Глава 6. Эми. Дефиле из камина.

Перелет оказался адом. Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Наверняка, какой-нибудь дементор притаился в багажном отделении, потому что желание жить покидало Гермиону Грейнджер с каждой минутой. Ребенок, оравший три ряда позади, явно учился на предвестника смерти. А мужчина напротив, раздвинувший колени так, что мимо проходящие стюарды буквально ложились на нее, стал наглядным примером, почему не следует выбирать немагические виды транспорта. В тот миг, когда шасси самолета наконец тронулись о бетон взлетно-посадочной полосы аэропорта Хитроу, Гермионе показалось, что ее рассудок вот-вот последует их примеру. Долгий утомительный путь от аэропорта окончательно утвердил Гермиону в убеждении, что она сошла с ума. Поезд, еще один поезд, и наконец — такси по темнеющим, заснеженным дорогам. За окном мелькали идиллические картинки: уютные коттеджи с дымком из труб, заснеженные ели, поля, укутанные в белое. Первые пять минут это воодушевляло. Настоящее Рождество! Пока она не открыла окно, сразу же пожалев об этом, когда ледяной порыв ветра впился иглами в изнеженную кожу, привыкшую к вечным +30. Дом перед невысокой калиткой, оказался именно таким, как на фото: маленьким, аккуратным, кирпичным, утонувшим по самые окна в белом, пушистом, немыслимо совершенном снегу. Гермиона стояла, обнимая себя за плечи в оптимистично легком пальто для окружающего климата, пока глаза привыкали к темноте. Воздух колол щеки, пах дымом и тишиной. Она сделала глубокий вдох и закашлялась с непривычки. Моментально замерзшая рука вцепилась в пальто, чтобы спрятать за пазуху письмо от Дафны, которое она перечитывала в дороге с возрастающим недоумением. «Магическое такси до графства Суррей, позвонить по номеру на обороте. Ключ от дома под синим горшком с засохшим молочаем. Нюхлера не пускать в чулан под лестницей и кормить не более пяти раз в день. НЕ ОТКРЫВАТЬ ДВЕРЬ В ЧУЛАН! И, Гермиона, ради всего святого, не флиртуй с миссис Грейс через дорогу. Ей шестьдесят пять, она очаровательный кондитер, но, скорее всего, лесбиянка. У нее слабость к женщинам "с умными глазами и трагической историей" и печенью с неопознанным составом. Будь осторожна. P.S. НЕ ЕШЬ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ ПЕЧЕНЬЕ!». Гермиона фыркнула. Ее история не была трагической. Она была... раздражающей, банальной и пустой. Но не такой, как раскинувшееся чистое и волшебное поле снега перед ней, а скорее как горшок с давно засохшим растением, которое по инерции продолжали поливать. Полученные от Дафны Гринграсс инструкции были выполнены с точностью солдата: ключ под синим горшком (ледяным на ощупь), нервный шорох из-за двери (кормить, но не выпускать), оценивающий взгляд из-за занавески в доме напротив (миссис Грейс, спасибо, нет). Первые несколько часов прошли в суете обустройства. Грейнджер разложила вещи в спальне под самой крышей — крошечной, с покатым потолком, но с видом на заснеженное поле, повесила платья в шкаф и с удивлением поняла, что половина чемодана пустует. Первая поездка за многие годы без деловых костюмов. Только свитера, джинсы и те самые компрометирующие трусики-матрешки, запрятанные на самое дно. Затем наступило знакомство с Кнатиком. Нюхлер дважды пытался ее обмануть, строя щенячьи глазки и просясь в чулан, но бросил попытки после того, как Гермиона прикрепила к двери под лестницей письмо Дафны с инструкцией. Пушистый тиран бросил свои безуспешные попытки обольщения и мирно сопел на лежанке у потухшей кухонной плиты, каждый раз бросая хитрый взгляд на новую цель — наручные золотые часы. При появлении Гермионы он лениво открыл один глаз, едва шевеля длинным носом, и, не обнаружив на ее запястье ничего блестящего, снова заснул. Затем настал час долгожданного покоя: порядком подуставшее тело утонуло в старой чугунной ванне на львиных лапах. Гермиона нежилась в тепле, в то время как глаза жадно