Глава 1. Неожиданный подарок

— Северус, это просто невозможно! Я даже представить не могла, через что проходят преподаватели, бесконечно проверяя эссе и контрольные далеко не блещущих здравомыслием студентов! В кабинет зельеварения вихрем влетела профессор трансфигурации, перебирая на ходу свитки пергамента. Расстёгнутая чёрная мантия развевалась за её спиной не хуже мантии Снейпа, а длинные каштановые кудри подпрыгивали в такт стремительным шагам. Она, перелетев две ступеньки, взбежала на возвышение, где находился преподавательский стол, трансфигурировала себе стул из брошенного на пол пера и рухнула на него, кидая на свободное место перед собой исписанные учениками листы. Послышался обречённый стон. — Профессор Грейнджер, держите себя в руках, — наигранно строго процедил Снейп, поднимая голову от испещрённого красными чернилами пергамента и откладывая перо в сторону. Он смерил взглядом бывшую ученицу: волосы растрёпаны сильнее, чем обычно — вероятно, девушка неоднократно зарывалась в них пальцами; чёрная мантия держится только на плечах, алая шёлковая блуза, расстёгнутая на пару лишних пуговиц, открывает впадинку у основания шеи и хрупкие ключицы. Услышав, как что-то с глухим стуком приземлилось на пол, Северус опустил взгляд вниз и увидел лежащие под стулом Гермионы чёрные туфли-лодочки на высоком каблуке. В следующее мгновение девушка притянула ноги к себе, упираясь пятками в край сиденья, и положила голову на колени, встречаясь с пронзительными чёрными глазами зельевара. — Как вы это делаете? — вздохнула она, и голос её прозвучал приглушённо, словно придавленный плитами усталости. Северус молчал. Он не спешил отвечать — не из привычной закрытости и отчуждённости, а потому что сам не знал, как объяснить то, что давно стало частью его плоти и крови: терпение, выстраданное в одиночестве; дисциплину, выкованную в огне войны; и ту мрачную, почти монашескую преданность делу, что позволяла ему выдерживать даже самые бессонные ночи за проверкой самых бестолковых сочинений. Но Гермиона… Гермиона не просила философии. Она просила тепла. А он, к собственному изумлению, недавно почувствовал, что способен дать его. Однако говорить об этом вслух, выставляя себя посмешищем, зельевар вовсе не собирался. Он встал, не говоря ни слова, и подошёл к шкафу в углу, где хранил не только ингредиенты, но и пару бокалов и чайный набор — как раз на такой случай. Снейп налил две чашки горячего чёрного чая из материализовавшегося по щелчку пальцев чайника — школьные эльфы всегда беспрекословно исполняли приказы зельевара. От напитка пахло чабрецом, мятой и мандаринами. Одну чашку Снейп поставил перед Гермионой и, провожаемый благодарным взглядом карамельных глаз, вернулся на своё место. — Я делаю это, — тихо произнёс он, опускаясь на край стола, — потому что ученики — даже самые безнадёжные — заслуживают того, чтобы кто-то верил, что в них есть хоть искра способности. За все эти годы я ещё не утратил надежду на то, что они учатся на ошибках. Хотя бы правильно писать названия ингредиентов, — кривая ухмылка исказила его тонкие губы. Гермиона подняла голову. Глаза её были красноваты от усталости, но в них всё ещё горел тот упрямый огонь, что он впервые заметил, когда она была одиннадцатилетней девочкой с непослушными кудрями и книжкой под мышкой. Только теперь этот огонь стал мягче, глубже. Но и опаснее. — Хм, а я-то думала, вам просто нравится красный цвет, но вы не решаетесь его носить, вот и выплёскиваете на бумагу, — проговорила девушка, чуть усмехнувшись. — Боюсь затмить вас, — сухо ответил он, но в уголках губ мелькнула тень усмешки. — О, я буду только благодарна, если вы перетянете на себя навязчивое внимание профессора Вейла. Северус поспешил скрыть ухмылку за чашкой чая. Гермиона запрокинула голову, прикрывая глаза, и маг невольно засмотрелся на чувственный изгиб её шеи. Тишина повисла между ними — не тягостная, а тёплая, как пуховое одеяло. За окном начал падать снег. Первые хлопья прилипли к стеклу, образуя белые кляксы. — Помните, — вдруг