Часть 1

      В тот понедельник всё было, как всегда. Знаешь, это состояние, когда ты уже даже не просыпаешься, а просто возобновляешь выполнение бесконечной, слегка нудной программы? Утро. Пары. Тренировка. Сон. Утро. Пары. Тренировка. Сон. И так одно по одному.       Хачик выключил десятый по счёту будильник, глядя в потолок с осыпающейся штукатуркой, который уже около года напоминал ему карту несуществующей страны. Он постоянно думал о том, когда же отец закончит этот ремонт. Воздух в комнате был спёртый, пахло пылью, старыми книгами и крошками от вчерашнего ужина. Хачик всё равно никогда не читал книги, но это не убивает его умный и начитанный вид.       И даже очки с толстыми линзами, которые он носил практически с рождения, тут не причём. Он вдохнул, задержал дыхание, как будто собирался нырнуть в прорубь, и поднялся с уже надоевшей кровати.       Шарага. Это слово он ненавидел и произносил про себя с каким-то убогим акцентом на помещение внутри. Не колледж, не даже шеснарь, коим кличали это здание до смены названия, а именно шарага.                    Четырёхэтажная коробка чуть ли не в середине города, где пахло дешёвым хлором из туалетов и невыносимой тоской. Пары текли словно густой сироп. Преподы бубнили что-то под нос, пересказывая учебники десятилетней давности, иногда отрываясь от чтения на истории из личной жизни, которые будто сама судьба попросила рассказать.       Хачик сидел где-то с краю за последней партой и смотрел в окно на грязное серое небо и оголённые ветки деревьев. Он мало общался с кем-либо, разве что у преподавателей ему удалось завоевать авторитет. Как он думал, его не травили, а просто не замечали. Он будто был частью интерьера, как потёртый пластиковый стул. Иногда кто-то кидал в его сторону: «о, волейбольный чемпион пришёл!», но это было беззлобно, скорее от скуки, потому что придраться больше не к кому. Хачик отмахивался, делал вид, что не слышит их. Это было терпимо, благо ему не говорили фразы, на подобии: «ты чё не только слепой, но ещё и глухой?», но иногда могли тыкнуть в него пальцем, а после пялиться на него, словно волчонок на овцу.       Тренировка была единственным пунктом в программе, который не казался подростку бессмысленным. Не то что бы он жил волейболом, вовсе нет, но там было движение, чёткий звук мяча о ладонь, необходимость думать только о следующем пасе, о возможных исходах событий. Тело работало, мозг отключался. Это казалось ему спасением от скучной повседневности.       В тот день всё пошло наперекосяк с первых минут. Мяч казался непослушным, тяжёлым, а ноги ватными. Он пропускал простейшие приёмы. Тренер Путов Артём Романович смотрел на него с таким выражением, будто Хачик лично оскорблял его своим присутствием. Путов — мужчина с глазами, в которых уже давно и раз и навсегда поселилось раздражение на всё и вся.       — Опять в облаках летаешь, Мхитарян? — рявкнул он, когда Хачик в очередной раз промахнулся по летящему в него мячу. — На площадке об игре думать надо, а не о всякой ерунде! Тебе вообще это надо?       Парень промолчал, сглотнув воображаемый ком в горле. Ему стало плохо не резко, а непонятное ощущение нарастало постепенно. Сначала закружилась голова от резкого поворота влево. Потом в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные пятна, которые знакомы каждому, кто резко что-то делает. Хачик схватился за сетку, чтобы не упасть. Все звуки вокруг ушли куда-то далеко, превратившись в глухой гул.       — Чего встал? — донёсся голос Артёма, казалось, сквозь вату.       — Не могу, — выдавил из себя Хачик. — Голова…       — Голова! У всех голова! Не можешь, так иди отсюда и не мешай другим.       Больше он ничего не сказал, лишь повернулся спиной и засвистел, собирая остальных. В этом жесте было больше презрения, чем в любых осуждающих словах. Хачик, слегка пошатываясь, побрёл в раздевалку. Он не оборачивался на сдержанные смешки и непристойные слова, просто собрал вещи и поехал домой. Домой, в свою тёмную угрюмую комнатушку с «картой» на потолке.       На следующий день в шараге всё стало иначе. Шептаний за его спиной стало больше, а взгляды на него пристальнее. ***       — Слышал, тебя Тёмка вчера выгнал? — спросил Саша, называя тренера не стандартно по имени и отчеству, а по кличке, которую они придумали вместе с Семёном, который не ходит с ними на волейбол, а просто постоянно трётся в их компании. Поэтому они вместе с Сыромятниковым первые узнают все новости. В его голосе не было злобы, а лишь любопытство. Как к подопытному кролику.       — Он не выгонял меня, я сам ушёл, потому что мне плохо стало.       — Ага, — протянул Семён, многозначительно переглянувшись с соседом Александром. — Понятно. Ну, волейбол тебе не по силам, видно же. Надо что-то попроще выбирать, шахматы например. Думаю, они тебе пойдут, — усмехнулся Гогин, давая слово Сыромятникову:       — Да, Хачик, я с ним полностью согласен, — продолжил подросток, но такое мнение было абсолютно у всех в их группе.       Они не наезжали в лоб. Они просто констатировали факт, как будто обсуждали погоду. «Волейбол это не твоё», «займись чем-то другим», — звучало между строк, в интонации, в лёгкой усмешке. Это было страшнее открытой агрессии. От этого нельзя было защититься, нельзя было на это никак ответить. Можно было лишь молчать и глотать горькую слюну позора.       Решение пришло не как озарение, а, скорее, как логичный, единственный возможный вывод. Если ты всем мешаешь, если твоё присутствие вызывает раздражение, если ты в этом мире слабое звено, которое всем портит игру… то зачем тогда продолжать? Он просто не пришёл на следующую тренировку. Потом пропустил ещё одну и ещё. Потом удалил номер Путова из телефона. Это не было героическим поступком, скорее это было тихое, постыдное бегство от жизненных проблем. Отец, Гамлет… (да, его действительно так звали, и он ненавидел этот вопрос)       — Как тебя зовут?       — Гамлет…       — Омлет? Хорошо, так и буду звать, ха-ха-ха.       …заметил не сразу перемены в жизни сына.       Он был человеком, которого время от времени называли «деловой колбасой» от слова «дело», ведь он всегда погружённый в свои схемы и проекты, которые вечно рассыпаются, словно карточные домики от малейшего порыва ветра, но он умел замечать тишину.       — Что-то ты давно про волейбол не говорил, — начал он диалог как-то вечером, разбирая папки с бумагами на кухонном столе. — Надоело?       — Бросил, — коротко и скомкано ответил Хачик, вновь уткнувшись в телефон.       — Бросил? — Гамлет отложил бумаги, после снимая очки. — Почему?       — Не моё.       — «Не моё» это не ответ. К тебе опять приставали, что ли?       Хачик молчал. Он считал гробовую тишину своим ответом на не очень приятный вопрос.       Гамлет выдохнул, по квартире раздался не сочувственный, а скорее усталый, деловой вздох.       — Ладно. Значит, надо что-то новое. Ты же знаешь, что спорт это дисциплина. Без него ты совсем размякнешь. Давай думать, что бы тебе такое выбрать…       Он не стал долго рыскать. Его метод напоминал выбор товара по каталогу: быстро и без лишних эмоций.       — Хоккей, — заявил он через несколько дней. — Командный, жёсткий, мужественный вид спорта. Там характер вырабатывается. Решено: будешь хоккеистом.       Хачик лишь кивнул. Ему было всё равно. Хоккей, футбол, бадминтон, какая разница? Главное, чтобы была причина выходить из комнаты. Чтобы был хоть какой-то пункт в программе, действительно приносящий удовольствие.       Поиск тренера превратился в череду унизительных отказов. Коршунов Сергей Сергеевич — важный мужчина в дорогой куртке, посмотрел на Хачика, на его среднее телосложение, и брезгливо сморщился: «Вам бы на шахматы. У нас тут не детский сад, тут мальчики играют».       Мартьянов Сергей Николаевич — пожилой и упрямый, был прямее: «В семнадцать лет начинать? Да Вы что, смеётесь? Коньки-то хоть надевать умеешь? Нет? Ну вот и идите, не отнимайте моё время».       Каждый отказ был как пощёчина. Он подтверждал то, что шептали в шараге: «Не твоё, займись чем-то другим, например, шахматами. Думаю, тебе это пойдёт».       И тогда появился Ден.                   Кириллычев Денис Сергеевич, как он представился официально. Но всем он был просто Ден. Он тренировал ребят в старом ДК на другом конце города. Не самый престижный клуб, да и не самое лучшее оснащение. Гамлет привёл туда Хачика в последней, уже отчаянной попытке.       Ден слушал, закинув ноги на стол, в заштопанном свитере. Он не перебивал Гамлета, который расписывал, какой у сына потенциал, просто смотрел на Хачика. Не на его форму, а прямо в глаза. Внимательно и без оценки.       — Ну, — произнёс он, наконец, когда Гамлет замолчал. — Потенциал… Он у всех есть, просто кому-то надо помочь найти его. Опыта ноль, возрастом не вышел, телосложение… хм, — он помолчал несколько секунд. — Ладно, приходи завтра. Посмотрим.       В его «ладно» не было ни энтузиазма, ни сожаления. Была простая констатация: «Почему бы и нет?». Это было невероятно.       Хачик вышел из кабинета с дрожью в коленях. Не от страха, а, скорее, от неожиданной, едва теплящейся надежды.       