Часть 1. Кабинет №13

Глава 1. Кабинет номер тринадцать Министерство магии напоминало грохочущий сборочный цех. Лишённый величия Атриум оглушал визгом магических пил и глухими ударами молотков. На левитирующих платформах замерли измождённые волшебники и эльфы в заплатанных наволочках. Изумрудная плитка послушно ложилась в рваные сколы — шрамы последних битв, а магия домовиков рассыпалась сухими хлопками, тонущими в гуле толпы. Пальцы крепче сжали папку. В этих листах таилось будущее: Отдел регулирования магических популяций. Единственное место, где сухие строчки законов могли превратиться в щит для таких, как этот дрожащий бедолага на платформе. Но путь к реформам упирался в очередь. На четвертом уровне она тянулась вдоль стен, заваленных архивным хламом. Под аккомпанемент строительного гула, сочившегося сквозь решётки вентиляции, волшебники переминались с ноги на ногу, листая пожелтевшие брошюры. Министерство пыталось залечить свои раны, однако здесь, в забитом людьми коридоре, само ожидание казалось пропитанным бюрократическим равнодушием. — Следующий! — Голос из кабинета прозвучал резко, точно щелчок кнута. За столом, заваленным пергаментами, Гермиону ждала Миллисента Вейн. Она словно нуждалась в реставрации не меньше стен Атриума: серое лицо, пергаментная кожа и глаза, в которых застыли бесконечные колонки цифр. Миллисента не взглянула на вошедшую — перед ней было лишь очередное дело, которое нужно закрыть и подшить. ​— Грейнджер Гермиона... ​Вейн не читала — она сканировала строчки, словно выискивая в них ошибку. ​— Экстернат. История магии, право... Высшие баллы. ​Листок с сухим шелестом лег на край стола. Вейн посмотрела на Гермиону так, будто та была лишним предметом в интерьере. ​— Метите в правозащитники? — Именно так. — Гермиона выпрямилась, не отводя взгляда от серого лица чиновницы. — Послевоенная реформа должна начаться с пересмотра статуса разумных рас. Это приоритет. ​— Наш приоритет сейчас — не дать стране захлебнуться в криминале. ​Вейн выудила из стопки узкий бланк. Печать Департамента правопорядка алела на нем, как свежая ссадина. ​— В Секторе разумных существ мораторий на пополнение штата. Зато в следственном отделе дыра размером с Гринготтс. ​— Я не оперативник. — Гермиона почувствовала, как ногти впиваются в ладони. — Мой профиль — аналитика. Правовая защита... ​— Вот и проявите свою аналитику в тринадцатом кабинете. ​Бланк полетел поверх досье. Испачканный в чернилах палец Вейн оставил на белоснежном пергаменте жирный, уродливый мазок. ​— Говард Морган ждет помощника три месяца. Ему нужны глаза, способные отличить одну улику от другой в куче мусора. ​— Но неужели нет ничего другого? — Гермиона услышала собственный голос будто со стороны — слишком тонкий, почти просительный. — Архивы? Юридический отдел? ​— Мест нет, мисс Грейнджер. Свободны. Перо Вейн снова заскрипело, вынося приговор следующему резюме. За спиной Гермионы уже толкались, пропуская нового кандидата. Все эти месяцы она возводила фундамент новой жизни — экстернат, бессонные ночи, безупречные эссе. Теперь всё это обесценилось, сжавшись до размеров узкого справки с блеклой печатью. Мимо проносились министерские самолетики-меморандумы; один едва не задел её лицо, и Гермиона дёрнулась, осознав свою полную невидимость для этого огромного, жужжащего улья. Лифт прибыл со звоном. Решётка захлопнулась с лязгом тюремной камеры, отсекая гул Атриума. В медной обшивке кабины дрогнуло мутное отражение: острые плечи, досье, прижатое к груди, как щит. Безупречный белый воротничок, собранные в тугой узел волосы — Гермиона вглядывалась в этот силуэт, пока он не стал казаться ей чужим. Идеальная