скользили по страницам «Истории Хогвартса» — той самой, с полки на фото. Этот контраст — горячая вода и леденящий воздух комнаты — довел ее до того, что руки покрылась гусиной кожей, а пальцы побелели. Выбравшись из ванны и натянув все привезенные с собой свитера, она пыталась смотреть магические новости на крошечном пузатом телевизоре, но там говорили лишь о предрождественской распродаже в Лондоне и новом законе о запрете полетов на метлах в черте города. Скука, густая и вязкая, как кисель, начинала затягивать ее. Чтобы не умереть с голоду в первый же день отпуска, Грейнджер прогулялась в местный магазинчик, преодолевая сугробы и получив в награду многозначительный, оценивающий взгляд от рыжеволосой женщины, приглашающей на чай — миссис Грейс, надо полагать. Купила бутылку красного вина и торт. Ладно, их было три. И виски. И, пожалуй, две бутылки бренди. Нет, продавщица на кассе не смотрела на нее с пониманием. И вовсе кассовая лента не застряла от тяжести сложенного на нее алкоголя. Гермиона невозмутимо вернулась домой, выбросила в урну уже пустую бутылку от бордо, растопила камин, прикрыв заслонку почти полностью в попытках уберечь стремительно утекающее тепло — и укуталась в подозрительно зеленый плед — скорее всего, слизеринский. К восьми часам вечера она уже готова была продать душу, чтобы обменяться мозгами с Гермионой из прошлого. Ну, как ее угораздило поехать в такую глушь? Она по пунктам зачитала вслух все инструкции Дафны Кнатику, тот все еще притворялся спящим, пересчитала потолочные балки — ровно пятьдесят четыре целых и три с трещинами, изучила узоры на штукатурке. «Завтра, — решила она, потягивая крепкий виски. — Завтра же беру билет обратно. Это не отпуск. Это добровольное заточение. Хотя бы с Роном можно было поскандалить для развлечения». Эта мысль была до того печальной, что она рассмеялась. Хриплый смех тут же потонул в потрескивании поленьев. Она так и заснула, не дойдя до спальни, под мерный шум огня и пьяный, бессвязный лепет собственных мыслей. Ее разбудил грохот, звон разбивающейся посуды и смачное, многоэтажное проклятие. Гермиона вскочила, сердце колотилось где-то в горле. Полумрак. Облако дыма. Из камина, заслонку которого, как ей казалось, она сама задвинула до упора, доносилось шуршание, сопение и новый виток ругани, теперь уже на удивление изысканной, но от этого не менее пугающей. — ...и чтобы тебя дракон проглотил, Гринграсс, какого черта ты заслонку закрыла?! В следующую секунду из камина, обливаясь сажей и кромсая на ковре осколки упавшей фарфоровой безделушки, выполз на четвереньках мужчина. Он отфыркивался, отряхивая дорогое, явно не предназначенное для путешествий по дымоходам, шерстяное пальто. У Гермионы отвисла челюсть. Палочка! Палочка была наверху, на тумбочке в спальне. Взгляд метнулся по сторонам. Единственное, что попалось под руку — тяжелое полено из корзины у камина. Она вцепилась в него обеими руками, приняв нелепую оборонительную позу. — Не двигаться! — голос прозвучал хрипло от сна. — Я вооружена! Мужчина замер, наконец поднял голову. Сажа пачкала светлые, почти седые волосы и классические, слишком острые черты лица. Серые глаза, узкие и холодные, как лед на озере в декабре, широко распахнулись от изумления. Изумление сменилось интересом, а затем — беззвучным смехом. Он отряхнул руки. — Вооружена поленом. Впечатляюще, — произнес он, и в голосе прозвучала смесь иронии и внезапного, детского веселья. — Дафна, дорогая, твои эксперименты с интерьером и охраной начинают пугать. — Я не Дафна, — отрезала Гермиона, не опуская свое примитивное оружие. — А вы кто и какого дьявола вылезли из моего камина в третьем часу ночи? — Вашего камина? — Он с некоторым усилием поднялся, пошатнулся и грациозно оперся о косяк. Ростом он был сильно выше ее. — Прошу прощения за вторжение. — Он провел рукой по лицу, оставив новую сажную полосу. — У нас с Дафной договоренность о пользовании этим камином как... экстренным перевалочным пунктом. Обычно заслонку... не закрывают. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. От него пахло крепким виски, дымом и зимней ночью. — Дафна в Лос-Анджелесе, — коротко бросила Гермиона, опуская полено, но не выпуская его из рук. — Мы обменялись домами. На Рождество. На лице незнакомца промелькнуло понимание, а затем — живой, неподдельный интерес. Сажа на скуле делала его похожим на усатого кота из детской книжки, и Гермиона невольно расслабилась. — О, — произнес он протяжно. — Значит, вы та самая беглянка, променявшая калифорнийское солнце на нашу гнетущую идиллию. Мои соболезнования. Или поздравления. В зависимости от масштаба катастрофы, от которой вы спасаетесь. Он улыбнулся. Улыбка была неожиданно легкой, без привычной для нее расчетливой вежливости. Гермиона почувствовала, как напряжение понемногу спадает, сменяясь абсурдностью ситуации. — Сбежала от идиотов. Временно, — неожиданно для себя честно ответила она. — Надеюсь, получилось, — он многозначительно оглядел свой внешний вид и вернулся глазами к девушке напротив. — Драко. Драко Малфой, — он слегка склонил голову, не предлагая руки — они были в саже. Мозг Гермионы издал щелчок. Малфой. Не тот ли самый Малфой, чье хобби в школе состояло в том, чтобы выливать на нее ушаты вербального дерьма? Автор таких хитов, как: «Грейнджер, ты вообще знаешь, что такое шампунь? Или волосы у тебя такие шелковистые от постоянного трения о корешки книг?» Или лирического: «Будь я твоей расческой, предпочел бы сунуть зубья соплохвосту под хвост». И личного фаворита — «Интересно, а в других местах ты такая же пушистая? Ставлю десять галлеонов, что бреешься, только если волосы на ногах секутся». Пожиратель, а затем — что там о нем писали в последние годы? Филантроп? Инвестор? Затворник? Глазами пробежалась по его лицу, ища следы того гадкого мальчишки. Они были. Но поверх них лежало нечто другое. Усталость. Ирония. И сажа. Она не могла назвать свое имя. «Гермиона Грейнджер» повлекла бы за собой шквал вопросов, узнаваний, фальшивого почтения или старой неприязни. Этого ей сейчас не хотелось больше всего на свете. Она хотела быть просто женщиной в пижаме с поленом в руках. — Эми, — выпалила она первое, что пришло в голову. — Простите? — переспросил незваный гость, нахмурившись. — Э-ми, — четче проговорила она. — А, Эми, — повторил он, и имя на его языке звучало странно, искусственно. Он не спросил фамилию. — Приятно познакомиться, хотя обстоятельства, признаю, далеки от идеала. Я, кажется, разбил что-то у вас. — Не у меня. У Дафны, — поправила его Гермиона, и они оба одновременно фыркнули, глядя на осколки на ковре. Смех был нервным и сбивчивым. Лед сломался, напряжение улетучилось, оставив после себя лишь сюрреалистическую картину: просто Эми в пижаме с медведями (ничего общего с трусами-матрешками и Кремлем), и Драко Малфой в саже посреди чужой гостиной в третьем часу ночи. Малфой, все еще пошатываясь, попытался собрать осколки, но Грейнджер пришлось отстранить его. — Сядь. Пока не разбил что-нибудь еще. Хочешь выпить? Драко замер, оценивающе глянул на нее, затем на опасные поленья в ее руке, и медленно выпрямился. Он выглядел одновременно нелепо и грозно — как гордый гиппогриф в ошейнике и на привязи. — Мне неловко, что я так вломился, — сказал он, сбрасывая испачканное сажей пальто на спинку кресла. Голос был слегка хриплый, слова выверены, но в интонации читалась пьяная откровенность. — Как ни трудно поверить, но я… друг Дафны. Почти уважаемый, по ее уверениям. Изредка, в последнее время правда не очень…я наведываюсь в местный бар и безбожно надираюсь. А Дафна пускает меня к себе, чтобы я не появлялся дома в таком виде. Жалкое оправдание, но, к несчастью, вошло в привычку. Ну, у вас-то все в порядке? Хотя бы до той минуты, пока я не испортил вам вечер? Он говорил, не сводя с нее серых глаз, и в них не оказалось