Часть 1

Глава 1 Письмо В том состоянии, что я нахожусь сейчас явно нельзя садиться за руль, разве что по тому шоссе, что ведёт прямиком в ад, и нет, я не пьян. С теми мыслями и чувствами, что вспыхнули во мне нельзя и вступать в разговор с кем-либо хоть сколько-нибудь дорогим, ведь это явно закончится яростной перепалкой, но если подумать, то теперь у меня уже и не получится назвать хоть одно такого человека, поэтому один лишь скрип пера и безответственность строк, состоящих из моей излитой души могут меня успокоить. Осознавая себя в этот момент, я понимаю, что нахожусь в чужом краю, где я мёртв юридически и духовно, буквально не представляя из себя ничего по всем аспектам оценки. Разве что сердце продолжает разгневанно сокращаться, а дыхание сбилось, хоть я и не сделал ни шагу за последние пару часов, просто сидя за столом и собираясь с мыслями над этим помятым листком бумаги, который тебе, мой читатель или читательница, к своему несчастью пришлось найти. Моё состояние уже было описано как гнев и ярость, но хоть мне и не часто доводилось чувствовать себя настолько разбитым, они имеют мою специфику, понимание которой явно потребует объяснений. Как ещё должен чувствовать себя человек, дважды бывший единственным посетителем собственных похорон. На тех, что я был только что, старый филиппинский священник, в глазах которого я увидел мудрость, составленную из тысяч откровений, немного удивившись тому, что зал пуст, взглянул на меня, потом на гроб, и произнёс, словно делясь тайной: “Гроб закрыт. Теперь лицо умершего - только ваше лицо, а его голос - ваш голос в молитве. Это тяжело, но в этом есть странная честь - быть чьим-то последним и единственным зеркалом”. Вы можете подумать, что перед вами некое предсмертное письмо, конечно, если бы так и было, вы бы всё равно также нашли его где-то под кроватью третьесортеого отеля Манилы, сброшенным и проигнорированным, а я бы так же ушёл, никто бы ничего не вспомнил и не заметил. Хотя может быть один из постояльцев этого самого отеля нашёл его, видимо местная горничная, хоть и имея некие навыки владения английским языком и очищения комнат от всего, что осталось после человека, решила не трогать его, не вынося всего того мусора, которым я заполнил не настолько ровные и белые листы бумаги. Вернёмся к тому человеку, которого я упомянул, но уже казалось забыл, уверен он любопытно рассмотрел свою находку и, прочитав в первый раз, усмехнулся, сказал про себя: “Да, этот чудак явно многое себе напридумал”. Так могли подумать и вы, ведь этот человек пошёл и показал его всем своим новым друзьям, появившимся у него здесь, а позже сделал своей визитной карточкой для случайного попутчика, которого тоже должно быть посмешило это письмо, возможно он даже скопировал его и опубликовал, дав тому непривычную для лежащего под кроватью клочка бумаги с чернилами популярность. Чтобы защитить конфиденциальность этого послания, казалось направленного лишь для выплёскивание эмоций, я бы даже мог сказать что-то плохое про того человека, который нашёл письмо, например то, что он вполне возможно приехал сюда, чтобы удовлетворить свои извращённые и порочные фантазии, ведь только таких людей, покинувших свою страну, я встречаю в этом кажущимся мне прокажённым месте. Что-то подобное, я наверное пишу, чтобы знать, что где-то в мире есть человек, испытавший ту или иную реакцию, от того, что написал я, хоть я даже не могу видеть его лица, эта мысль явно придаёт значения моей, уже ставшей бессмысленной жизни. Возможно вы скажете, что письму так и суждено лежать под кроватью и моё посланье заинтересуют разве что таракана, но откуда вам знать, что вы не таракан или завтра не проснётесь им. В любом случае всё это лишь варианты развития представления, которые я так люблю устраивать. И находясь в своём обычном разгневанном состоянии у меня нет прямого желания метать дорогую посуду в стены, это может быть лишь вариантом весьма примитивной сцены. Думаю все люди имеют такую потребность, описанная ситуация прекрасно это демонстрирует, но эту нужду я явно чувствовал всё время, что я себя помню, и часто именно она определяла ход моей жизни. Возвращаясь в прошлое, я надолго засел в этих сценах, созданных мною и не только. То, что изначально задумывалось как небольшое письмо, постенно перерастает в полноценную историю, которую я бы отдал вам на анализ. Так узнайте и вы, какие шоу может создать человек, чтобы уйти от проблем. Глава 2 Немного лирики Если уж я начал это представление, придётся вас познакомить с режиссёром. Или с главным экспонатом. Зовите как хотите. Меня назвали Оливером - видимо, чтобы бесить ирландцев по соседству, чьи прадеды, по слухам, прокляли наш род ещё в голодные годы. Семейная легенда гласит, что моя мать, Шарлотта, была (в её собственном, разумеется, представлении) последним отпрыском боковой линии каких-то уэссекских лордов, тех что берут начало от внучатого племянника Стюартов. Наш дом в Вермонте был не домом, а музеем её угасающей империи. Каждый подсвечник, каждая потёртая гравюра имела по её слова “историю”. Если вглядеться - историю покупки в антикварном магазинчике «У старого Джорджа» в Бостоне за бесценок. Она вдыхала пыль с этих вещей как аромат былого величия. Отец, Анри, со свойственным ему утилитаризмом, совмещённым с французской любовью к романтике, называл это “инвестицией в атмосферу” и поправлял галстук, пахнущий нафталином и разочарованием. Они идеально подходили друг другу, обожали образование, как другие обожают деньги. Я рос среди разговоров о Камю, Моцарте и относительности, под аккомпанемент тихого треска рассыхающихся рамок наших “фамильных ценностей”, хоть все эти беседы были весьма поверхностны и служили тренировкой для выхода в свет, в них я весьма преуспел. Но такой дар я использую лишь по необходимости, ведь изящество этих слов - это лишь набор заготовленных фраз, к такому образу мысли я питаю лёгкое отвращение, отдавая предпочтение спонтанным идеям и речам, которые к счастью также легко создаются мной. Моим спасением стала наука. Не та холодная и расчётливая, её я использовал в качестве инструмента, а та, что похожа на фокус. В тринадцать лет я собрал уменьшенную катушку Теслы, которая выжигала на дереве листья папоротника. Это было не открытие - это был спектакль. Запах озона, голубые молнии, треск. Мать хлопала в ладоши, как на премьере в театре. Отец ворчал: “Хоть что-то полезное, этим можно освещать сад”. Но и в его глазах я видел интерес. Кульминацией стала научная ярмарка 1968 года. Мой проект пафосно назывался «Танец порядка и хаоса». Довольно сложная установка с железными опилками, электромагнитами и поляризованным светом и музыкальным сопровождением. Но я превратил защиту в десятиминутную пьесу. Я был и демонстратором, и шоуменом, и чуть ли не гипнотизёром. Опилки кружились под мои слова, складываясь в замысловатые узоры. Я победил не потому что открыл новую физику, а потому что заставил комиссию увидеть её красоту. Эта победа открыла мне двери Вермонтского университета. Специальность - физика. Реальность - разочарование. Науку там препарировали, лишали магии, превращая в сухие формулы. Мои попытки оживить лабораторные работы театральными элементами встречались профессорами как минимум с насмешкой. Хотя всё новые и новые темы давались легко и я считался лучшим студентом, мне было смертельно скучно в те моменты, когда ничего не происходило и я не мог найти очередную возможность. Во время учёбы там я был у всех на слуху, меня знали все, но никто не заинтересовался настолько, чтобы узнать меня достаточно глубоко. Они вроде уважали меня и признавали мой интеллект, но очередная выходка не вызывала того восторга, что я ожидал. В результате это превратилось в исключительно мою страсть и я стал анонимом. Никто бы и не догадался, что одно из множества кажущихся случайными событий было спланировано мной. Моей настоящей выпускной работой было то, что я сделал на мероприятии, название которого кстати идёт от сокращения французского слова promenade, здесь красноречие, видимо полученное по крови отца, проявило себя в полную силу. Хоть драки обычно скучны, но наблюдать за этим зрелищем было действительно потрясающе, я почувствовал себя иницирующим механизмом термоядерной бомбы, всего пара точных фраз, адресованных самым вспыльчивым футболистам переросли в потасовку, но ранее подготовленная мной почва в умах посторонних от этого конфликта людей, заставила и их вступиться за тех, кого они видели разве что курящими в туалете. Очень интересная история, о которой я точно расскажу подробнее, а пока я оканчиваю колледж. После выпуска в 72-м я метался. Корпел над диссертацией, но, когда узнал об окончании массового курорта во Вьетнаме, бросил. Писал сценарии для местного телевидения - их резали до неузнаваемости, в лабораториях университета я имел плохую репутацию среди серьёзных исследователей. Серия знакомств помогла мне устроится на производство автомобильных шин, но моей работой был контроль качества и техники безопасности, ещё не заходя в здание завода я нашёл ряд критических проблем, за пару месяцев работы там я успел найти их на целую папку, которую и оставил на столе перед тем как уволиться и посориться с каждым, кто