Грейнджер застряла на страницах газет и в памяти учителей. Здесь, в лязгающей медной клетке, на неё смотрела женщина, чьи планы только что превратились в мусор. ​Кабинка дернулась. Гермиона закрыла глаза, вслушиваясь в гул тросов. Обида медленно оседала внутри тяжелой пылью, оставляя после себя лишь сухой, металлический привкус упрямства. На втором уровне Гермиона нырнула в самый центр людской толчеи. Упорядоченный мир библиотек остался далеко позади: здесь сотрудники Министерства проносились мимо, едва не сбивая с ног, а над головами, задевая люстры, с сухим шелестом метались сотни бумажных меморандумов, похожих на стаю встревоженных птиц. — Мейсон! — проревел кто-то за спиной, чувствительно толкнув её в плечо. — У нас вызов в Эссекс! Порт заблокирован, там контрабанда шкур единорогов, поживей! Гермиона замерла, притиснувшись к холодным панелям. Перед глазами на миг всплыли Гарри и Рон. Друзьям не пришлось возвращаться за парты, чтобы получить жетоны, — война выдала им аванс. Пока они летали на рейды, она ставила всё на учебники, веря, что знания дадут ей право выбирать свое будущее. Оказалось, годы академических успехов весили не больше, чем этот помятый бланк из отдела кадров. Гермиона заставила себя идти дальше, мимо открытых дверей юридических отделов и манящей тишины архивов — в самый конец уровня, где коридор сужался, упираясь в глухой тупик у лестницы. ​Краска на двери под номером тринадцать давно пошла пузырями и местами осыпалась, обнажая серое, мертвое дерево. Гермиона помедлила, разглядывая засаленные пятна возле ручки — следы сотен чужих судеб, въевшиеся в саму текстуру полотна. За дверью было тихо. После гулкого Атриума эта тишина ощущалась физически, как спертый, застоявшийся воздух, который не проветривали годами. Она поправила папку и толкнула дверь. Та поддалась с неохотным, затяжным скрипом. Кабинет заливал мертвенный свет магических ламп. Он высвечивал паутину трещин на потолке и груды гроссбухов, беспорядочно сваленных на подоконнике. В воздухе застоялся плотный запах табака и пережженного кофе. За массивным столом сидел мужчина. Помятая рубашка под жилетом и жестко зачесанные назад седые волосы делали его похожим на вышедшего в тираж профессора. Он не поднял головы, вгрызаясь в очередную папку. Рядом стояла щербатая кружка — на поверхности кофе застыла маслянистая пленка, в которой, как в черном зеркале, дрожало отражение ламп. ​ ​У окна, привалившись к подоконнику, замер блондин. Холеное лицо, поза человека, не знающего слова «нет», и взгляд, скользящий по Гермионе с ленивым, почти плотоядным любопытством. — Гермиона Грейнджер. — Она прошла к центру комнаты, остановившись на безопасном расстоянии от заваленного бумагами стола. — Направление из отдела кадров. Стажёр. ​Морган медленно поднял голову. Взгляд из-под очков ощупал её лицо, плотно застегнутую мантию и замер на значке старосты. Он смотрел на этот кусок металла так, словно тот был главной уликой её профнепригодности. Тяжёлый вздох поднял из пепельницы серое облачко. ​— Стажёр. — Морган произнес это слово так, словно обнаружил в чашке дохлую муху. — Вейн совсем выжила из ума. Мне нужен человек для полевой работы, Грейнджер. Тот, кто умеет выбивать сведения, а не вчерашняя студентка с нимбом героини. Он видел её насквозь: сжатые губы и немой протест. В его глазах читался недвусмысленный приговор: она не выдержит и недели. — Оставь её, Говард. ​Блондин лениво оттолкнулся от подоконника и сократил дистанцию. Теперь Гермиона ощущала тонкий запах дорогого парфюма, смешанный с едким кабинетным табаком. Улыбка вышла безупречной — так улыбаются на приемах и министерских балах, — но взгляд остался