Небесная арена:2.

***

Лифт, стремительно взмывающий ввысь, гудел, словно гигантское насекомое. Стеклянные стены обнажали бескрайнюю панораму города, постепенно превращающегося в игрушечный макет. Гон, уперевшись лбом в прохладное стекло, следил за этим полетом. Киллуа, прислонившись к противоположной стенке, делал вид, что дремлет, но каждый его мускул был насторожен, как у дикой кошки. Венди стояла между ними, стараясь дышать глубоко и ровно, сосредоточившись на потоке воздуха в кабине, пытаясь сделать его чуть более «спокойным», чтобы справиться с подступающей тошнотой. В лифте, помимо них, был еще один пассажир — мальчик лет двенадцати в простой, но аккуратной тренировочной форме. Его большие, карие глаза с нескрываемым любопытством разглядывал необычную троицу. На 40-м этаже в кабину вошел служащий Арены. Не глядя ни на кого, он отчеканил монотонным, заученным голосом: «Правила. Победа гарантирует подъем на десять этажей. Поражение влечет спуск на этажи ниже.Если выигрываете на 50 этаже поднимаетесь на 60 этаж,если проигрываете опускаетесь ниже 40.» — Вы слышали еще одну вещь? — начал мальчик который ехал с ними в лифте. — Говорят, когда добираешься до сотого этажа… тебе дают ключ. От своей собственной комнаты. Это же… это же круто, правда? Гон тут же отлип от стекла, его глаза загорелись, как два изумруда. — Правда? Ключ от своей комнаты! Значит, надо просто добраться до сотого быстрее! Киллуа, не открывая глаз, пробормотал сквозь мнимую дремоту: — Сначала доберись до 100 этажа Мальчик смущенно улыбнулся, услышав это. — Ой, я совсем забыл! Меня зовут Зуши. Очень приятно. А вас? — Гон! — Киллуа. — Венди,рада знакомству Зуши — мягко отозвалась она, улыбнувшись его робкой, искренней манере. — Классные имена, — сказал Зуши, чуть оживившись. — А… а какими боевыми искусствами вы занимаетесь? Вы так быстро поднимаетесь… наверное, у вас какая-то супер-школа? Венди, всегда склонная к простоте и правде, ответила первой, не видя подвоха в его искреннем вопросе: — Мы… мы никакими особыми боевыми искусствами не занимаемся. В кабине повисла тишина. Зуши замер, его глаза стали круглыми от чистого, неподдельного удивления. Он выглядел так, будто ему сообщили, что они дышат под водой. — Никакими? — переспросил он, и в его голосе прозвучало настоящее недоумение. — Но… как? Чтобы подняться так высоко, нужна же техника. Основа. Система. Иначе это… — он замялся, подбирая слово, не желая показаться грубым, — …это просто… удача или грубая сила. А на них далеко не уедешь. Здесь, на верхних этажах, все очень сильные и техничные. Киллуа наконец медленно приоткрыл один глаз. Его синий, пронзительный взгляд скользнул по мальчику, оценивая. Не было в нем ни угрозы, ни высокомерия — лишь холодный, отстраненный анализ. И… тень легкого раздражения от этой детской, но настойчивой уверенности в «правильном пути». — А у тебя есть? Основа? — лениво спросил Киллуа, хотя уже знал ответ. Зуши выпрямился, и на его лице появился отблеск тихой, но твердой гордости. — Я ученик школы Шинган-рю! — объявил он, и его голос на секунду окреп. — Пока еще только учусь, конечно. Но сэнсэй говорит, что главное — это принцип, понимание силы и движения. А не просто… Лифт мягко остановился. 50-й этаж. Двери открылись с легким звоном. И прямо перед ними, в просторном, прохладном мраморном холле, стоял высокий, небрежно одетый мужчина. Его умные, усталые глаза сразу нашли Зуши. Рубашка у мужчины была наполовину выправлена из брюк, а галстук висел криво, словно поверженный противник. — Зуши, — произнес мужчина, и в его голосе звучала привычная, почти отеческая усталость, смешанная с теплотой. — Ты опять заводишь дискуссии о боевых искусствах с первыми встречными в лифте вместо того, чтобы готовить сознание к спаррингу. И… Зуши вспыхнул, как маков цвет, и стремительно бросился к учителю. — Винг-сэнсэй! Вы опять забыли заправить рубашку! — Он начал лихорадочно заправлять рубашку наставника, его пальцы слегка