хоть как-то связан с этим местом. Очередные знакомства и авантюры привели меня к ставшим модными научным шоу для детей, немного поработав, я создал программу выступлений и обучил пару человек своему делу, благодаря чему я даже смог называть себя бизнесменом и мог быть предоставлен сам себе, неплохие деньги, да и вроде моя сфера, у меня есть полная свобода, но и это мне надоело. Мир требовал усреднённости, а я был создан для грандиозных, пусть и камерных, представлений. Я прожигал свою жизнь в почти полном затворничестве, точнее знакомства периодически происходили, но также быстро всякий, кого я узнавал надоедал мне и я находил очередную возможность вывести того на эмоции, создать в чужих глазах гиперболизированный образ меня, как абсолютно больного психопата, или искал иной метод развлечения, действительно свойственный наверное не совсем здоровому человеку. В один из таких абсолютно безликих дней, на своём пороге я увидел хорошо одетого мужчину, его лицо я явно помнил из колледжа, наверное один из тех заносчивых богатых студентов с факультета права, видимо ещё и сектант, подумал я. Однако его одежда не выдавала в нём ни мармона, ни свидетеля иеговы, ни даже адвентиста седьмова дня, это усилило интерес и так отличительного события для такого скучного дня. Открыв двери и поприветствовав друг друга дежурной улыбкой, у нас начался по не обыкновению приятельский разговор, который было уже неприлично продолжать, не впустив гостя, который представился Дейвом, с которым я оказывается когда-то учился . Для этого мужчины, внешность которого была невзрачно приятна, но старомодна и неподвержена модным веяниям, что для меня, застревавшего в ещё более древних эпохах, было вполне приемлемо, пришлось искать каркаде, запрятанный по дальним углам. Он принялся пить свой кроваво-красный чай, попутно рассказывая о том, что помнит меня, а также ряд моих выступлений, которые я конечно не мог забыть, но вот чего я знать не знал, так это сидящего у меня в гостиной молодого человека и то что я хоть кому-то рассказывал о моей причастности ко всему, что тот мне сейчас излагает, на очередной рассказ я отвечал лишь: “Да, вроде помню такое”. А он продолжал ностальгировать, описывая мои творения с улыбкой и восхищением. В какой-то момент Дейв, компания которого начала меня раздражать, сказал с казалось даже разочарованием: “Разве это были не Вы? Должно быть мы ошиблись”. Я прекрасно понимал, что “мы” он сказал ровно для того, чтобы я задал вопрос, но этого я предпочёл не делать, сказав, что не знаю, о чём “все вы” говорите. На удивления этот ответ порадовал самозванца, он раскрыл часть карт, пояснив, что здесь, для того, чтобы пригласить меня на очень важную встречу, какой-то организации, где я очень нужен. Любезно поблагодарив друг друга за уделённое время, мы попрощались. Все это звучало очень странно, но в плену всё той же скуки я предпочёл стать частью чужой шутки, чем дальше волочить своё унылое существование. На собеседовании, проходившем в полуподвальном кабинете с безупречно дорогим, но безличным ремонтом, мне объяснили суть. Организация, назовём её «ХХХ», оказывала услуги… кардинального жизненного редизайна. Они помогали людям исчезнуть. Не просто скрыться, а умереть юридически, документально и родиться заново с новой историей. Моей задачей было не бумажное оформление, а создание «кульминации». Смерти. Той что потрясает и не оставляет вопросов. "Мы не могильщики, мистер Лоран, - сказал мне человек в идеально сидящем костюме, чьё лицо я забыл через минуту после встречи. - Мы - драматурги финальных сцен. Нам нужен человек, который понимает, что смерть, чтобы быть убедительной, должна быть… зрелищной. Не в смысле фейерверков. В смысле - правдоподобной, эмоционально насыщенной, заряженной деталями. Инцидент на воде, резкое исчезновение, это всё скучно и типично… Нам нужен режиссёр-авангардист. Вы, судя по вашему досье, обожаете создавать шоу». Они скорее не купили меня деньгами, а продали мне лекарство от скуки, мою потребность в игре, моё презрение к банальности. Они дали мне в руки самый сложный материал - человеческие судьбы и сказали: «Сделай это красиво, сделай это необратимо». Я стал «сценаристом ухода». Я изучал жертв (простите, клиентов), их привычки, слабости, медицинские карты. Я придумывал смерти, которые были маленькими, мрачными, но безупречными шедеврами инженерной и психологической мысли. Это был апофеоз моего детского увлечения: создание идеального, убедительного представления. Только зрителями были страховые агенты, полицейские и родственники, которые должны были рыдать у закрытого гроба.