ни насмешки, ни привычного высокомерия. Только умоляющее ожидание и немного напускного самобичевания. Она бы призналась, что так близко и внимательно Малфой никогда на нее не смотрел. Но им ведь и незачем было. — Скажем, дела у меня не так уж и прекрасны, — призналась Гермиона, убирая полено и садясь обратно на диван. — Завтра днем полечу обратно. Первым же рейсом. — Вы давно здесь? — спросил он, опускаясь на другой край дивана. Движение было осторожным, будто он не доверял собственной координации. — Шесть часов уже. — Вижу, они вас здорово потрепали, — Малфой усмехнулся, оглядывая перекошенную пижаму с медведями и кивнув в сторону бутылок у камина. — Нет, не в этом дело, — Гермиона провела рукой по лицу, смахивая остатки сна. — Просто я… я не в лучшей форме сейчас. И эта поездка — чистое сумасшествие. Признаться, я от себя такого не ожидала. Выпить хотите? Воды, чая, вина может быть? Его взгляд снова скользнул по бутылкам на каминной полке чудом выжившим после недавнего происшествия. — Вижу бутылку виски. Может, по стаканчику? — Почему нет? — Гермиона встала и направилась к бутылке. Руки дрожали лишь слегка, когда она наливала два граненых стакана под внимательным прищуром. Она протянула один ему. Пальцы их почти коснулись. Ее холодные от стекла и его теплые. — Отлично. Вы меня простите, беда с головой, не запомнил ваше имя, — сказал он, принимая стакан. — Эми, — повторила она, садясь обратно и поджимая под себя ноги. — Итак, Эми… вы не замужем? — спросил он, отпив и поморщившись — то ли от крепости, то ли от собственной прямоты. — По мне разве видно, что я не замужем? — парировала Гермиона, чувствуя, как на щеках у Эми разливается жар. Ну в самом деле не может же Малфой волновать ее? — Нет. Это вопрос от обратного. Хотел узнать, есть ли у вас муж, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. Они делали его лицо человечнее, стирая следы школьной надменности. — Нет, совсем, — она засмеялась, нервный смешок вырвался сам собой. — Ммм… что это я говорю такое? Я имею в виду, что я… свободна. Боже! Меня что волнует ДРАКО МАЛФОЙ? — пронеслось в ее мыслях — И я не женат, — ответил он, поднимая бокал. — За вас, Эми. — И за вас, — чокнулась с ним Гермиона. Напиток обжег горло, разлился благородным пожаром, словно кто-то бросил десятки Инсендио прямо в живот. Малфой допил, поставил стакан на стол и обвел взглядом комнату, будто ища ответ на незаданный вопрос. — Можно я тут останусь? — спросил он тихо, почти робко. — Я уйду, пока вы еще будете спать. Обещаю, больше вы меня никогда не увидите. Ради всего святого, пожалуйста. В его голосе прозвучала такая искренняя, почти детская мольба, что Гермиона не смогла отказать. — Спасибо, — он выдохнул с облегчением, когда она кивнула. — Сейчас найду одеяло, — она поднялась. — В сундуке у стены. За книжным стеллажом, — рука машинально указала в угол комнаты. Грейнджер принесла одеяло и подушку. Малфой принял их, и их пальцы снова едва коснулись. — Так почему вы не в лучшей форме? — спросил он, расстилая одеяло на диване. Гермиона села на край кресла, обхватив стакан обеими руками. — Я рассталась с человеком, с которым встречалась больше десяти лет. Вчера. И, представьте, не обрадовалась перспективе провести Рождество в одиночестве. Решила, что если сбегу подальше, то и одиночество убежит от меня. И в итоге я здесь. И чувствую себя в тысячу раз более одинокой, чем дома. Такой вот рождественский сюрприз. Пожалели, наверное, что полезли в этот камин? — Грейнджер хотелось сморщиться в старый вязаный носок от нахлынувшего чувства неловкости. Он внимательно смотрел на нее. В серых глазах не было насмешки, лишь понимание и какая-то глубинная грусть. — Нет. Я рад. Правда, — сказал он мягко. — Ну что ж… простите и пока. Малфой сделал шаг, наклонился и коснулся ее губ своими. Поцелуй был легким, почти невесомым, пробным. Он все еще пах каминным дымом, виски и чем-то неуловимо