дрожали от смущения. — Я просто… они тоже ехали на пятидесятый, и они так быстро поднялись, хотя говорят, что не занимаются никакими искусствами, и я не мог не спросить, и… — Тсс, дыши, Зуши, — Винг положил большую, спокойную руку ему на голову, мягко успокаивая. Затем его взгляд — спокойный, но невероятно проницательный, как луч света в темной комнате, — скользнул по троице. Он задержался на каждом из них: на загорелых, покрытых свежими царапинами кулаках Гона; на расслабленной, но заряженной скрытой пружиной позе Киллуа; на Венди, чье спокойное, глубокое присутствие выделялось, как тихая заводь в бурной реке. — Новые лица на пятидесятом, — констатировал он нейтрально. — Это уже серьезный уровень. Зуши, представь своих новых знакомых. Зуши, стараясь взять себя в руки, выпрямился по струнке и, указывая на каждого, четко произнес: — Сэнсэй, это Венди, Киллуа и Гон. Они… эм… по их словам, не занимаются боевыми искусствами. — Ос, — одновременно и абсолютно синхронно, без тени злобы, но и без особого энтузиазма, бросили Гон и Киллуа в ответ на формальное представление. И тут Венди не сдержала. Тихий смешок, похожий на звон крошечного колокольчика, вырвался у нее. Она тут же прикрыла рот ладонью, но глаза ее светились беззвучным смехом. Ее рассмешила вся абсурдность момента: смущенный, красный как рак Зуши, его несуразный, но явно мудрый сэнсэй, и как ее друзья хором выпалили свое «Ос» — будто это был пароль из какого-то тайного, нелепого клуба. Винг снова перевел взгляд на нее, и в уголках его усталых глаз обозначились лучики морщин — намек на понимающую улыбку. — Ясно, — произнес он просто, но это слово звучало как целая фраза, полная скрытых смыслов. — «Ос» — это, конечно, тоже форма приветствия и уважения. Зуши, идем. Твоему сознанию нужна концентрация, а телу — разминка. А вам, — он кивнул троим, и его взгляд на мгновение стал тяжелым, словно взвешивая их на невидимых весах, — удачи на пятидесятом. Он… требует не только силы, но и ясности ума. Он мягко, но неоспоримо развернул Зуши за плечи и повел вглубь холла, по направлению к тренировочным залам, откуда доносился приглушенный гул ударов и сдержанных возгласов. Зуши на ходу обернулся и еще раз смущенно, но дружелюбно помахал им рукой. Когда фигуры учителя и ученика скрылись за углом, Киллуа медленно выдохнул воздух, который, казалось, держал в груди с момента появления Винга. — Учитель… не тот, за кого себя выдает, — констатировал он тихо. — Видит насквозь. Но не лезет с расспросами. Интересно. — А Зуши… он добрый, — сказала Венди, улыбка еще не совсем сошла с ее лица. — Искренний. Он просто не может уложить в голове, как такое возможно. Он живет в мире правил и принципов. — Он прав в одном, — внезапно серьезно произнес Гон, глядя на дверь лифта, которая уже закрылась. — Одной силой далеко не уедешь. Особенно здесь, на пятидесятом. Но… Он повернулся к ним, и в его глазах горел знакомый, неукротимый огонь. — У нас не просто сила. У нас есть кое-что получше любой школы. У нас есть мы сами. Наша школа — это мы сами,мы делаем друг друга лучше. Киллуа фыркнул, но в этом звуке не было насмешки. В его голубых глазах вспыхнула знакомая острая искра — смесь азарта и вызова. Он уже мысленно проигрывал возможную схватку с этим мальчиком из «Шинган-рю». С мальчиком, у которого есть учитель, поправляющий ему рубашку. С мальчиком, который верит в выверенные до миллиметра принципы. Становилось почти… интересно. Интересно, что одержит верх в столкновении: безупречная, отточенная система или их дикая, непредсказуемая, сшитая из доверия и инстинкта воля. А ключ от комнаты на сотом этаже, о котором говорил Зуши, теперь казался не просто призом. Он был символом. Символом того, что их путь — странный, сложный,лишенный формальных титулов , — имеет право на существование в этом строгом, жестоко структурированном мире башни. И пятидесятый этаж был лишь первой настоящей ступенью на этом пути. Первой проверкой на прочность.