застывшим, профессионально-холодным. ​— Здесь давно пора было разбавить обстановку симпатичным лицом. Джонни Мур. ​Кивок был едва заметным. Мур небрежно скользнул глазами по значку, затем снова к её лицу — так оценивают антиквариат, который жалко выбросить, но некуда поставить. Голос звучал мягко, почти ласково, и от этой интонации по спине пробежал холодок. Так разговаривают с детьми, случайно забредшими на бойню. Взгляд замер на Моргане. Под туго застегнутым воротничком, в самой горловине, пульсировало холодное, злое упрямство. Кожа горела, но внешне Гермиона оставалась неподвижной — роль безмолвной декорации была последним, на что она собиралась соглашаться. ​— Хорош рисоваться, — Морган обрубил заигрывания напарника, не отрываясь от бумаг. — Дуй к «Бьёрну и Салливану». Выяснишь детали по сделке Фергюсона. Каждую строчку, Мур. Каждый подпункт. А глазки будешь строить в «Трёх мётлах». Живо. ​Мур лишь усмехнулся, на ходу набрасывая пиджак. Послав Гермионе короткий салют двумя пальцами, он выскользнул за дверь. Молчание в кабинете сразу стало плотным, осязаемым. Морган наконец взял направление, бегло просмотрел его и с сухим стуком припечатал к краю стола. Словно поставил печать на приговоре. — Послушайте, мисс Грейнджер. Я нутром чую, что вы сюда не рвались. ​Морган наконец отложил перо, но так и не взглянул на неё. Его ладонь тяжело легла на гору бумаг, словно он пытался придавить их своим весом. ​— Мне обуза в виде «героини с обложки» тоже не сдалась. Пользы от вас сейчас — как от флоббер-червя в дуэли. ​Направление из отдела кадров скользнуло по столу, замирая у самого края. Указательный палец Моргана ткнул в сторону дальнего угла, где в тени задыхался старый стол. Тот был погребен под бумажной лавиной: стопки пергамента, перетянутые истлевшими шнурками, кренились, грозя рассыпаться от любого сквозняка. ​— Вон ваше место. Сидите тихо, не мешайтесь под ногами. Внимание Моргана вернулось к щербатой кружке. Маслянистая пленка на поверхности кофе дрогнула, когда он взялся за ручку. По кабинету разнесся звук глотка — тяжелый, влажный, подчеркивающий удушливую тишину комнаты. ​— А чтобы не скучали от осознания собственной бесполезности — переберите нераскрытые дела. ​Взгляд его снова впился в документы, окончательно вычеркивая Гермиону из списка живых собеседников. ​— Там тонны мусора, который никто не трогал годами. Систематизируйте, делайте что хотите. Главное — не лезьте в мою работу. Губы Гермионы сжались в тонкую линию. В висках застучало — то ли от гнева, то ли от унизительной несправедливости. Она сглотнула, собрав всю волю, чтобы голос не дрогнул. — Не беспокойтесь, мистер Морган. ​Голос прозвучал ровно, но в нём ощущалась опасная, ломкая сухость. ​— Стоит только освободиться месту в Отделе регулирования — ноги моей здесь не будет. ​Путь к угловому столу занял всего несколько шагов, но в душном пространстве кабинета они казались бесконечными. Пальцы рванули серебристый металл на лацкане. Значок старосты с коротким, жалобным звоном ударился о столешницу и замер у самого края, едва не сорвавшись в пыль. В тусклом свете ламп он выглядел нелепо — маленький осколок амбиций, брошенный среди мертвых бумаг. ​— До тех пор постараюсь не мешаться. ​— Оставьте экспрессию для документов, мисс Грейнджер, — отозвался Морган, по-прежнему не поднимая головы. — Здесь от нее мало проку. Ответа не последовало. Лишь резкий скрип ножек стула о каменный пол резанул тишину кабинета, точно выстрел. Гермиона села, расправила плечи и замерла, сверля взглядом затылок наставника. Внутри всё клокотало: обида, гнев, упрямое желание доказать, что она не «флоббер‑червь». Но пальцы уже решительно