сказала Гермиона, — как я пришла сюда впервые? Через год после войны? После того, как Минерва пригласила меня заменить её… Я стояла у двери вашего кабинета и тряслась, будто собиралась в Запретный лес без палочки. Северус кивнул, не отводя взгляда от бликов, играющих на алом шёлке её рубашки где-то в районе плеча — словно огонь. О да, он помнил, как она появилась на его пороге в то далёкое августовское утро перед началом учебного года. Минерва тогда, отбыв в Министерство, взвалила на него редактуру учебного плана Грейнджер. Чрезвычайно вдохновлённый этой замечательной возможностью поставить на место гриффиндорскую всезнайку, он с энтузиазмом разукрасил красными чернилами предоставленный Гермионой план, придираясь к каждой мелочи. Девчонка, не сказав ни слова, выдернула из его рук пергамент и зашагала прочь, громко хлопнув дверью напоследок. Он не был слепцом и не мог не заметить, что она изменилась. Уверенный взгляд, буквально пронзающий насквозь. Твёрдая походка. Гордо вздёрнутый подбородок. Волосы больше не торчали в разные стороны, а были уложены аккуратными волнами. Школьную форму сменили облегающие юбки или брюки и блузы с глубоким вырезом или рубашки с нарочно расстёгнутым воротничком — но без вульгарности, только элегантность и скрытая дерзость. Неизменные чёрные лодочки на шпильке делали её ноги почти бесконечными, а губы украшала помада благородного, насыщенного, глубокого красного оттенка. «Гриффиндорка даже в этом,» — фыркнул он тогда про себя. Но за два года их отношения претерпели значительные метаморфозы. Сначала он отнёсся к её появлению с привычной ядовитой сдержанностью. Первые месяцы их общения были наполнены колкостью и сарказмом: он находил «ошибки» в её лекциях, хотя даже МакГонагалл одобрила новаторский подход любимой ученицы; она отвечала ему цитатами из недавно вышедших статей, чтобы подчеркнуть, что его методы устарели; на педсоветах они или старательно игнорировали друг друга, или устраивали чересчур продолжительные словесные дуэли, соревнуясь в изобретательности и язвительности. Но даже тогда он замечал, как она приходит в библиотеку в семь утра, с чашкой чая и блокнотом, полным пометок. Как она остаётся после уроков, чтобы помочь первокурснице, которая боится превратить мышь в кубок. Как она, несмотря на усталость, всегда держит осанку — будто знает, что за ней наблюдают. Однажды он увидел, как она плачет в пустом коридоре после письма от Уизли (их отношения подошли к концу). Она стояла спиной к стене, сжав кулаки, не позволяя слезам упасть. Он не подошёл, но в груди что-то неприятно кольнуло. В то первое Рождество Гермиона не уехала домой. Сказала, что нужно подготовить материалы к следующему семестру. Но Снейп узнал правду. Вечером он застал её в кабинете зельеварения — она пыталась разобраться в старом рецепте зелья, способного вернуть воспоминания. Для родителей. Её пальцы дрожали от усталости. — Если вы намерены взорвать котёл, — бросил он с порога, — будьте добры сделать это в своём кабинете. Она вздрогнула — но не испугалась. — Я думала, вы ушли, — сказала она. — Как и все. — Я всегда последний, кто уходит, — ответил он, а затем добавил чуть тише: — Как и вы. Он подошёл, выхватил пергамент из её рук, исправил одну строчку — не пером, а движением пальца по чернильной строке, которое заставило буквы перемешаться, образуя новые слова. — Вы читаете, как будто всё — истина. А иногда нужно читать… между строк. Она посмотрела на него — впервые открыто. — Почему вы помогаете? — Я не помогаю, — фыркнул он. — Я предотвращаю катастрофу. Но он не ушёл тогда. Они говорили до полуночи — о магии, о войне, о том, как трудно быть «примером» для других, когда сам чувствуешь себя обломком. В тот вечер он впервые подумал, что она не просто «умница» и «золотая девочка», которой всё достаётся по щелчку пальцев. Она гораздо глубже, мудрее и сильнее. А ещё — хрупкая и уставшая, но умело это скрывает за стеной из холодной насмешливости, недоступности и череды колких фраз. Они начали обсуждать