***

Атмосфера в зале для боев 50-го этажа была иной. Не азартный гул низких ярусов, а напряженная, почти академическая тишина, нарушаемая лишь хрустом ударов, шарканьем ног и краткими командами. Здесь дрались не за выживание, а за совершенство техники. Первый бой Киллуа был коротким и беззвёздным. Его противник, мускулистый мужчина, полагавшийся на массу, даже не успел понять, что произошло. Мгновенная оценка слабого места в стойке, вспышка движения — и вот он уже лежит на полу, оглушенный точным, словно рассчитанным ударом в солнечное сплетение. Киллуа даже не вспотел. Он лишь бросил скучающий взгляд на упавшего, как будто только что поднял с пола оброненную монету. Следом выходил Зуши. Его противник был настоящим гигантом, за 200 килограммов, похожим на бетонную глыбу. Зуши, казалось, был обречен. Но когда прозвучал гонг, с мальчиком произошла метаморфоза. Исчезла вся его робость. Его глаза сузились в сосредоточенные щелочки. Он не стал уворачиваться от атак гиганта. Вместо этого он встретил его. Каждый разворот корпуса, каждый шаг вперед, каждый блок был выверен до миллиметра. Он не просто защищался — он впускал силу противника, перенаправлял ее, ломал структуру его движений. Это было похоже на то, как вода точит камень: методично, неотвратимо. И вот, поймав гиганта на ошибке в балансе, Зуши обрушил на него шквал коротких, хлестких ударов в центр тяжести. Это не было нокаутирующим усилием — это была техника. Гигант, словно подкошенное дерево, тяжело и нелепо рухнул. Технический нокаут. Зуши стоял над ним, тяжело дыша, но с лицом, выражавшим не злорадство, а удовлетворение от правильно выполненной работы. И вот рефери объявил следующий поединок. «На ринге — Киллуа Золдик и Зуши!» Зуши вышел первым, принял свою идеальную стойку Шинган-рю: ноги прочно укоренены, центр тяжести низко, руки образуют неприступную защиту. Киллуа, лениво покачиваясь на носках, обошел его по кругу. Для Киллуа, чьё тело с пелёнок учили не держать удар, а избегать его любой ценой, такая статичная, пусть и совершенная защита, была мишенью. Он не стал искать в ней слабое место. Он просто исчез из поля зрения Зуши на долю секунды и появился сбоку. Одно движение. Не удар даже, а точный, молниеносный толчок основанием ладони в точку под ребром, где проходил крупный нерв. Зуши выдохнул весь воздух разом. Глаза его закатились. Колени подкосились, и он рухнул на пол, скрючившись от дикой, пронзающей всё тело боли. И тут случилось то, чего Киллуа не ожидал. Зуши зашевелился. Сквозь сжатые от боли зубы он втянул воздух, уперся ладонями в пол и, шатаясь, поднялся. Его лицо было белым как мел, по лбу струился пот, но в глазах горело нечто упрямое, почти фанатичное. Он снова принял свою стойку, хотя его руки уже дрожали. Киллуа почувствовал легкое, странное раздражение. Он снова двинулся, на этот раз серией быстрых, хлестких ударов, не предназначенных для нокаута, а чтобы сбить, унизить, доказать бесполезность сопротивления. Зуши пытался блокировать, но его тело уже не слушалось. Он летал по рингу, как тряпичная кукла, получая жестокие, но точно дозированные удары. И каждый раз он поднимался. Его форма была уже клочьями, губа рассечена, но он вставал. В глазах зрителей, привыкших к быстрым развязкам, появилось недоумение, а затем — уважение. — Хватит уже, — сквозь зубы процедил Киллуа, в следующий раз отправив его в очередной полет к канатам. — Ты проиграл с первой секунды. Зачем это? Зуши, хрипло дыша, вытер кровь с подбородка. В его взгляде, помимо боли и упрямства, появилась отчаянная решимость. Он знал, что техникой ему не победить этого демона в обличье мальчишки. Оставалось одно. Он выпрямился, закрыл глаза на секунду, а затем резко открыл. И Киллуа почувствовал это. Воздух вокруг Зуши изменился. Он не стал гуще или тоньше. Он стал… тяжелее. Давление. Не физическое, а