рвали на себя завязки первой папки, словно пытаясь вырвать у судьбы хоть каплю контроля. - ​Минуты складывались в часы, наполненные лишь сухим шелестом пергамента да редким треском углей. За окном-обманкой предвечерняя синева окончательно вытравила дневной свет. Тишина за столом Моргана оборвалась резко: скрип кресла, тяжелые шаги. Глухое рычание в каминную сеть, взмах поношенного плаща — и дверь захлопнулась, оставив стажёрку без единого кивка. В кабинете воцарилось одиночество, нарушаемое лишь низким гулом магической вентиляции. ​— Невероятно, — выдохнула Гермиона в пустоту. ​На край стола со злостью полетела жалоба на взбесившийся шкаф в Тоттенхэме, следом — рапорт о торговле прыгающими поганками. ​— Я уничтожала крестражи... — слова срывались с губ, пока она яростно вбивала листы в стопки. — И теперь копаюсь в жалобах на докси? Это просто издевательство. ​Вся эта возня казалась изощренным наказанием за её амбиции. Однако в середине третьей стопки, когда кончики пальцев уже посерели от въедливой пыли, движения Гермионы внезапно замерли. С пожелтевшего протокола на неё смотрело лицо Билла Варда по кличке «Огрызок». Контрабанда, убийства, торговля сквибами — самый грязный промысел в Британии. Банда исчезла так же стремительно, как возникла: то ли залегла на дно, то ли окончательно растворилась в послевоенном хаосе, оставив Аврорат бессильно разводить руками. Под обложкой скрывались подробности июля девяносто восьмого — единственного раза, когда закон почти вцепился в горло «Огрызку». Снимок с места преступления был беспощаден: убитая семья и два изуродованных тела на грязных досках пола. Обожженные останки Эльзы Томсон, которую так и не успели похитить, и Эдди Линча — одного из бандитов. Рядом с телами, в луже запекшейся крови, виднелась нелепая деталь — фрагмент деревянной лошадки. Её раскрашенный бок был неестественно чистым на фоне общего хаоса, а один стеклянный глаз-бусина, казалось, смотрел прямо в объектив камеры колдографа. От снимка повеяло холодом — тем самым, который чувствуешь за секунду до срабатывания портала. Она перевернула снимок, но образ этой игрушки, застывшей в эпицентре жестокости, остался стоять перед глазами, вызывая странное, липкое чувство неправильности. Лампа была придвинута ближе. Согласно экспертизе, игрушка оказалась незарегистрированным порталом с дополнительной точкой обхода. Сложнейшая работа — таких мастеров в стране было всего трое. Реджинальд Болтон отпадал сразу — десятилетнее заключение в Азкабане не располагало к ремеслу. Второй, Дориан Нотт, родной брат Пожирателя смерти, вовремя покинул страну после люстрации и осел в Бремене, дистанцировавшись от фамильного клейма. Внимание приковало имя третьего подозреваемого. Киллиан Браннан Кроули. Артефактор и алхимик из Лютного переулка. Связи с криминалитетом и чистокровными семьями казались очевидными, но протоколы допросов твердили об обратном. У Кроули имелось железное алиби: с января по июль девяносто восьмого он находился в Праге, подтверждая степень мастера. Прямых доказательств не нашлось, и следствие пошло проторенным путем формальностей. Используя лазейки в законодательстве, Кроули лишили лицензий и права на профессиональную деятельность, фактически выставив за порог магического сообщества. Последняя запись, нацарапанная на полях карандашом, едва читалась: «Кроули. Работает на старьевщика Готфрида Кейтеля». ​В голове выстраивалась цепочка, но звенья в ней терлись друг о друга с неприятным скрежетом. Артефактор в изгнании, работающий на торговца хламом, и элитный портал в самом центре кровавой бани. ​Что-то не сходилось. Мастер такого уровня не мог оставить свою подпись на