зимним — может, хвоей, может, морозным воздухом, зацепившимся за одежду. Гермиона замерла. Разум взвыл сиреной: «МАЛФОЙ! ЭТО МАЛФОЙ! НЕМЕДЛЕННО ОТТОЛКНИ!» Но ее тело, уставшее от разума, от мыслей, от бесконечного внутреннего монолога, отозвалось первой — тихой дрожью и волной тепла, смывшей ледяную скорлупу одиночества. — Спокойной ночи, — прошептала она, когда он отстранился. Он улыбнулся, повернулся к дивану, но она не могла отпустить это ощущение. Оно было острым, живым, единственно реальным за этот бесконечный день. — Подождите, — вырвалось у нее. — А вы могли бы… ммм… могли бы повторить? Малфой обернулся. Удивление в его глазах быстро сменилось улыбкой. Он вернулся, взял ее лицо в руки — осторожно, будто боялся запачкать сажей, — и поцеловал снова. На этот раз не так невинно. Глубже. Медленнее. С вопрошающей нежностью, от которой у нее подкосились ноги. Ее руки сами нашли его плечи, вцепились в ткань испорченной рубашки. Когда дыхание перехватило, они разъединились. — Противно? — спросил он, не отпуская ее лица, большие пальцы гладили линию ее скул. — Непонятно, — честно ответила она. — Целовать первого встречного… — Правда? А я, кажется, только этим и занимаюсь, — он усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Я попробую, — сказала Гермиона и сама потянулась к нему, целуя первой. Она закрыла глаза, отключив внутреннего критика. Оставались только ощущения: твердость его губ, колючесть щетины, тепло ладоней на ее шее, легкий, щекочущий вкус риска. Она отстранилась, открыла глаза. Смотрела на этого человека — бывшего врага, нынешнего незнакомца, заляпанного сажей призрака из прошлого, — и слова полились сами, подогретые крепким алкоголем и яростным, отчаянным желанием вырваться из себя самой. — Слушай, Мал.. Драко… — его имя впервые слетело с ее языка, и оно прозвучало странно, почти интимно. — Учитывая, что я в глубочайшем жизненном кризисе… и нахожусь в доме абсолютно незнакомой мне женщины… в деревне, название которой даже не пыталась запомнить… и учитывая, что тут появляешься ты… чертовски привлекательный, пьяный и, скорее всего, ничего не помнящий по утрам… я подумала… может, нам заняться сексом? Если ты, конечно, не против. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Потом медленно, очень медленно, каменные черты лица дрогнули, и он рассмеялся. Тихим, хрипловатым, искренним смехом. — Это… самый неожиданный вопрос, который мне задавали. — Я серьезно, — настаивала она, чувствуя, как горит лицо от стыда, но не отступая. — Это, конечно, не относится к делу, но я в жизни такого не предлагала. Я просто понимаю, что завтра ты исчезнешь, и я тебя больше никогда не увижу… и от этой мысли мне становится… жарко. В этом ведь и суть отпуска, да? Чтобы наконец отпустило. Устроить себе непредвиденное приключение. А тебя-то я уж точно не предвидела. Он перестал смеяться. Смотрел на нее изучающе, будто пытался разгадать шифр. — Все было волшебно, пока я не почувствовал себя твоим проповедником. — А ты смешной. Это плюс. — Да, — пробормотал он в ее губы. — Когда я трезвый не встречаемся. — Идет. Только я тебя предупреждаю — я в этом не очень сильна. — предвосхищая насмешки Малфоя призналась Грейнджер. — В чем в этом? — Ну, в сексе. — Да ладно, брось. — Тем не менее, я слышала об этом.. пару раз от своего бывшего.. а это в душу западает… ну что тут может не удастся? Ведь в сексе ничего сложного нет. Еще немного, и тебе расхочется. Он сделал шаг, взял ее за руку. — Странно, но мне все еще хочется, — сказал он тихо. — А что ты думаешь о прелюдии? — Я думаю, ее значение сильно преувеличивают. Драко Малфой посмотрел на нее так, будто она только что произнесла нечто гениальное. В его глазах вспыхнул огонек — не злой, а заинтересованный, живой. — Ты, — сказал он с легким изумлением, — на моих глазах превращаешься в самую интересную девушку за всю мою жизнь. Что бы она сказала, если бы попыталась описать ураган