**

Пускай мне и хватило одного только взмаха изящной кисти Горана — через пару секунд уже глубоко окровавленной — чтобы влюбиться, но чтобы полюбить мне понадобилось намного больше времени. А время — это растяжимое, в какой-то степени неправильное понятие, которое перестает иметь значение, когда ты мертва. Да, возможно, вы не мертвая влюбленная дура, и вы определенно думаете, что вы лучше меня, возможно, так и есть, но давайте не забывать о том, что я была крайне наивна и еще более чувствительна на фоне подростковых гормонов! Чтобы полюбить мне пришлось и долго думать ночами, фантазируя о тонких сплетениях вен на шее моего возлюбленного, и бесконечно много наблюдать за его холодным, отстраненно-неблагодарным поведением на людях, теряя счет времени в его глубоких глазах — пускай мы и пришли к выводу, что время несущественно — и брыкаться под ним, пока он душил меня презервативами с Hello Kitty, и брать из его рук моего милого Тиграстика, уже в жизни после смерти, в ласковом Аду. И, конечно, чтобы полюбить, мне пришлось существовать где-то в промежутке между отелями, дорогими, элитными отелями — между возможностями находиться наедине с объектом моего трепетного воздыхания. Я не была привыкшей к отелям с меньшим количеством звезд, чем пять, и никогда не думала о том, что мне придется ночевать в одном помещении с крысами. Я не знала, в каких условиях жил Горан до того, как мы его усыновили, но подозревала, что не в лучших, и крысы явно его не напугают. Из-за этого я чувствовала какую-то невесомую, едва ощутимую опору — будто он уже знает больше, чем я, будто он сможет меня защитить. Но сейчас моя мать пыталась уладить звенящий над головами каждого сотрудника отеля вопрос, суть которого так и не долетела до моих ушей — похоже, нашу бронь отдали кому-то другому. Моя мать никогда не была особенно конфликтной женщиной, поэтому она закинула под язык таблетку ксанакса и взяла нас с Гораном за руки. — Мэдисон, зайка, вам с Гораном придется одну ночь переночевать в отеле напротив, мы с папой будем здесь, совсем рядом, — она потрепала меня за щеки холодным жестом призрачных рук, — это ненадолго. Меня захлестнула волна предвкушения. Целая ночь будет принадлежать только нам с Гораном, целый отель будет преклоняться нам двоим, и мама и папа ничего не узнают. Мои девчачьи подростковые фантазии только ускоряли этот процесс формирования любви, заставляли бабочек в легких летать беспорядочней, больно ударяясь крыльями о мои ребра и щекоча мой жирный живот. Я, не найдя что сказать, просто кивнула, оборачиваясь на вышеупомянутый отель напротив. Как такие разные здания могли находится в таком малом расстоянии друг от друга для меня до сих пор остается загадкой — а ведь я мертвая, а не тупая! — но отель, в котором нам придется провести целую ночь — теперь «ночь» звучало намного длиннее и ощутимей, чем короткий промежуток времени в дорогом отеле — совсем не выглядел так хорошо, как мне хотелось бы. Горана, кажется, совсем не смущал внешний вид нашего нового ночлега — его холодное лицо как обычно не выражало ни единой эмоции, лицо моего безжалостного принца на мертвом коне оставалось таким же равнодушным, каким было и к дорогим шелкам и изящным королевским палатам. Шестое чувство подсказало мне, что перспектива спать на промокшем полу, вдыхая сырость и чье-то трупное окоченение, казалась ему даже более привлекательной, чем идея провести ночь в пятизвездочном отеле. Что-ж, у нас не было выбора, а у нашего кратковременного дома было две звезды. Внутри было даже хуже, чем снаружи. Лестницы были скользкими, а перила неустойчивыми, стены словно сбрасывали шкуру, при этом они были настолько тонкими, что сидя в нашем маленьком номере, можно было услышать скандал в номере справа и жаркий секс в номере слева. Крыс поблизости не было и, боюсь, я бы не пережила, если бы увидела хотя бы одну похожую на крысу тварь в месте, в котором мне пришлось ночевать — но моя извращенная фантазия невольно создавала образы, в которых Горан безжалостно сворачивает грызуну шею и разрывает худощавое противное тельце на два кусочка, и по моему телу разливалось тепло. Я видела его длинные пальцы боковым зрением, его отстраненный глубокий взгляд, когда он смотрел на меня, но одновременно куда-то мимо. Может, все эти маленькие детальки огромного пазла и были тем, что живые называют любовью — тем, что любовью называла я. Я настойчиво пыталась скопировать сексуальное поведение моей матери с ее последнего фильма, который глубоко шокировал критиков и фанатов киноиндустрии — пускай и получалось у такой жирухи как я, вести себя хоть немного привлекательно, плохо. Горан, мой бездушный ледяной возлюбленный, сраженный холодным когтем Снежной королевы, не обращал никакого внимания на мои глупые попытки заинтересовать его. Диван скрипел каждый раз, когда я хотя бы думала о том, чтобы двинуться, а пружины были такими острыми и неудобными, что на моей заднице наверняка остались следы. Каким же контрастным было это ощущение вязкого, липкого, как ступени в этом проклятом отеле, дискомфорта, в сравнении с местом, в котором у нас была бронь. Горан же наоборот чувствовал себя более раскрепощенно в комнате с нерабочим телевизором и такими тонкими кроватями, что мои толстые бока наверняка будут свисать, и вел себя более уверенно, чем когда-либо на моей памяти. Когда я смотрела на него, его щеки невольно окрашивались алым цветом лошадиной крови, его руки сжимали лезвие, даже если были пусты. Его хладнокровие казалось мне чрезвычайно привлекательным, а сейчас я не могу перестать думать о том, как оно поможет ему в таком месте, как наш ласковый ад. Я сидела, сжавшись в неприветливый острый комок, на самом краю бордового старого дивана, а Горан раскинул руки на спинке и оперевшись ногами об его край задумчиво смотрел в наши отражения в сломанном телевизоре напротив. Я не могла перестать думать о том, как сейчас хорошо нашим родителям на белоснежных простынях из пуха райских облаков, и продолжала отчаиваться из-за того, что романтичную обстановку создать не удастся — не то из-за атмосферы, такой чуждой для меня и такой родной для Горана, не то из-за самого Горана, сидящего напротив. Я сдерживала мечтательные вздохи, когда его пальцы едва касались моих взъерошенных волос, и, нарочно ловя его взгляд, сразу отводила глаза, когда у нас устанавливался зрительный контакт. Сейчас я думаю о том, какой наивной и нерешительной я была — находиться в одной комнате с любовью всей твоей жизнь целую ночь, вот это да! — но тогда я абсолютно глупо упустила свой шанс. Я мертвая и, по всей видимости, тупая! Но вспоминая косяк марихуаны, который он абсолютно неожиданно достал из кармана своего длиннючего пальто, его едва прохладные руки в жаре отсутствия кондиционера, которые передавали мне кривую самокрутку, пьяный смех и стоящий всю ночь приторно сладкий запах марихуаны, разбавляемый моими якобы случайными прикосновениями к его колену или плечу, я думаю о том, что только тогда, впервые я ничего не упустила.