зелья за ужином, вести беседы в учительской. Она спорила с ним о том, можно ли заменить корень асфоделя на лунный камень в зелье концентрации. Он сначала насмехался — потом провёл эксперимент. И признал, что она права. — Вы раздражаете, Грейнджер, — сказал он однажды, — но вы редко ошибаетесь. — Это комплимент? — усмехнулась она. — Это диагноз. Они начали делиться книгами. Он оставлял у неё редкие трактаты с пометками на полях — резкими, но точными. Она возвращала их с ответными заметками — дерзкими, но глубокими. Как-то она пришла к нему в кабинет в субботу — без мантии, в облегающей водолазке и юбке, с собранными в высокий хвост волосами. Он оторвался от котла — и на мгновение забыл, что собирался сказать. Она это заметила. Но не стала акцентировать. Просто сказала: — Вы обещали показать формулу своего нового зелья. Или передумали? — Я не передумываю, — ответил он, не отводя взгляд от её завораживающих янтарных глаз. — Я… просчитываю риски. Потом она стала приходить просто так. Без предлогов. А он не возражал. Они проверяли работы студентов, готовились к урокам, говорили или просто читали. Он замечал, как она украдкой скидывает туфли, когда садится в его кресло. Как вертит пуговицу на рукаве блузки, когда нервничает, рассказывая о чём-то. Как кладёт голову на руки на его столе и вздыхает — тихо, как будто боится, что кто-то услышит её слабость. А он… перестал притворяться, что не видит. Он не спрашивал, что случилось. Просто ставил перед ней чай. Просто молчал рядом. Иногда — читал вслух отрывок из книги или статьи, чтобы вовлечь её в дискуссию. Однажды она уснула в его кабинете. Он укрыл её своей мантией. Стоял над ней долго — и впервые подумал не о её уме, не о её упорстве, а о том, какая она красивая, когда не играет роль. Не «профессор Грейнджер». Не «героиня войны». Просто — Гермиона. С растрёпанными волосами, пахнущими жасмином, нероли и апельсином. С едва слышным дыханием. С ладонью, сжатой в кулак — потому что даже во сне не даёт себе расслабиться. Северус тогда понял: он не просто уважает её. Он хочет защищать то, что она прячет от мира. Теперь они — союзники. Они спорят о магии, как два алхимика, пытающиеся создать философский камень. Они шутят — саркастично, остро, но без злобы. Они знают ритмы друг друга: когда молчать, когда поддразнить, когда принести чай без слов. Он больше не называет её «Грейнджер» с холодом. Наедине — просто «Гермиона». Тихо. Тепло. Она больше не боится быть уставшей рядом с ним. Потому что знает: он не осудит, не высмеет. Он примет. — Вы тогда вручили мне список ошибок в моём плане, а заодно и в первой лекции, и сказали: «Если вы намерены обучать, будьте любезны сначала научиться сами». — И? — бровь его поднялась, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие. — И я плакала в библиотеке два часа, — рассмеялась гриффиндорка, — а потом вернулась и переделала лекцию трижды. А через два месяца вы принесли мне чашку чая с мёдом и сказали: «Теперь вы почти на уровне третьекурсника». — Я был мягок, — фыркнул он. — Видимо, дух Рождества вселился в меня преждевременно. Гермиона улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то, большего года назад, впервые замерло сердце. Он тогда списал это на интенсивный темп ходьбы во время совместного патрулирования коридоров. Потом — на странную благодарность за их остроумные пикировки и обсуждение последних новостей науки за завтраком. А теперь… теперь он знал правду: она нравилась ему. Не как коллега, не как друг, а как женщина — умная, упрямая, живая. И он… боялся. Боялся разрушить то хрупкое доверие, что выросло между ними, как редкий цветок на неблагодатной почве. — До Рождества — три дня, — сказала она, взглянув в окно. — А я даже ёлку не поставила в своей гостиной. Просто… не до того. — Глупость, — резко сказал он. — Ёлка — не индикатор праздника. Вы хоть раз видели её в моих комнатах? — Если бы все ориентировались на вас, то круглый год был бы… — она обвела взглядом пространство, остановившись на полках с жуткими заспиртованными