VI

Дневник

он всё знает. теперь все мои мысли. мысли о нём, мои извращенские фантазии, мои сны. от этого кровь стынет в жилах — не от страха, а от чего-то другого. он всё знает, но пока что не сделал ничего. после того как я пришёл домой и нашей встречи в комнате, мы так и не пересекались. я закрыл дневник и пошёл на кровать. дневник не было сейчас нужды прятать — Дима всё равно всё знает, а матери дома нет. спать вообще не хотелось. я просто смотрел в потолок, никаких мыслей в башку не приходило. пустота. время тянулось резиной. час, два, три. за окном стихали машины, гасли окна в доме напротив. город засыпал, и квартира засыпала вместе с ним. только я не спал. лежал на спине, уставившись в тёмный потолок, и слушал, как скрипит половицами остывающий дом. потом — шаги. я узнал их сразу. лёгкие, уверенные, с той особенной, кошачьей плавностью, которая есть только у него. шаги приближались. затихли у моей двери. я закрыл глаза. сердце колотилось так громко, что, кажется, его было слышно на всю квартиру. дышать ровно. расслабить лицо. ты спишь, ты спишь, ты спишь. дверь открылась. почти беззвучно. но я услышал — скрип петель, движение воздуха, его дыхание. он стоял на пороге. я чувствовал его взгляд кожей, каждой клеткой. он смотрел на меня — лежащего, притворяющегося, беззащитного. время остановилось, растянулось, превратилось в патоку. потом его голос. тихий, бархатный, чуть хриплый со сна — или без сна, как и я. — Серёжа. я не двинулся. дышал ровно, размеренно, как спящий человек. маска. — я знаю, что ты не спишь. пауза. он ждал. и я понял, что дальше притворяться бессмысленно. медленно, очень медленно, открыл глаза. он стоял в дверях. свет из коридора падал сзади, выхватывая из темноты его силуэт, скулы, длинные пальцы, опущенные вдоль тела. лица не видно, только тени, только эти глаза — зелёные, светящиеся в полутьме, как у кошки. он не двигался. смотрел. — можно? — спросил он. слово повисло в воздухе. он спрашивал разрешения. я кивнул. он сделал шаг. ещё один. подошёл к моей кровати, сел на край. матрас прогнулся под его весом. я смотрел на него снизу, с подушки, и вдруг понял: он пришёл не просто так. он читал мой дневник. он знает. он видел ту страницу, ту фразу, ту самую грязную, нежную, постыдную мечту. и он пришёл. не зачем-то. не поговорить. не проверить. он пришёл, потому что я это написал. потому что я этого хотел. потому что теперь это существует не только у меня в голове, не только на бумаге, а здесь, между нами, в этой комнате, в этой темноте. я сел. спустил ноги с кровати. поставил ступни на холодный пол. медленно — чтобы он видел. Чтобы он понял. чтобы не осталось сомнений: я хочу этого. я сам. я опустился на колени. сначала одно. потом второе. линолеум был ледяным, но мне было всё равно. я выпрямил спину. сложил руки на бёдрах. поднял голову. я сидел на полу. у его ног. между его коленей. он смотрел на меня сверху вниз. свет из коридора падал сзади, лица было не разглядеть — только глаза. зелёные, светящиеся, теперь совсем близко. — хорошо, — сказал он тихо. и протянул руку. я смотрел, как его пальцы приближаются к моему лицу. длинные, бледные, с массивным кольцом на безымянном. в полумраке комнаты они светились, как свечи. я видел каждую линию, каждую складку кожи, каждую косточку под тонкой тканью. он не торопился. он вообще никогда не торопился. и сейчас, глядя на меня сверху вниз, он наслаждался этим моментом — когда его рука ещё в воздухе, а я уже открыл рот. уже жду. уже готов. палец — указательный — коснулся моей нижней губы. я замер. это было невесомо, почти неосязаемо. тёплая подушечка, прохладный металл у основания. просто касание. просто обещание. он не двигался. ждал. я открыл рот шире и взял его палец в себя. вкус появился не сразу. сначала — только ощущение: горячая влажность моего рта и прохлада его кожи. потом — соль. чуть-чуть, естественная, живая. потом — мыло, тонкий, дорогой запах, которым пахнут его руки. потом — металл, когда язык коснулся кольца. я обводил его палец языком медленно, смакуя каждую миллиметровку кожи. от подушечки — вверх, к первому суставу, потом ко второму. я втягивал его глубже, насколько позволял рот, и чувствовал, как напряглись его пальцы — не чтобы отстраниться, а чтобы остаться. второй палец лёг мне на нижнюю губу, просясь внутрь. впустил и его. теперь у меня во рту было два пальца. я обсасывал их по очереди, перекатывая языком, чувствуя, как слюна стекает по подбородку, и мне было всё равно. я смотрел на него снизу вверх, сидя на корточках между его ног, и брал в рот то, что он давал. он не двигался. не дышал. просто смотрел, как его пальцы исчезают в моём рту и появляются снова, влажные, блестящие в полумраке. я взял его за запястье. осмелился. придержал его руку, чтобы не ушла раньше времени. и провёл языком по основанию пальцев, по сухожилиям, по тонкой коже между ними. лизнул кольцо — холодный металл, тёплый язык. обвёл его по кругу, чувствуя вкус золота или серебра, не важно. он выдохнул. коротко, сдавленно. я услышал — и внутри меня что-то взорвалось тёплым, сладким, победоносным. я могу. я вызываю в нём отклик. я не пустое место. я отпустил его пальцы с тихим, влажным звуком. они выскользнули из моего рта, оставляя на губах дорожку слюны и его вкус. я сидел, тяжело дыша, и смотрел на него снизу вверх. он смотрел на меня. его лицо было спокойным, но зрачки — расширены, почти чёрные, поглотившие зелень радужки. дыхание — чуть чаще, чем должно быть. и рука, та самая, с влажными пальцами — медленно, очень медленно опустилась мне на макушку. ладонь легла на мои волосы. пальцы погрузились в пряди, нащупали затылок, сжали — не больно, но крепко, по-хозяйски. и он погладил. один раз. сверху вниз, от макушки к шее. весомо. медленно. собственнически. как собачку. как самую преданную, никчёмную, счастливую собачку на свете. — хороший, — сказал он. слово упало в тишину, и я почувствовал, как глаза начало жечь. я не плакал. я просто смотрел на него снизу вверх, сидя на холодном полу, между его ног, с его вкусом во рту и его рукой на своём затылке. моя мечта. самая грязная, самая постыдная, самая нежная. он прочитал её — и исполнил. не потому что должен. не потому что торгуется. а потому что принял. потому что увидел меня настоящего и не отвернулся. потому что теперь это было не только моё желание. теперь это было наше. — спать, — сказал он, убирая руку. он встал. матрас, отпущенный его весом, приподнялся со вздохом. я остался на полу, на коленях, провожая его взглядом. его силуэт двинулся к двери, к свету, к реальности, которая ждала за порогом этой комнаты. на пороге он остановился. обернулся. — утром поговорим , — сказал он. и добавил, чуть тише, почти неслышно: — Сережа. дверь закрылась. я остался один. сидел на холодном полу, на коленях, между кроватью и пустотой. во рту до сих пор был его вкус — соль, мыло, металл. на затылке до сих пор лежала его ладонь. в груди — развороченное, дышащее, живое. я не знал, что будет утром. не знал, что значит «поговорим». не знал, стало ли мне легче или, наоборот, теперь я привязан к нему ещё крепче, ещё безнадёжнее. я знал только одно. я больше никогда не буду прежним. кажется, я не хочу быть прежним.