месте убийства — это было так же нелепо, как если бы профессиональный взломщик забыл в замке именную отмычку. Либо Кроули внезапно лишился рассудка, либо портал попал в дом Томсонов совсем другим путем. ​Гермиона медленно закрыла папку. Пальцы ощутили холод облезшей кожи обложки. В архиве Аврората это дело сочли «висяком», списав всё на хаос войны, но для неё оно выглядело как уравнение, в которое намеренно вписали неверный ответ. - До возвращения Джонатана Мура время тянулось вязко, заполненное пылью и методичным шорохом пергамента. К обеду Гермиона раскидала по стопкам добрую четверть архива. В одну летели жалобы граждан, явно ошибшихся адресом: следственный отдел не должен был заниматься проклятыми садовыми гномами или протекающими котлами. В другую — откровенные выдумки городских сумасшедших. Ей даже попалось подробное свидетельство мага из Ноттингемшира, утверждавшего, что на его заднем дворе горный тролль каждую ночь совокупляется с василиском. Чисто из академического любопытства Гермиона на секунду задумалась о биологической несовместимости подобных видов, прежде чем решительно отправить донос в корзину. Отдельными стопками легли дела с вышедшим сроком давности и те, что числились бессрочными, но безнадёжно «висящими». Желудок, решивший напомнить о себе громким урчанием, в конце концов выгнал её из кабинета. Буфет министерства, такой же неприветливый, как и всё здание, снабдил её стаканом приличного кофе — тот, что обнаружился в кабинете Моргана, больше напоминал подкрашенную ржавчину — и пакетом сдобного печенья с марципаном. Вернувшись, Гермиона принялась за генеральную уборку. В ящиках стола процветала собственная экосистема: от гнезда с пыльной паутиной и крупной, недовольной паучихой до истлевшего кисета с крошками табака. На дне, среди россыпи крысиного помета, покоился главный экспонат — мумифицированный сэндвич с ветчиной и сыром, судя по твердости, ровесник первой войны. Гермиона брезгливо отбросила окаменевший хлеб в корзину и замерла, глядя на свои побуревшие от грязи пальцы. В голове всё еще звучали аплодисменты после её выступления на экзаменах. Она медленно выпрямилась, оглядывая свой вычищенный до блеска клочок стола среди общего хаоса. Это был её новый мир — метр двадцать на полтора. Только архивный мусор и двое мужчин, которым на неё наплевать. Она взяла тряпку и начала тереть стол с такой силой, будто пыталась стереть саму реальность, пока дерево не начало скрипеть. Только когда столешница была вычищена до блеска, а в воздухе вместо подвальной плесени поплыл аромат свежезаваренного кофе и миндаля, Гермиона позволила себе вернуться к папке «Огрызка». - В блокнот ложились имена и даты. Гермиона выстраивала хронологию дела «Огрызка» с дотошностью картографа. Когда стрелки часов перевалили за половину шестого, в тишину кабинета бесцеремонно ворвался Джонатан Мур. Взмыленный и запыхавшийся, он замер на пороге, ошеломленно оглядывая преобразившееся пространство. — А я был уверен, что ты сбежишь еще до нашего возвращения, — он присвистнул, проходя вглубь комнаты. — Ты тут что, успела навести лоск? И чем это пахнет? Его внимание моментально переключилось на кофейник, уютно устроившийся на спиртовой плитке. Заглянув под крышку, Мур зажмурился от удовольствия. ​— Мерлиновы кости! Это что, нектар богов? ​Не дожидаясь приглашения, Джонатан швырнул на стол пухлую папку и потянулся за чистой кружкой. Густой аромат окончательно вытеснил запах затхлых гроссбухов. ​— Обычный кофе из буфета, — возразила Гермиона, не выпуская пера из рук. — Мистер Мур… ​— Никаких «мистеров», — тут же перебил он, присаживаясь на край её стола и наполняя кружку до краев. — Просто