существами, — …День мёртвых. Северус лишь фыркнул, складывая руки на груди. — А ёлка — это здорово… — чуть печально протянула девушка. — Ну, раз уж вы настаиваете, — зельевар закатил глаза и скрылся за дверью в личные покои. Когда он вновь вышел в кабинет, глаза Гермионы загорелись детским восторгом при виде того, что мужчина нёс в руках. Снейп неспеша подошёл и прямо перед гриффиндоркой, вскочившей со своего стула, поставил небольшую пушистую пихту в горшочке. — Северус! Она потрясающая! — воскликнула Гермиона и принялась рассматривать чуть ли не каждую веточку, едва касаясь пальцами тёмно-зелёных иголок, отливающих серебром. — И отчего это колючее недо-дерево вызывает столько восторгов — ума не приложу, — проворчал мужчина, стараясь сдержать невольную улыбку. — Это самое милое рождественское дерево, которое я когда-либо видела, — констатировала волшебница, обернувшись. — Спасибо! Северус, увидев этот взгляд, полный благодарности и бесконечной теплоты, готов был тотчас же сорваться с места и отправиться в Запретный лес, чтобы принести ещё хоть тысячу ёлок. Только бы она не переставала так смотреть. Но выдавать себя, конечно, не собирался. — Будешь мне должна, — хмыкнул он. — Например, прикроешь моё отсутствие на рождественском приёме в Министерстве. — О, нет! Ты не можешь бросить меня одну! Я буду умирать со скуки и отбиваться от недалёких, назойливых волшебников, жаждущих «потанцевать», — возмутилась Гермиона, прожигая Снейпа укоризненным взглядом. Северус про себя отметил, что вполне понимает всех этих волшебников, пытающихся добиться расположения героини войны и самой выдающейся ведьмы своего поколения. Нужно быть глупцом, инвалидом или не интересоваться женщинами вовсе, чтобы не заметить её привлекательность. Взять хотя бы очередного преподавателя ЗоТИ, Эдриана Вейла. Бывший аврор лет тридцати пяти, высокий, светловолосый, голубоглазый — словом, мечта любой ведьмы — не оставлял попыток при любом удобном случае выразить Гермионе своё желание «познакомиться поближе», и даже язвительные ответы Грейнджер и наставления держаться подальше не могли это самое желание у него отбить. — Ты не посмеешь, Северус, — вновь повторила Гермиона, скрестив руки на груди, и блузка стала ещё плотнее облегать её тело. — Я не стану прикрывать тебя, если ты решишь прятаться в своих подземельях, пока весь магический мир будет болтать о том, как профессор Снейп снова проигнорировал Министра. Северус медленно обошёл невысокую пихту, пальцами поправляя одну из ветвей. Он не смотрел на гриффиндорку — но чувствовал каждый её вздох, каждое движение. — Интересно, — произнёс он, наконец поднимая глаза, — тебе действительно так тяжело отбиваться от поклонников? Или ты просто любишь напоминать мне, насколько они… недостойны? Гермиона прищурилась. Он знал, что она не получает никакого удовольствия от повышенного внимания к своей персоне. — А тебе так важно знать? Может, я просто не хочу стоять в углу одна, как брошенная шляпа на распродаже? — Ты? — он почти рассмеялся. — Ты никогда не будешь «брошенной». Тебя будут окружать. Как мотыльки — пламя. Но только глупец решит, что огонь можно схватить голыми руками. — А разумный? — поинтересовалась она, чуть наклонив голову. — Разумный понимает: подойдёшь слишком близко — сгоришь. А если отступишь — замёрзнешь, — его взгляд скользнул по её лицу, останавливаясь на губах. — Ты — не источник тепла, Гермиона. Ты — точка кипения. Она шагнула ближе — не с возмущением, а с вызовом. В карих глазах — озорные искры, на губах — усмешка. — Ты ведь не боишься ожогов, Северус? — Боюсь, — признался он, и это прозвучало так неожиданно честно, что Гермиона замерла. — Но не твоих. Твои… я бы назвал предупреждением. Тишина повисла между ними — тёплая, как запах хвои и воска. За окном сыпало всё сильнее, и свет в комнате стал мягким и приглушённым. — Значит, ты пойдёшь? — спросила она, снова переходя на деловой тон, но в конце фразы голос всё-таки дрогнул. Северус медлил с ответом, глядя в её глаза. — Возможно. Хотя… если