А потом всё пошло под откос с новой силой, но уже по другой спирали. Шарага стала невыносимой. Слова «волейбольный чемпион» сменились на «будущий шахматист». Ирония стала злее. Он чувствовал себя чужим везде: в аудитории, дома в четырёх стенах, даже в собственном теле, которое казалось ему неуклюжей, плохо собранной конструкцией. ***       Закурить он попробовал от скуки, а после от нервов. Первую пачку «Ротманс» ему продал Хачатуров, старшекурсник из их же шараги, который ко всему в жизни относился с философским похуизмом. «Хочешь сдохнуть раньше — это твои и только твои проблемы». Вкус был отвратительный, голова кружилась, но был в этом какой-то тёмный, взрослый шик. Ритуал. Пауза. Сигарета в подъезде, глядя в грязное окно на промозглый вечер, стала единственным временем, когда он чувствовал контроль. Хотя бы над этим.       Потом пришли электронки. Он наивно думал, что это выход. Меньше вони, «практически безвредно», можно бросить, когда захочешь. Он попросил Элю купить ему эту «машину для убийств», что являлась его подругой, в которую он был тихо и безнадёжно влюблен ещё с далекого восьмого класса. Она смотрела на него с лёгким недоумением и заботой, которая резала его, словно только что заточенный нож.       — Хачик, ты чего? Это же ещё хуже может быть.       — Да ладно тебе, просто попробовать. Поможешь?       И она помогла. Купила. Отнеслась к его просьбе как к очередной странной блажи. Для неё он был «просто другом». Милым, немного потерянным, над которым нужно иногда трястись. А потом она сообщила, что уезжает в Питер учиться. «Ну пиздец», — подумал Хачик беззлобно, глядя на последнее сообщение, которое она оставила. Его мир, и без того хрупкий, лишился ещё одной опоры, словно мосты, которые он возводил всю жизнь, рушились один за другим. Он курил теперь и табак, и электронку, чередуя, забивая одну тоску другой. Нихуя не вышло, ему стало только хуже. И с каждым днём его состояние ухудшалось. ***       Переезд в другой город был решением Гамлета. «Новые возможности», — говорил он. Тут уже и так ясно, что надо начинать жизнь с чистого листа, заново строя все мосты памяти. Под «чистым листом» подразумевалась очередная авантюра, новый бизнес-план, который должен был, наконец, выстрелить. Хачик согласился молча, ведь ему было абсолютно всё равно. Переезд и переезд, всё равно бесконечная бытовая рутина никогда не прекратится. Его жизнь так и будет идти, словно зацикленная на одном месте пластинка: будильник, пары, тренировка и в конце концов сон.       Новый город встретил их серым небом, панельными многоэтажками и чувством полной потерянности, что даже и не верилось в то, что он переехал не в Питер. И вот, на третий день, бредя по незнакомому району в поисках хоть какого-то спортзала, Хачик наткнулся на знакомую вывеску, на которой сообщалось про ДК, руководитель которого всё тот же Кириллычев Денис Сергеевич. Он зашёл внутрь, в полутьму, пахнущую старым деревом и льдом с арены, а после увидел Дена. Тот разгружал коробки со спортивным инвентарём.       — О, — сказал Кириллычев, выпрямившись и узнав его. — А я думал, ты передумал, или, может, испугался.       — Мы переехали, — глупо буркнул Хачик себе под нос, но всё равно был услышан собеседником.       — Вижу. Ну что, раз нашёл, значит ли, что это судьба? Завтра в шесть будет тренировка, не опаздывай.       А вечером того же дня случилось невероятное. Гамлет, узнав, что сын нашёл тренера, решил «наладить контакт». Когда Денис пришёл к ним в гости по приглашению, выяснилось, что он и Гамлет когда-то, лет двадцать назад, пересекались в одной конторе.       Они сидели на кухне, беседовали за чашкой чая обо всякой хуйне, начиная общими знакомыми, заканчивая былыми временами, всё вспоминая и вспоминая, как они познакомились в той самой песочнице. Гамлет оживился, стал говорить громче, смеяться. Хачик молча сидел рядом, слушал и чувствовал себя третьим лишним. Его история, его попытка начать всё сначала, оказалась всего лишь эпизодом в долгом разговоре двух взрослых мужчин, которые нашли друг в друге публику для своих воспоминаний.       И тут Кириллычев, словно почувствовав его отстранённость, повернулся к нему:       — А тебя-то этот самый Гущин сильно доставал?       Хачик вздрогнул, а Гамлет махнул рукой:       — Да что там, детские обиды…       — Нет, — тихо, но чётко сказал Хачик. И пошло-поехало, словно прорвало плотину. Он не плакал, он просто говорил. О том, как Влад говорил ему перед самым уходом: «Тряпка ты, блять. Ничего не добьешься! Лучше тебе вообще уйти с волейбола и не позорить нас! Иди на шахматы лучше, они тебе, однозначно, пойдут». Хачик повторял эти слова, словно заклинание, и они висели в воздухе кухни, тяжёлые и нелепые.             Гамлет смотрел на сына с непониманием, а Ден, в свою очередь, внимательно, без осуждения. Он просто слушал. ***       Первая тренировка была адом. Хачик действительно забыл, как стоять на коньках. Он качался, после хватаясь за борт, падал, поднимался и снова падал. Лёд для него был слишком суровым и безжалостным. Кириллычев не кричал, он просто показывал, какие ошибки допускает парень, и как нужно делать правильно.       — Смотри. Не на кончики, на всю длину. Колени согни. Центр тяжести вот тут, чувствуешь?       Он объяснял базовые упражнения, такие, как: «ёлочка», «торможение». Получалось у него криво и медленно, за это ему было чертовски стыдно. В перерывах они сидели на скамейке, и Ден говорил не о хоккее, а о всякой ерунде: о музыке, о старых фильмах, о том, почему в этом городе такие ужасные кафе, что даже сходить некуда. Он спросил как-то между делом:       — А мать твоя здесь, в городе?       Хачик покачал головой.       — Нет, она уехала давно, от неё никаких новостей не слышно, да и её саму не видно уже сколько лет…       Ден просто кивнул, будто услышал прогноз погоды. Никаких «ой, бедный», никаких советов. Это было, казалось, нормально с его стороны, ведь он не особо умел поддерживать. Это было так нормально, что от этого хотелось плакать. ***       После тренировки Хачик пропустил автобус. Следующий должен был быть минут через сорок минимум. Было холодно, темно. Он побрёл пешком, кутаясь в тонкую куртку. Чтобы согреться, свернул в переулок между гаражами, достал сигарету. Только прикурил, как из темноты вышли трое.       — Ты чё тут ошиваешься? — спросил первый, высокий, с неприятным прищуром. И тут Хачик узнал его. Это был тот самый Гущин.       Гопник с их района в старом городе. Казалось, а откуда он здесь? Но Хачик осознавал, что на улицах нового города может встретить абсолютно любого человека, даже старого знакомого, хоть и не очень приятного.       Взгляд у Влада был до жути пугающий, словно тот собирался вонзить Мхитаряну нож в спину, когда тот отвернётся. С Гущиным были ещё двое: Горбачёв и кто-то третий, кого Хачик не знал, но лицо у него, словно было смутно знакомое.       — Это наша территория, — сказал Горбачёв. — Куришь? Дашь попробовать? — подхватил парень, высунувшийся из темноты.       Хачик, ошеломлённый таким давлением на него, протянул пачку. Влад выхватил у него горящую сигарету изо рта.       — Не, так не интересно, — сказал он так, что услышал только Мхитарян, а после прижал тлеющий конец к запястью Хачика. Боль была острая и жгучая настолько, что парень сразу же вскрикнул, но сразу получил неслабый подзатыльник.       — Тихо, — прошипел Гущин. — Слышал, ты теперь хоккеист? Будешь нам клюшки бесплатно приносить, да? А то мы тут тебя каждый день караулить будем, уж больно никчёмный ты. Опять тебя выгнали, да? С шараги?       Они обступили его. Слова смешались с туманами. Удар в живот, в спину, в лицо. Он упал на колени, пытаясь закрыть голову руками, но удары продолжали сыпаться на него, тяжёлые и методичные. Кто-то пинал ногами, но через какое-то время всё стихло. Он лежал на холодном, покрытом снегом, асфальте, прижавшись щекой и слушая, как удаляются смеющиеся голоса. «Сфоткал его, падла, ржу! Отправлю всем!»       Боль была везде. Очки были разбиты, стёкла впивались в переносицу, принося адскую боль. Он попытался встать, опёрся на стену какого-то недостроенного здания и медленно сполз по ней обратно. Сел на корточки, схватился руками за волосы и с силой оттянул их. Тупая боль в коже головы была хоть каким-то отвлечением от всего остального, словно ему было мало того, что с ним сделали, и он решил начать калечить сам себя. Потом нащупал в кармане телефон. Экран был потрескан, но всё ещё продолжал гореть. Все буквы расплывались, но Хачик смог по памяти набрать номер отца, после чего телефон отключился. Было понятно, что тот сел. Мхитарян забыл, что там было менее десяти процентов, но всё же он успел сказать Гамлету несколько предложений:       — Я… Не знаю, где я нахожусь, в какому-то тёмном переулке, — быстро-быстро говорил Хачик, начиная всё больше и больше нервничать. Кое-как рассмотрев на близ стоящем здании название улицы, он продолжил. — Я на Пролетарской 71, забери меня, — это всё, что он успел сказать, прежде чем устройство отключилось, неприятно отдав вибрацией в замёрзшие руки.       Мхитарян не знал, что ему делать. Он лишь сидел на ледяном асфальте, даже не порываясь встать, ему на всё вокруг было уже по барабану.       Хачик просидел минут семь, после услышав шаги, он нашёл в себе хоть какие-то силы, чтобы встать. В ноги отдало невыносимой болью, казалось, что при малейшем неправильном движении они согнутся, словно у куклы Барби, только не в привычную сторону, а с громким треском сломаются. Парень готовился получить новую порцию боли, поэтому посильнее сжал электронную сигарету в кармане, что была единственным средством успокоения, находящемся при нём. И каким чудом она не сломалась?       Боли не последовало, он почувствовал лишь трепетное прикосновение к себе, от которого всё внутри, словно залилось краской, что была единственным ярким предметом в этом, до жути, сером мире. Хачик уже собрался открывать только что закрывшиеся в порыве страха глаза, как понял, что всё равно не разглядеть в кромешной темноте того, кто решил нарушить его, так сказать, покой.             