в своей голове? Могут ли в мыслях «происходить» чувства? Ее мозг, мозг Гермионы Грейнджер, отключился, передав управление телу. Не мысли, а какофония сигналов: возбуждение, дрожь в коленях, жар, пылающий под кожей щек, покалывание в подушечках пальцев. Каждый импульс отдавался в самом эпицентре ее существа. Если бы чопорный ученый взялся снять об этом документальный фильм, он изобразил бы это извержением вулкана, стаей взлетающих птиц, цветком, распускающимся в ускоренной съемке. Или — расширяющимися зрачками, в которых отражается темная материя вселенной. Так, должно быть, и выглядит экстаз. Шутка ли? Грейнджер чувствовала себя подростком, который впервые ощущает это глухое, настойчивое томление и лишь по наитию природы знает, куда опустить ладонь. Она не была тихоней. И ее сексуальную жизнь никак нельзя было назвать скучной. Секс у нее был. Регулярно. Но когда именно любовь превратилась в рутину? Словно все, что было с Роном в последние годы, стало похоже на любимый сериал, который уже не радует: сюжет пресный, герои говорят заученные фразы, но его все равно включают на фоне, поставив на беззвучный. Ожидание без ожидания. Движение без цели. А Драко Малфой одним лишь пьяным, дерзким поцелуем устроил в ее отлаженной системе тотальный блэкаут. Затопил все рецепторы, разжег кровь до кипения, заставил сердце биться так, будто оно рвалось из грудной клетки. Его шепот, горячий и влажный, прямо в губы, отдавался вибрацией где-то под ребрами. Ноги заплетались о ковер в попытке пробраться в спальню на ощупь, в темноте, одними лишь инстинктами. Малфой толкал ее вперед, бормоча несвязные слова, от которых кружилась голова. Хотелось рухнуть здесь и сейчас. Его тело, пышущее жаром сквозь тонкую ткань рубашки. Его руки — наглые, жадные, — скользили по груди, с трудом справляясь с застежкой лифчика. Пальцы опустились ниже, и сердце Гермионы Грейнджер не провалилось, а сорвалось в пике куда-то в область пяток. Она мысленно выругалась, вспомнив, что надела после ванны те самые дурацкие трусы с матрешками. Чтоб их этих русских! Она отчаянно молила Мерлина, чтобы в этом полумраке Малфой ничего не разглядел. Но он лишь резко стащил белье вместе со штанами вниз, собрав их комком у ее колен. Гермиона сделала неловкую попытку высвободить ногу, потеряла равновесие и почувствовала, что падает. Рука тут же подхватила ее за талию, и они рухнули вместе, у самой двери в спальню. Грудь Малфоя, оказавшаяся сверху, сотрясалась от беззвучного смеха. Грейнджер не понимала, где заканчиваются его пальцы и начинается ее кожа. Малфой помог ей окончательно освободиться, не прекращая жадно, почти по-звериному изучать каждую новую открывшуюся часть ее тела. Через мгновение она снова стояла, прижатая спиной к холодному дереву двери. Чертова, бесконечно далекая спальня! Малфой опустился на колени, вырвав у нее стон. Грейнджер замерла в одном свитере, под которым белье было задрано аж до шеи. Драко гладил ее бедра, поцелуями поднимаясь от коленей к животу, к ребрам, и нежно прикусил ее за голую ягодицу. Она вскрикнула от неожиданности и резкого удовольствия. Он приподнялся и одним уверенным движением стащил свитер вместе с бюстгальтером. Казалось, с момента их первого соприкосновения внизу прошла минута. Воздух выжег легкие. Они оба тяжело дышали. Малфой отступил на полшага, хищно оглядывая ее с головы до пят. На его лице играла наглая, торжествующая улыбка. Чертов мерзавец! Полностью одетый. Даже в этих безупречных туфлях. Грейнджер пришла в бешенство. — У тебя сажа на лице, — выдохнула она, пытаясь звучать дерзко. Голос подвел, став хриплым. — Вот тут. — Она провела дрожащими пальцами от линии его челюсти до уха. Он лишь ухмыльнулся шире, сокращая расстояние между ними и схватил ее руку. — Ты настоящая ведьма, Эми. Заставляешь мужчин гореть. Дотла. Он прошептал это прямо в шею, запустив по коже мурашки. Затем взял ее ладонь и опустил вниз. Гермиона