тебя так достали эти ухажёры, как ты только что выразилась, — зачем тебе вообще нужен партнёр? Ты ведь и так умеешь обращать в бегство даже самых настойчивых, не прибегая при этом к магии. — Потому что одной стоять в толпе — всё равно что быть невидимкой. А я устала быть либо «героиней войны», либо «недоступной стервой», либо «добычей» для этих… — она неопределённо махнула рукой в воздухе, — …титулованных, болтливых, пустоголовых чинуш. Северус на мгновение задумался, а потом с сарказмом протянул: — Так ты хочешь, чтобы я… сыграл роль щита? — Нет, — она посмотрела прямо в глаза и сделала ещё шаг к нему. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Не как «щит». Не как коллега. Просто… партнёр. Он замер на мгновение, растерявшись от её искренности. — Ты же не станешь танцевать с ними, — сказал он, не спрашивая, а констатируя. — Даже если я не приду. — Нет, — ответила она спокойно. — Я давно перестала танцевать с теми, кто видит во мне лишь красивую обёртку и возможность для карьерного роста. — Тогда зачем просишь меня? — Потому что… — она сделала паузу, улыбнувшись, — если ты рядом, я не просто не танцую с другими. Я вообще перестаю замечать, что они существуют. Он опустил взгляд — не от смущения, а будто боялся, что она прочтёт в нём слишком много. Он не знал, как реагировать на её слова. В последнее время она произносила слишком много таких фраз, которые переходили невидимую, выстроенную им границу. И Северус не мог понять, кто же они всё-таки друг для друга. Кто он для неё?.. Но Гермиона и сама не знала, кто он. Сначала было холодное уважение, потом — горячие споры, потом — благодарность, ещё позже — безоговорочное доверие. В какой-то момент она заметила, что перестала думать о нём как о «бывшем учителе». Он — Северус. Человек с невероятным умом и потрясающим голосом, от которого мурашки бегут по спине. С руками, которые могут создать любое зелье. С удивительно точными и плавными движениями. С пронзительными глазами, глядящими прямо в душу. С прошлым, которое не делает его слабым — а, наоборот, невероятно стойким и мужественным. Она стала замечать, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. Не с вожделением во взгляде, как другие. А мягко, с нежностью и теплотой, словно хочет уберечь от чего-то. Словно видит её настоящую за слоем выстроенной брони. А потом, в один из будничных вечеров, когда они сидели в учительской, проверяя эссе, пришло осознание, что она не хочет видеть рядом с собой никого, кроме этого язвительного мужчины в чёрных одеждах. Но она не знала, как сказать об этом, не разрушив всё, что есть между ними сейчас. — Это опасно, — прошептал Северус. — Зависеть от чьего-то присутствия. — А разве мы не зависим от кислорода? — парировала она. — Однако не замечаем этого, пока он есть. — Хорошо. Я приду. Надену этот проклятый смокинг и выпью шампанское, которое пахнет лицемерием, — сдался он, возвращаясь к деловому тону, пытаясь спрятаться под слоем формальности. — Но если ты хоть раз упомянешь моё имя в связке со словом «милый» — я подсыплю в твой чай зелье, от которого вырастут усы. — Обещаю, — засмеялась она, — буду называть тебя исключительно «ужасающий, мрачный и невыносимо привлекательный зельевар». — Это ещё хуже, — проворчал он, поморщившись, но в глазах мелькнуло то, что можно было бы назвать… удовлетворением. Он наблюдал, как Гермиона, всё ещё смеясь, создала точную копию принесённого им рождественского дерева, потом подхватила своё, развернулась и направилась к двери. На пороге она остановилась, обернувшись: — И, Северус? — Мм? — Ты… тоже точка кипения. Только замороженная. Он не ответил. Она ушла, не сказав больше ни слова, но за дверью, в темноте коридора, улыбнулась. А в кабинете Северус долго смотрел на оставленную ёлку, погруженный в свои мысли. Потом подхватил это колючее недоразумение, намереваясь перенести его в свои комнаты, подальше от любопытных глаз студентов. — Рождество… чёрт побери, — усмехнулся зельевар, плечом толкая дверь. А за окном снег падал всё гуще.