психическое. Зуши не излучал ауру, как Венди — он концентрировал её внутри себя, сжимал в тугой, невидимый шар, делая своё присутствие внезапно угрожающим и подавляющим. Его взгляд, полный этой новой, сырой силы, намертво впился в Киллуа. Это было настолько знакомо, что у Киллуа на мгновение перехватило дыхание. Рэн. Базовый, но продвинутый приём нен. Приём подавления волей. Тот самый, что использовал Иллуми, чтобы вселять в него леденящий душу ужас и полное подчинение. Инстинкт, вбитый в подкорку, сработал раньше мысли. Киллуа отпрыгнул назад, на пределе своей скорости, его лицо на мгновение исказила не маска скуки, а чистейший, животный шок. Это был не просто приём. Это был призрак его прошлого, вставший перед ним на ринге. И в этот момент с трибун, громким и невероятно чётким голосом, прозвучало одно слово: — Зуши. Это был голос Винга. В нём не было ни гнева, ни команды. Только констатация. Имя. Как стоп-кран. Зуши вздрогнул, будто ошпаренный. Сконцентрированная в нём сила дрогнула и рассыпалась. Он стоял, тяжело дыша, смотря на Киллуа, в глазах которого всё ещё читался отзвук того первобытного испуга. Зуши не понимал, что именно он сделал, но видел результат — и результат этот его испугал не меньше. Рефери, воспользовавшись паузой, вмешался. — Технический нокаут! Победитель — Киллуа Золдик! Киллуа медленно опустил руки. Адреналин отступал, оставляя после себя горький привкус. Он не выиграл. Он пережил. И его противник проиграл не из-за слабости, а потому что слишком рано показал клык, за который, видимо, ещё не имел права браться. Зуши, понурившись, молча покинул ринг, даже не взглянув на трибуны, где сидел его сэнсэй. Он проиграл. Не просто бой. Он проиграл контроль над тем, что только начинал в себе узнавать. Киллуа же, спускаясь с помоста, поймал на себе взгляд Винга. Тот смотрел на него не как на противника своего ученика, а как на… феномен. Как на того, кто узнал приём. И в его взгляде читался немой вопрос, гораздо более важный, чем результат этого поединка: «Кто ты, мальчик, и откуда ты знаешь то, чему не учат в обычных школах?» Этот бой не принёс Киллуа удовлетворения. Он принёс тень. Тень его семьи, настигшую его даже здесь, на ярко освещённом ринге 50-го этажа. И он понял, что битва за ключ от комнаты на сотом — это не просто спортивное состязание. Это борьба с призраками, которые преследуют его по пятам. И первый из них только что материализовался в лице упрямого, доброго мальчика, случайно раскрывшего свою самую опасную тайну.

***

Три дня превратились в бешеный, сбивающий дыхание водоворот побед. Три дня рингов, мгновенных решений, запаха пота и горячего металла. Шесть боёв. Шесть побед. Ни единого поражения. Их имена — 2054, 2055, 2056 — теперь звучали в сводках на 95-м, потом на 98-м, и вот, наконец, раздался тот самый, победный щелчок. Скоростной лифт доставил их на 100-й этаж. Двери открылись не в шумный, пропахший адреналином холл, а в тихий, стильный вестибюль с мягким ковровым покрытием, приглушённым светом и запахом свежей древесины и дорогого лосьона. На стойке администрации им, без лишних слов, вручили не карточки, а настоящие, тяжёлые металлические ключи с гравировкой номера. Гон держал свой, как драгоценный артефакт, разглядывая отблески на стали. — У нас есть свои комнаты! — прошептал он, не скрывая детского восторга. — Свои! Венди сжимала свой ключ в ладони, чувствуя его прохладу. Это был первый за долгое время символ не временного пристанища, а чего-то своего, личного, безопасного. Она улыбалась, и её глаза светились тихим счастьем. Киллуа же, перебрасывая свой ключ с ладони на ладонь, смотрел не на блестящий металл, а по сторонам. Его взгляд скользил по немногочисленным обитателям этажа, выходящим из тренировочных залов или направляющимся в свои апартаменты. Их движения были экономичными, взгляды — острыми и оценивающими, без тени праздного любопытства низких этажей. Здесь царила тишина, но это была тишина перед бурей, тишина концентрации хищников. — Радоваться рано, — сказал он, но его голос уже не был ледяным шипом, как при разговоре с посторонними. В нём звучала усталая, братская осторожность. — Мы в пасти теперь. На сотке люди не просто дерутся. Они цепляются за эти привилегии мёртвой хваткой. Они десятилетиями оттачивали здесь свои стили. Расслабляться нельзя ни на секунду. Один проигрыш — и пятьдесят этажей вниз. Назад в шум и давку. Но даже его предупреждение не могло омрачить их успех. Их череда побед, казалось, набрала собственную неудержимую инерцию. Бои на 100-м были иными — тактическими, изматывающими, где каждый соперник был глыбой опыта. Но троица работала как единый живой механизм, даже когда сражалась порознь. Дикая интуиция Гона, холодная, безжалостная эффективность Киллуа и непредсказуемая, то нежная, то сокрушительная сила Венди ломала расчёты ветеранов. Вечером третьего дня на сотом, сидя в небольшом, но уютном общем лаунж-зоне для бойцов их секции, они подсчитывали добычу на планшете с доступом к их счетам. Гон уставился на экран, его глаза стали круглыми, как блюдца. — Э-это… — он тыкал пальцем в цифры. — Это сколько нулей? Я в жизни столько не видел…! Сумма их выигрышей за последние бои, помноженная на новые, огромные ставки сотого этажа, представляла собой астрономическое для них число. Венди, примостившись рядом на диване и попивая травяной чай (за который, к её удивлению, здесь не надо было платить отдельно), мягко улыбнулась, глядя на Киллуа: — Ты был прав, Киллуа. Такие большие награды… это действительно другая жизнь. Можно купить хорошие медикаменты, качественную еду… и не думать каждый день о том, хватит ли на ужин. Киллуа не отвечал сразу. Он полулёжа развалился в глубоком кожаном кресле напротив них, закинув ноги на журнальный столик — жест, который он никогда не позволил бы себе на людях, но здесь, с ними, это было естественно. В одной руке он держал банку какого-то немыслимо дорогого импортного газированного сока (он скептически выбрал её из мини-бара), в другой — планшет. Его поза была воплощением расслабленности, которой он достигал только в их обществе. Маска циника и бдительности спала, обнажив просто усталого, но довольного подростка. — Ну, да, — наконец фыркнул он, отрываясь от экрана. Глаза его, обычно такие острые, сейчас были слегка прищурены от усталости и странного, тихого удовлетворения. — Я же говорил. Шоколадные роботы «Айрон-Байт» теперь нам по карману. Целая фабрика, если захотим. — Он сделал глоток сока и скривился. — Хотя за эти деньги могли бы и вкуснее делать. Ладно, Гон, хватит пялиться, как будто ты клад нашёл. Деньги — это просто инструмент. Тут главное не заработать, а удержаться. А для этого… — он лениво потянулся, и в его движениях была та самая кошачья грация, что так контрастировала с его жестокостью на ринге, — ...для этого нам нужно стать сильнее. Не просто выигрывать, а выигрывать так, чтобы у этих зубров с сотки волосы дыбом вставали. Чтобы они боялись выходить против нас. Он швырнул в Гона небольшую подушку с дивана, попав тому точно в лицо. Гон засмеялся, не смутившись, и швырнул её обратно. Венди тихонько захихикала, наблюдая за их вознёй. В этом маленьком, безопасном уголке, среди мягкого света и тишины этажа, где за стенами дремали десятки опаснейших бойцов, они были просто тремя детьми, делишимися невероятным успехом. И Киллуа, позволивший себе развалиться в кресле и бросить подушку, был самым ярким доказательством того, что они завоевали здесь не просто комнаты и деньги. Они завоевали пространство, где можно на секунду перестать быть бойцами и просто быть собой. И это, как понимал каждый из них, было наградой куда более ценной, чем все нули на их общем счету.