Джонатан. Или Джонни, если хочешь. ​Гермиона едва заметно вздохнула, принимая правила игры. — Хорошо, Джонатан. Мне как стажёру разрешён доступ к архивам Аврората? ​Вместо ответа Мур хлопнул себя ладонью по лбу, будто забыл погасить камин перед уходом. Он выдвинул ящик своего стола и некоторое время методично перерывал завалы, пока не выудил на свет потертую по краям кожаную корочку. ​— Держи. Заполнишь сама, — он небрежно бросил удостоверение на её стол. — Заверить должен старый деспот. Как только Морган соизволит вернуться, подсунешь ему под нос. ​Издав довольный хмык после очередного глотка, Мур окончательно переключился на принесенные бумаги. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — разделенной на двоих и густо сдобренной ароматом кофе. - Тихий шелест пергамента и мерное прихлебывание кофе прервал едва уловимый звук — дверь кабинета открылась почти бесшумно, впустив облако сырости. В проеме возник Говард Морган. Ни на кого не глядя, он прошел к вешалке. Дорожный плащ, потемневший и тяжелый, казался неподъемным от впитавшейся влаги. Хватило короткого, едва заметного движения кистью — и по ткани пробежала волна тепла. С тихим шипением вода испарилась, наполнив комнату густым запахом мокрой шерсти. ​Начальник скользнул взглядом по идеальному порядку на столе Гермионы, задержался на ровных строчках её конспектов, но не произнес ни слова. Его лицо осталось непроницаемым, как старый гранит. ​Сбросив маску расслабленности, Джонатан тут же пододвинул папку к краю стола. ​— У «Бьёрна и Салливана» всё чисто, Говард. Бумаги оформлены согласно закону. Стерильно, как в морге. Продавцы мертвы, Фурье вернули залог, и на этом лавочка закрылась. Подтянув документы к себе, Морган сразу погрузился в чтение. В библиотеках Гермиона ценила тишину, но здесь безмолвие казалось тяжелым, пропитанным свинцовой усталостью. ​— Решили остаться, Грейнджер? — вопрос прозвучал негромко. Начальник так и не оторвался от отчета. ​Плечи Гермионы невольно расправились, словно она принимала вызов. ​— Других вариантов сейчас нет. Мне нужна работа и стаж. ​Короткий путь до массивного стола — и перед Морганом легло заполненное удостоверение. Его пальцы на секунду замерли, будто споткнувшись о безупречный почерк. Тяжелая министерская печать с сухим костяным стуком впечаталась в пергамент. ​— Теперь у вас есть полномочия: доступ к архивам, право присутствовать на допросах и опрашивать свидетелей. Но самодеятельности я не потерплю. Ваш номер — третий. ​Он наконец поднял на неё взгляд — холодный и выцветший. ​— Продолжайте возиться с макулатурой, раз к этому обнаружилась такая... склонность. Джонатан, едва скрывая ухмылку, вовремя вклинился в разговор, поставив перед начальником кружку с дымящимся напитком. Механический глоток должен был поставить точку в диалоге, но вместо этого заставил Моргана замереть. Озадаченно заглянув в кружку, он перевел недоверчивый взгляд на напарника. ​— Это что за новшества, Мур? ​Джонатан кивнул в сторону стажерки, весело прищурившись: ​— Судя по всему, Грейнджер решила спасти отдел от той черной бурды, которую ты по недоразумению зовешь кофе. ​На мгновение напряжение в лице Моргана отступило, а глубокие морщины на лбу чуть разгладились. Гермиона поняла: момент настал. Собравшись с духом, она вытянула из стопки пожелтевшую папку «Огрызка» и решительно накрыла ею отчеты по недвижимости. ​— Почему это дело списали в архив? Почему в «глухари»? — вопрос прозвучал прямо, без тени подобострастия. Взгляд Моргана помрачнел. Он отставил кружку, несколько секунд глядя в окно-обманку, где застыл фальшивый лондонский закат. Казалось, он решает, стоит ли вываливать на неё ту