Всё же найдя в себе силы, он попробовал поднять тяжёлые веки, которые так и наполнялись свинцом. Мхитарян так желал увидеть перед собой отца, что даже на какой-то миг он ему привиделся. Но перед ним стоял вовсе не отец, а тренер, проходивший мимо к машине, которую он оставил достаточно далеко от ДК.       Ден не стал задавать лишних вопросов, он помог встать, почти понёс к своей убитой девятке. Отвёз не домой, а к себе. В двухкомнатную хрущёвку, заваленную дисками, книгами и спортивной формой.       — Отцу звонить будем? — Кириллычев задал вопрос, пока Хачик сидел на табуретке в прихожей, дрожа всем телом от невыносимого холода. В квартире было тепло, но фантомный мороз всё равно ощущался довольно сильно.       — Нет, не сейчас…       Денис кивнул, а после осмотрел подростка. Одежда на нём была перепачкана грязью, порвана на колене, а на толстовке возле локтя было пятно. Его трудно было заметить, но, всё же, оно было. И «вишенкой на торте» послужил след от ботинка на левом бедре, оставленный Горбачёвым.       — Переоденься, — сказал Ден, а после полез в шкаф за свежей одеждой. Он вытащил свитер и спортивные штаны.       — Держи, это моё.       Одежда на Хачике повисла, словно мешок для картошки. Рукава свитера закрывали кисти, штаны пришлось подворачивать. Мхитарян стоял посреди комнаты, напоминая огородное чучело. Ему было неприятно и некомфортно. Он чувствовал себя лишь идиотом, которому по ошибке удосужилось попасть в эту квартиру, где царит тепло и уют.       Ещё немного осмотрев Хачика, Кириллычев вдруг вспомнил:       — У меня же племянник гостит какое-то время. Он как раз где-то твоего роста, думаю, тебе подойдёт его одежда, — тараторил Денис, а после крикнул вглубь квартиры:       — Лёш!       Из соседней комнаты послышалось короткое «что?».       Ден подошёл к комнате, в которой сидел парень, тихонько стуча в дверь, а после услышав «входи», закрыл за собой дверь, подходя к Прусову.       — У одного моего старого знакомого есть сын, он сейчас у нас. Весь перепачкался, надо ему одежду сменить, я думаю, твоя ему пойдёт.       — Ну ладно, бери, — сказал Лёша, вновь пялясь в ноутбук.       Денис заглянул в шкаф, после вытаскивая оттуда чёрную толстовку с белым непонятным принтом в виде какой-то надписи на иностранном языке, а также серые штаны.       Сначала Ден обработал раны Хачика, а после они сели смотреть какой-то старый фильм. Между фразами персонажей Кириллычев услышал длинное и громкое урчание живота, а после произнёс:       — Так… Пошли на кухню, я тебя чем-нибудь накормлю, — он последовал в пункт назначения, сразу же заглядывая в холодильник. Ничего там не найдя, он решил заказать уже готовое. — Хачик, ты будешь пиццу? — протянул Ден вопрос, в то же время ставя чайник.       — Ага, — ответил он, только что поставив фильм на паузу, всё равно Кириллычев уже когда-то смотрел его. ***       Прошло полчаса, а доставщик до сих пор не приехал. «Может быть он адресом ошибся, и доставил не тому?», «Может быть он заблудился?», «Может быть мой заказ не приняли?» вопросы один за другим проносились в голове мужчины, прежде чем обращение Хачика, который решил посмотреть новости, не оборвало их.       — Ден, иди сюда!       Он не задавал вопросов, на подобии: «зачем?», «что-то случилось?», он просто подошёл к нему, после уставившись в экран телевизора.       По новостям показывали, что какая-то легковушка столкнулась с парнем на скутере. Он доставлял еду, но был сбит насмерть водителем автомобиля. Хачик узнал машину сразу же, несмотря на то, что номер замазали. Перед глазами вставали одни картинки, затем другие. Он никак не мог смириться с тем, что отец, который так спешил к нему в тот переулок на ту проклятую Пролетарскую 71 около 200 по встречке, покинул его. Кириллычев стоял в оцепенении, раз за разом слушая строчки, которые будто заели у него в голове:       — Мужчину, что был за рулём легковушки опознали, это Мхитарян Гамлет…       Доставщика тоже опознали, но для Хачика с Деном это не имело никакого значения, ведь чувство голода всё равно сразу же пропало.       Чайник закипел, громко свистя на всю квартиру, Кириллычев кратко бросил «щас приду» и последовал на душераздирающий звук.       Через силу Денис всё же уговорил Хачика поговорить по душам, всё за тем же фильмом, на который они уже не обращали никакого внимания.       Мужчина не знал, как правильно утешать, он просто выслушивал его, внимательно глядя в карие глаза напротив. Мхитарян почти не останавливался, он всё говорил и говорил. Его душа не могла молчать в такой ужасный момент. Внезапно ему вспомнилась песня Сергея Лазарева «Я не могу молчать».       