела Габбаса. Он стоял возле другой стороны кровати и смотрел на сына — приглушенный свет лампы подчеркивал его грубые черты лица.       Габбас не заметил её пробуждения, поглощенный мыслями. Прошло много времени, прежде чем он медленно снял перчатку с правой ладони и потянул руку к голове сына. Замер на полпути. Крепкая жилистая ладонь сжалась в кулак; Габбас вздернул верхнюю губу, жмурясь, словно от боли, и рука его дрогнула. А затем медленно, словно осторожно, накрыла макушку сына. Габбас бережно провел по смоляным прядям, не отрывая от сына глаз, и, Мерцелла была уверена, что-то ему говорил, просто не в силах произнести это вслух.       Габбас одернул руку и сразу надел перчатку — секундная слабость прошла. Мужчина, выключив свет, закрыл дверь, ведущую на балкон, и покинул спальню. Во мраке ночи, подобно драгоценным камням, блестели глаза Мерцеллы, смотрящие на Айена с бесконечной болью.       Оставался один осколок.       Она поднялась с кресла и уже без оглядки легла на свободное место рядом с мужчиной. Накрыла его ладонь и, вслушиваясь в размеренное дыхание, упрямо ждала, пока Айен позволит войти…       — А ты нетерпелива, — беззлобная ухмылка играла на красивых губах.       Мерцелла, покинувшая это место буквально пару минут назад, вновь оказалась здесь. Воды были прозрачными, яркими, как в сказке. Зеркало искрилось и переливалось в ярком свете. Не хватало только одного осколка — маленького, центрального.       — Ты почувствовал касание своего отца?       Айен улыбнулся шире и довольно кивнул.       — Тогда, может, хватит здесь прятаться? Скажи, чей последний осколок.       — Ты, — он даже не колебался.       Мерцелла смущенно замолчала. Никак не ожидала такого развития событий. Пытаясь скрыть свое смятение, она с усмешкой спросила:       — Я с тобой всего лишь месяц знакома, а уже ранила тебя?       Мужчина по-прежнему не мог шевелиться, скованный стеблями раскрытых белоснежных бутонов, но, вздернув бровь, двусмысленно ухмыльнулся.       — Посмотри, и узнаешь.       Мерцелла поспешила вытащить осколок, рана от которого мгновенно затянулась, и вернуть его на место. Зеркало заискрилось как никогда прежде. Теперь девушка видела в отражении себя… Два месяца назад              Айен никогда не мечтал о любви. Лишь единожды, когда водоворот отстраненных мыслей в сигаретном дыму напомнил ему об истории любви родителей, он попытался представить. Отдаленно, без особого интереса, могла ли быть у него такая же история. Где на жизненном пути будет идти просто он, Айен, а не сын Дома Атрау и не надежный союзник в лице супруга, который также поможет другому пройти по жизни.       Мужчина, лишенный всякой сентиментальности, спокойно принял новость отца о том, что скоро они породнятся с семьей Истри, — Айен или Лайс женятся на одной из дочерей. Брак несет колоссальную пользу и открывает новые возможности для Дома Атрау. Романтика в браке ему не важна, не нужна… Все это не имеет смысла. Поэтому, выдохнув очередной дым, Айен потушил сигарету и ушел в спальню.       Ему было искренне все равно, какой будет будущая супруга — отчего-то предчувствие обозначало, что узами брака будет связан именно он. Главное, пусть будет ненавязчива. Пусть не пытается лезть туда, куда нет места самому Айену. Это — единственная молчаливая просьба, растворившаяся в темном ночном небе…       …Мерцелла молча обернулась, без всякого страха повернулась к нему. Протянув руку навстречу мужчине, она ощутила, как вдруг стебли потянулись к ней. Как ни странно, они не причиняли боли — напротив, приближали их.       Айен, который всю жизнь был к себе так жесток, фактически собственноручно оставил этот осколок, не дав и шанса своему будущему. А Мерцелла своими чувствами лишь вонзила его в сердце…       — Конечно… У такого, как ты, все должно быть под контролем, а тут… Пришла я.       Он добродушно усмехнулся.       Бутоны распустились, казалось, больше прежнего, искрясь в ярких лучах…       Они знакомились, учились делать шаги навстречу. Улыбались, общались, пытались принять. Помогали, поддерживали, разделяли первые шаги общего пути. И Мерцелла была рядом — такая не похожая на него, но так удивительно его дополняющая. Путь, устланный неизвестностью и сомнениями, казался… единственно верным.       — Стану твоей сообщницей. Но в ответ жду того же.       — Все будет обоюдно, обещаю.       Сплетенные пальцы крепко держались до самого конца… ***       Мерцелла медленно раскрыла глаза. Щекой прижимаясь к мужской ладони, она чувствовала разливающееся в груди тепло. Взгляд постепенно цеплял прикроватную тумбу, темный пол, лампу, кресло… А следом она ощутила прикосновение к макушке.       Айен смотрел на нее мягко и внимательно.       Мерцелла, так внезапно расплакавшись, порывисто поднялась на уровень его груди и прижалась, крепко-крепко обнимая. Спрятала лицо в темном одеяле, изо всех сил сдерживая горькие всхлипы. Она чувствовала, как Айен обнимал её в ответ, и отныне его прикосновения к ней были лишены всякой сдержанности или вежливости. Мужчина крепче прижал её к себе, обвивая сильными руками, и зарылся носом в медные волосы.       После пережитого ими отныне не было пути назад. Только дорога, ведущая туда, где оба будут счастливы. Ведь Мерцелла сделала то, что навсегда срастило сердце Айена.       Они не услышали то, как тихо, едва-едва скрипнула дверь. Ценнария дрожащими руками, не защелкивая, закрыла за собой. Поджав губы, она часто-часто моргала, уводя взгляд в сторону, когда к ней поспешил Габбас, а затем и остальные члены семьи. Их ошарашенные, полные безумия взгляды она поспешила успокоить сдавленным:       — Айен пришел в себя.       Отчаяние вмиг сменилось облегчением, а оно — радостью. Родители взглянули друг на друга, пожалуй, впервые сталкиваясь с тем, что увидели в родных глазах. Были сейчас как никогда… открыты.       Слезы скатились по щекам, и Ценнария вмиг выставила руку вперед, пресекая попытку супруга подойти к ней. Отвернув голову, она дала себе короткий миг, чтобы, тяжело выдохнув, уйти прочь по коридору. Габбас проводил её печальным взглядом, уважая желание супруги, и встретил крепкое, порывистое объятие младшего сына.