***

Стояние на месте, даже на вершине сотого этажа, грозило застоем. Это Гон объявил утром, ткнув пальцем в залитый солнцем огромный город за окном. — Мы же его почти не видели! Только из поезда и лифта! Давайте исследуем! Венди, уставшая от спёртого, хоть и дорогого, воздуха их этажа, поддержала его с лёгкостью. Киллуа лишь пожал плечами — «Делайте что хотите, только если нарвётесь на неприятности, я спасать не буду». Они выбрались из башни в живой, бурлящий организм. Здесь был не парадный центр, а район, где селились те, кто обслуживал Арену: мелкие лавочки, дешёвые закусочные, мастерские по починке снаряжения. Запахи здесь были проще — жареного мяса, специй, кожи и пыли. И что было самым странным — Киллуа не охранял. Обычно он шёл, занимая позицию чуть сзади и сбоку, сканируя толпу, оценивая углы, его взгляд постоянно двигался. Сегодня же он шёл рядом. Практически вровень с Гоном, который нёсся вперёд, заглядывая в каждую витрину. Руки Киллуа были в карманах джинсов, купленных на их первые большие деньги (чёрные, простые, но удивительно хорошо сидевшие). Он не оглядывался каждые три секунды, чтобы проверить, где Венди. Он… смотрел по сторонам. С интересом. На яркую вывеску кондитерской, на старика, чинящего сложный механизм прямо на тротуаре, на кошку, греющуюся на подоконнике. Он был расслаблен. Не пофигистически-равнодушным, а по-настоящему расслабленным. Плечи не были подняты к ушам, челюсть не сжата. Он даже… улыбался. Не той своей острой, саркастичной усмешкой, а лёгкой, почти невесомой улыбкой, глядя, как Гон пытается поторговаться за какую-то блестящую, но явно бесполезную безделушку у уличного торговца. Венди шла чуть позади, наблюдая за этим преображением. Она чувствовала его «воздух» — обычно он был собранным, острым, готовым к взрыву, как сжатая пружина. Сейчас он был… спокойным. Тёплым. Рассеянным, как дымка над городом в полдень. Они наткнулись на маленький сквер, зажатый между высокими домами. Скромный фонтан, пара скамеек, цветущие кусты. Гон тут же принялся изучать муравейник у корней дерева. Киллуа подошёл к фонтану и просто стал смотреть на воду, на то, как солнечные зайчики танцуют на её поверхности. Венди подошла и села на край фонтана рядом, опустив ладони в прохладную воду. — Здесь хорошо, — тихо сказала она. — М-м, — кивнул он, не отрывая взгляда от воды. — Тише, чем наверху. И… проще. Он помолчал, а потом сказал, как будто продолжая вслух свою мысль: — У меня никогда не было такого. Просто так. Пойти куда-то. Никогда. Он говорил не с жалостью, а с лёгким удивлением, как будто обнаружил новое, странное правило в знакомой игре. — Никогда? — переспросила Венди, и её сердце сжалось. — Никогда, — подтвердил он. — Выход «в свет» — это всегда миссия, наблюдение, отработка навыков маскировки. А «прогулка»… это считалось бесполезной тратой времени и ресурсов. Слабостью. Он оторвал взгляд от воды и посмотрел на неё. Солнечный свет падал ему прямо в лицо, и он прищурился. В этот момент он выглядел не холодным убийцей и не циничным бойцом. Он выглядел просто мальчиком. Очень уставшим и очень… мирным. — А это не слабость, — сказал он скорее себе, чем ей. — Это… приятно. Потом его взгляд упал на её руки в воде. На тонкие, изящные пальцы, на которые ложились блики. — Холодная? — спросил он. — Немного. Освежает. Он вдруг, без всякого предупреждения, опустил свою руку в фонтан рядом с её руками. Не чтобы что-то сделать. Просто чтобы опустить. Их пальцы не соприкоснулись. Они были в сантиметре друг от друга, разделённые струйкой проточной воды. Он смотрел не на неё, а на их отражение, колеблющееся на поверхности. — Да, — согласился он. — Освежает. Это было ничего и всё одновременно. Не держание за руки. Не объятие. Это было совместное присутствие. Молчаливое, немножко неловкое, но абсолютно добровольное разделение одного тихого момента. Он не оберегал её от фонтана. Он разделил с ней его прохладу. Скамейка скрипнула — Гон, закончив с муравьями, плюхнулся рядом, пахнущий солнцем и травой. — Эй, смотрите, какая букашка! — прощебетал он, протягивая ладонь с божьей коровкой. Киллуа, не вынимая руки из воды, наклонился рассмотреть. Венди сделала то же самое. Их головы почти соприкоснулись. Она почувствовала лёгкое касание его мокрых волн о свой виск. Он не отодвинулся. — Обычная, — заключил Киллуа. — Но красивая! — настаивал Гон. — М-м, — снова произнёс Киллуа, и в его голосе прозвучало то самое, редкое согласие — не с фактом, а с чувством. — Да. Красивая. Они сидели так ещё несколько минут — трое детей у старого фонтана в чужом городе. Киллуа с Венди — с руками в одной воде, с отражениями, сливающимися в одно целое на поверхности. Без необходимости что-то говорить. Без необходимости что-то охранять. Просто быть. И в этой простой, украденной у судьбы прогулке, для Киллуа было больше свободы и доверия, чем во всех его прошлых победах. Это и была его самая тихая и самая важная битва — битва за право быть не тенью, а человеком, который может позволить себе просто опустить руку в воду рядом с той, кто ему нравится,даже если пока что он не понимает этого.