Я не могу молчать. Не могу, ведь я люблю, и это сводит с ума. Я так хочу кричать, как я люблю сильно лишь тебя. Только тебя.       Песня по ситуации совершенно не подходила, и он начал мысленно проклинать себя за то, что не может справиться со своим внутренним мирком, который с каждой секундой трещал по швам всё больше и больше.       Он вскочил с дивана и, не говоря ни слова, выбежал из квартиры. Без куртки, лишь в толстовке Прусова. На улице был мороз, градусов десять, но он совершенно не чувствовал холода. Наоборот ему казалось, что он отрезвляет его мысли, заставляет придти в чувство, осознать, что такое жизнь, и насколько она бывает суровой и жестокой. Хачик достал сигарету, найденную в квартире тренера, руки тряслись так, что он с третьей попытки смог зажечь её и закурить. Он сидел на детской площадке. На заснеженных качелях, что были прямо под окнами Дена, и курил одну единственную, глядя в чёрное, казалось, бездонное небо.       Минут через пять на улицу выскочил Ден, накинув на ходу пальто.       — Ты совсем еблан?! — закричал он, хватая Хачика за плечо. Тот впервые услышал от него матерное слово, но он не чувствовал того, что он его действительно оскорбляет. «Он лишь волнуется. Это лишь волнение», — проносилось раз за разом в голове Мхитаряна.       — Отстань, — прохрипел Хачик, вырываясь. — Всё равно уже всё потеряло смысл…       — Ничего не «всё»! — Кириллычев говорил резко, но в его голосе не было злости. Была усталость и какая-то стальная решимость. — Сейчас же иди домой. Поговорим ещё, не переживай.       — У меня нет дома, ты же знаешь… А если и есть, то меня там всё равно уже никто не ждёт, — безэмоционально произнёс Хачик, вновь устремя взгляд в чёрное небо, прямо на звёзды, которые только начинают виднеться. Он понимал, что мужчина говорил про свой дом, но всё равно решил съязвить. ***       Они говорили почти до утра. Ден говорил о своих провалах, о том, как сам когда-то был на дне. Хачик о своём страхе, о ненависти к себе, о том, что больше не видит смысла в жизни, да и в хоккее, на который он так, казалось, внезапно записался.       Они пили чай. Крепкий, почти горький. Под утро, когда за окном посветлело, Ден сказал:       — Ладно, всё. Спать. А то завтра на лёд выходим, а ты как зомби.       — Я не пойду, — прошипел сквозь зубы Хачик. Слова однокурсников всё ещё стояли перед ним и мучали его душу.       — Пойдёшь. Я не спрашиваю.       Мхитарян остался жить у Дениса. Парень на похороны не пошёл, боялся, что если, всё-таки, пойдёт, то просто не выдержит и «вылетит» оттуда. Дом, вернее, съёмная квартира, опустела.       Прусов, племянник, сначала относился к Хачику настороженно, как к незванному гостю. Но они были похожи, ведь оба угрюмые, оба не по годам взрослые. Через пару дней молчаливого сосуществования Прусов как-то за ужином сказал: «У меня мать тоже влипла в историю. Но я не знаю, в какую именно, вроде тоже какая-то катастрофа». И на этом всё. Они стали жить втроём, хоть и в двушке, но им всё равно время от времени казалось, что тесно: Денис, Лёша и Хачик. ***       Две недели прошли в каком-то подобии стабильности. Тренировки, дом, коим он уже называл это место, и куда же без сна. Всё в строгом режиме. Но внутри у Хачика всё кипело, не переставая. Каждый день боль нарастала всё больше и больше. Ему становилось всё хуже и хуже, но Ден ничего не подозревал. Хачику снились кошмары почти каждый день. Он стоял на пустом льду, а с трибун на него смотрели все: Путов, Гущин, все его однокурсники, та девушка по имени Эля, которая купила ему электронку, и «вишенкой на торте» был отец. И все они молчали. А потом он проваливался под лёд, в чёрную, ледяную воду. Проснулся Хачик с диким криком, всё ещё ощущая фантомный холод, окутывающий тело.       Он перебудил всю квартиру и несколько соседей, что сразу же начали нервно стучать по батареям, давая понять, что им не нравится то, что какой-то малолетний придурок заставил их проснуться столь рано. ***       А ещё через несколько дней пришли из опеки. Без предупреждения. С бумагами. Несовершеннолетний, отец погиб, мать неизвестно где. Это классический случай для детдома. Ден пытался что-то говорить, доказывать, что у него временная опека, но бумаги были сильнее. Хачика забрали.       