почувствовала, как ладонь скользит по плотной ткани, минует холодную пряжку ремня и наконец упирается в твердый, недвусмысленный бугор у паха. Драко издал гортанный, сдавленный стон. — Никакой прелюдии, Эми. — Никакой прелюдии, — эхом, уже тонущим в тумане, согласилась она. Малфой отпустил ее руку, которая все еще вдавливалась в него, и перенес свою между ее ног. Средний палец безошибочно, как по наведению, приземлился на клитор. Грейнджер сказала бы, что это была мягкая посадка, если бы весь экипаж не ахнул, а шасси не ударилось о землю, выбив искры из глаз. Мысли разбились. Все чувства были эвакуированы. Голова бессильно уперлась ему в шею. Единственным желанием, примитивным и властным, было: больше. Глубже. Не останавливаться. — Мокрая, — услышала она его бормотание, и это прозвучало как высшая похвала. Грейнджер что-то хмыкнула в ответ, уже не способная на слова. — Здесь или в кровати? Она ответила нечленораздельным стоном, в котором было и «здесь», и «сейчас», и «ради всего святого». Затем почувствовала укус в шею — властный, метящий — и резкий звук расстегивающейся ширинки. На секунду она потеряла опору, но твердые руки тут же нашли ее тело и развернули. Холод стены вжался в соски, мгновенно заставив их окаменеть. Малфой надавил ладонью на поясницу, заставив ее прогнуться глубже. Гермиона уронила голову ему на плечо в тот самый миг, когда он со стоном, полным облегчения и триумфа, вошел в нее: — Никакой прелюдии, Эми. Грейнджер была готова кончить только от этих слов. От осознания полной, тотальной потери контроля. Теперь он управлял всем. Она — всего лишь тело, грубо прижатое к каменной стене и втрахиваемое в ее холодную поверхность в такт его толчкам. Ее наслаждение было привязано к нему невидимыми стальными нитями. Каждое движение, каждый вдох, каждый подавленный стон вызывал в ней ответную, сокрушительную волну. Он что-то бормотал, уткнувшись лицом в ее шею, и смысл долетел до нее не сразу, сквозь гул в ушах. —...палочка... Я хочу кончить внутрь. Она выдохнула заклинание, и оно сработало лишь с третьей, отчаянной попытки. Неяркое свечение, знакомое и интимное, озарило точку соединения их тел. Драко простонал, и этот звук был слаще любой музыки. Он начал двигаться сильнее, быстрее, превратив ее в безвольную куклу, которая могла только чувствовать и принимать. Она не поняла, когда кончила. Просто мир схлопнулся в белую, немую вспышку, а тело, отяжелев и обмякнув, повисло на его горячей, вздымающейся груди. Малфой выскользнул из нее, и она почувствовала, как по внутренней стороне бедер стекает вниз, на паркет, теплая влага — след их пьяной страсти. Он развернул ее к себе, грубо притянул и поцеловал — медленно, уже без спешки. А затем опустился на колени. Она почувствовала прикосновение мягкой ткани. Опустив подбородок, увидела, что Малфой вытирает ее своей же сброшенной рубашкой, аккуратнвми движениями почти нежными. Он целовал ее живот, мягко, с какой-то неожиданной бережностью. Отшвырнул испачканную ткань, поднялся и притянул ее к себе для еще одного долгого, пьяного поцелуя. А затем, легко подхватив на руки, как будто она ничего не весит, отнес в ту самую, наконец-то достигнутую, спальню и уложил в холод разбросанных подушек. Последней связной мыслью Гермионы, прежде чем сознание поглотила черная, бархатная пустота, стало то, каким предсказуемым оказался Драко Малфой — и в то же время неожиданным. Он накрыл ее одеялом, пристроился сзади, притянул к себе, вжимаясь в каждую линию ее тела так плотно, словно хотел оставить отпечаток. Она чувствовала себя так, будто у планеты нашелся, наконец, центр притяжения. Как будто все, что связывало их сейчас, была только гравитация, и если он отпустит — ее разнесет на частицы по всему космосу. Но он не отпускал. Он опутал ее сонное тело невидимыми цепями, и все, что ей оставалось, — подчиниться этой древней, невероятно приятной силе. Отдаться воле Драко Малфоя.