Детдом был не таким, каким его показывали в кино. Не злым, не жестоким. Он был странным и всё таким же серым, как и весь остальной мир вокруг сломленного подростка. Чистые, холодные стены, распорядок, тишина в коридорах после отбоя — всё это давило на него. Самое страшное было в этой тишине. Денис навещал его раз в неделю, привозил фрукты и иногда чего-нибудь вкусненького. Они сидели в гостевой комнате, и Кириллычев рассказывал, как продвигаются поиски информации о документах, что нужны для того, чтобы взять опекунство над ним, как он хочет оформить всё официально, несмотря на то, что времени у него не вагон и тележка. Хачик кивал, но почти не слушал никого. Он смотрел в окно на забор, казалось, с колючей проволокой и думал, что этот забор теперь везде кажется ему. Будто он преследует его не только снаружи, но и внутри. ***       Через полгода ему исполнилось восемнадцать, и его отпустили. Прусов к тому времени уже уехал к себе домой, в другой город. Они снова остались вдвоём в мрачной двушке. Ещё две недели относительного покоя. Но что-то в Хачике было сломано окончательно. Он ходил, словно в воду опущенный. Механически выполнял всё, что говорил Ден, сам того не замечая. Хачик просто делал всё на автомате, пытаясь хоть как-то скрасить свою жизнь. ***       В один из дней, после особенно тяжёлой тренировки, он сказал, что пойдёт погулять, чтоб просто подышать свежим воздухом, ведь его лёгкие давно этого хотели. Денис кивнул: «Только давай без геройств. Час, не больше».       Он гулял долго, потому что на время и желания смотреть не было. Он знал, что Кириллычев всё равно ничего ему не сделает. Слушал в наушниках громкую, агрессивную музыку, которая заглушала мысли. Курил. Прошёл почти половину города. Когда вернулся, уже смеркалось. Подходя к подъезду, он увидел свет в окне Дена. А также увидел его самого вместе с молодой, улыбающейся женщиной. Ден обнимал её за плечи, что-то говорил, смеялся вместе с ней.       Сердце Хачика, казалось, упало куда-то в пятки, а потом ком подскочил к горлу, бешено застучав. Он видел эту сцену, как в замедленной съёмке. Счастливое лицо Дена, его уютную, тёплую жизнь, в которой для него, Хачика, места… нет. Он был навсегда третьим лишним, только что об этом узнав. Гостем, которого терпят из жалости. Призраком, который бродит по чужой жизни по чистой случайности.       Он не стал подниматься. Развернулся и пошёл прочь. Быстро, почти бегом. В кармане был блокнот и ручка, которые он таскал с детдома.       На первом же фонаре, прижав листок к ледяной бетонной стене, он нацарапал на листке: «Прощай». Потом оторвал клочок и сунул в почтовый ящик его квартиры, перед этим хорошенько скомкам его, перед этим подумав, что если он хочет найти его, узнать где он, то пусть сначала отыщет листок. Также, уже стоя в подъезде, он прижал к стене уже другой клочок бумаги, выцапапывая на нём чёрной пастой уже фамилию. «Кириллычев».       Потом он пошёл искать выпивку, потому что понимал, что сейчас она ему просто необходима. Первому мужику у ларька он сказал: «Купите водки, пожалуйста, мне есть восемнадцать, честно! Просто паспорт забыл… Тот лишь посмотрел на него. В суровых глазах читалось, что он ему не верит от слова «совсем». Потом немного подождал, пока мимо пройдёт следующий мужчина. Тот деньги принял, но вернулся с молочным коктейлем в руках. Хачик лишь мысленно плюнул на него и поплёлся к другому ларьку, который находился неподалеку. У него даже не было сил требовать деньги обратно. Он просто не всё сразу отдал, а оставил на «потом», но в итоге и то, что было оставлено на «всякий случай» пришлось потратить. Там стоял другой мужчина, потрёпанный, но с добрыми глазами.       — Дядь, купи водки. Деньги есть. Восемнадцать есть, просто паспорт забыл, — повторял он одно по одному каждому мужчине, уже успев заучить фразу наизусть. Незнакомец взглянул на него, вздохнул, но купил. Поллитру дешёвой «Беленькой». ***       Хачик зашёл в первый попавшийся переулок, открутил крышку, сразу же начиная пить «яд», который отравлял его организм, но приводил в чувства. Большими, жгучими глотками. Он курил и пил, пил и курил, пока бутылка не опустела наполовину, а мир не поплыл и не закрутился. Он не помнил, как вышел из переулка. Помнил только вспышки фонарей, чьи-то крики, а потом снова удары. На этот раз он даже не понял, кто его так и за что. Просто боль и сразу же за ней темнота.       Его нашли под утро, забитого, в синяках, без сознания. Скорая, больница. Кириллычев метался по приёмному отделению, пытаясь что-то выяснить. Когда Хачик пришёл в себя, он увидел его измученное лицо над койкой.       — Извини, — тут же сказал Ден. — Я… она просто зашла на час. Старая знакомая. Я не подумал… — тараторил Кириллычев, но Хачик его и слушать не желал. «Сделал больно — значит враг», — пронеслось в голове измученного подростка.       Хачик отвернулся к стене. Он не хотел ни извинений, ни помощи. Он хотел, чтобы всё поскорее закончилось. Но его заставили жить, вытащили из того переулка, прокапали, заштопали, словно мишку, которого уронили на пол, перед этим оторвав лапу, выписали.       Из больницы он вышел и сразу пошёл гулять. На Дена он забил, даже не желая, чтоб тот подвозил его, а уж тем более к себе. Видеть его не хотел, слышать о нём не хотел, ничего не хотел, связанное с ним. Хачик просто хотел отдохнуть от всех проблем и окончательно прийти в себя. Он сел на лавочку в парке у обледеневшей реки. К нему подошёл мужчина. Грязный, в рваном пальто, но с неожиданно ясными глазами.       — Молодой человек, — прохрипел он, обращаясь к Мхитаряну. — Жизнь, она жёсткая штука. Но и прекрасная в то же время.       На ум Хачику сразу же пришла песня: Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко. Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь…       Помоги, чем можешь пожалуйста. На хлеб. Я обязательно отдам, как будут деньги.       Голос был какой-то… смутно знакомый. Хачик, не глядя, сунул ему все деньги, что остались у него в кармане. Мужчина взял, благодарно поклонившись, а после пошёл прочь, к мосту. И тут Хачик посмотрел ему вслед. И ему показалось… нет, он увидел. Походка. Сгорбленные плечи, смутно знакомый голос… Всё это намекало ему о том, что это его отец, но парень понимал, что его больше нет в живых. Глаза не обманывали его, он сам всё видел.       Он вскочил и побежал за ним.       — Пап! — крикнул он как-то по-детски, наивно ожидая, что тот откликнется.       Призрак обернулся. Улыбнулся той же усталой улыбкой, что и всегда, после исчезая. Бумажки закружились в воздухе и стали падать на лёд, Хачик понял, что никому он не отдал деньги, а лишь в прямом смысле этих слов пустил их на ветер.       Инстинктивно, не думая, он перегнулся через перила моста, пытаясь поймать хоть одну купюру, которую ветром снесло чуть влево. Он потянулся за ней слишком сильно.       Чувство невесомости, полёта длилось доли секунды, а после удар о твёрдый лёд. Холод. Он чувствовал лишь холод, который, кажется, вытеснял чувство боли. Но всё же он, скорее, чувствовал шок от происходящего. Он попытался встать, но лёд под ним треснул, и он провалился в, казалось, чёрную воду.       Течение подхватило его, потащило под лёд. Он бился, пытался найти место, где лёд слишком тонкий, или место, где его вовсе нет, но под водой ничего не было видно, а открыть глаза он не осмелился. Последнее, что он почувствовал перед тем, как всё поглотила тьма, это удар головой о что-то твёрдое. Камень, бетонную опору моста. Ему не было больно. Просто щелчок. И тишина, поглотившая его навеки, но наверху всё ещё стоял гул машин, который он никогда не услышит. ***       Тело нашли через три дня в десяти километрах ниже по течению. В новостях прошёл короткий сюжет: «Подросток упал с моста, причина падения неизвестна». Был показан кадр с места. Какой-то прохожий на мосту давал интервью, говорил, что видел, как молодой человек сам перегнулся и упал.       Денис смотрел новости всё в том же оцепенении, только в этот раз это чувство усилилось в два раза. Он сидел в той же пустой двушке и смотрел на экран, не веря своим глазам. Потом выключил телевизор. На столе лежал смятый клочок бумаги со словом «Прощай» и ещё один с его фамилией, которые он достал из ящика, возвращаясь домой из больницы. Он взял один из них в руки, разгладил, потом скомкал снова и швырнул в стену, пролетел он несильно далеко, но это действие, казалось, придало ему ещё хоть немного сил, чтобы всё ещё держаться на ногах.       Он понял. Он всё осознал. Осознал, что Хачик спрыгнул из-за него. Из-за той женщины. Из-за его попытки устроить свою нормальную жизнь, в которую он впустил чужого, сломанного парня, а потом отвлёкся. Он винил себя. Страшно, бесповоротно. Винил себя за всё.       Он порвал все связи. С той женщиной, с коллегами, с хоккейным клубом. Он замкнулся в себе. Брат не верил, как такой жизнерадостный человек может так себя вести, но жизнь меняет людей, причём очень даже сильно. Денис только пил, спал и ещё раз пил. Он даже почти ничего не ел, разве что закуски, которые он покупал к крепкому алкоголю.       Сначала он начал с водки, потом залил её пивом. Пиво, чтобы заглушить день, водку, чтобы заглушить ночь. И наоборот. Он не пытался покончить с собой, вовсе нет. Он просто медленно, методично стирал себя с карты мира. Становился призраком в своей же квартире. Он пил, смотрел в одну точку и вспоминал того уже не весёлого паренька на льду, который наконец-то начал делать «ёлочку» почти уверенно. Который однажды, после тренировки, тихо сказал: «Спасибо». Больше ни за что. Просто «спасибо».       Хоккей всегда приносил Кириллычеву только радость, но в этот раз он разбил не только того парнишку, который нынче лежит под толстым слоем земли и снега, но и самого Дениса.       Он поднял бутылку, сделал длинный глоток и закрыл глаза, казалось, уже навечно. Снаружи под пронзительный, но приглушённый звук колоколов шёл снег, засыпая город, реку, мост, и следы, которые уже никто и никогда не найдёт.