грязь, в которой захлебнулось это следствие. ​— Потому что после бойни у Томсонов банда просто испарилась, — наконец произнес он, и в его голосе проступила сухая, как наждак, горечь. — Ориентировки на Билла Варда висят в каждом отделении от Лондона до Эдинбурга. Толку — ноль. Те сквибы, которых они сбывали в бордели и на подпольные заводы... те, кто выжил, ничего не расскажут. Их систематически опаивали какой-то дрянью, выжигающей память. Ни мест, ни лиц, ни имен. ​Образ деревянной лошадки в луже крови не выходил из головы. Весь её багаж знаний, накопленный за годы учебы и войны, сейчас казался бесполезной грудой сувениров перед лицом этой тупой, обыденной жестокости. В учебниках не писали, что делать, когда улика — это мастерски сделанная игрушка, а свидетели превращены в овощей. — А артефакторы? Портал, брошенный на месте убийства, — это же прямая улика. ​— Болтон после десяти лет в Азкабане только и может, что пускать слюни да пересчитывать пальцы, — сухо отрезал Морган. — Дементоры выжгли в нем всё, кроме базовых инстинктов. К Нотту в Бремен мы заявлялись лично. Он добровольно выпил Сыворотку правды и оказался чист. ​— А что с Кроули? — Гермиона буквально впилась взглядом в лицо наставника. ​Лицо Моргана изменилось. На нем проступила гремучая смесь досады и искреннего, выстраданного раздражения. Он откинулся на спинку стула, с хрустом потирая переносицу. ​— У этого ирландского засранца есть одна особенность, Грейнджер. Сопоро-амнемонический синдром. Редчайшая пакость, — он выплюнул эти слова как ругательство. ​— Что это значит? — Гермиона почувствовала, как внутри просыпается холодный исследовательский азарт. ​— Это значит, что три процента магов в мире практически неуязвимы для ментального взлома, — пояснил Морган. — Извлечь его воспоминания для Омута невозможно: вместо картинки получишь серый шум. Легилименция выдает чехарду мутных ощущений, никаких образов. И та же история с Веритасерумом. Сыворотка ведь не просто мешает врать, она принудительно тянет образы из памяти в речевой центр. А у амнемоников этот механизм «заблокирован». Они могут говорить правду, могут молчать, но достать из них то, чего они не хотят отдавать, магия не в силах. Морган тяжело вздохнул и снова взял кружку, глядя на пожелтевшие страницы дела «Огрызка». ​— Так что можете выбросить эту папку из головы, Грейнджер. Кроули неприкасаем, пока не появятся прямые улики. А их нет и не будет. На одном профессиональном почерке обвинение не построишь. ​Сказать было нечего. Гермиона молча забрала папку со стола начальника. Но вместо того чтобы вернуть её в архивный шкаф к остальному бумажному кладбищу, она положила её на край своего стола. Прямо под лампу. ​В кабинете №13 снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь дождем, который всё-таки прорвался сквозь заклинания и застучал по невидимым стеклам где-то высоко над головой. Первый день стажировки закончился, но для неё всё только начиналось. - Когда стрелки настенных часов гулко отбили семь, Морган захлопнул очередной том и, не оборачиваясь, бросил: — На сегодня всё, Грейнджер. Ваш рабочий день закончен. Джонатан, уже накинувший пиджак, лучезарно улыбнулся и задержал ладонь Гермионы в своей чуть дольше положенного. — До завтра, «номер три». Постарайся не видеть во сне протоколы изъятия, — подмигнул он и исчез за дверью. - Ночной Лондон дышал промозглой сыростью; на мокром асфальте дрожали блики фонарей и неоновых вывесок. Когда антиаппарационный купол остался позади, Гермиона привычно сжала рукоять палочки. Короткий рывок, ощущение сдавленности — и следственный отдел окончательно растворился в темноте. Мир вокруг восстановился с резким хлопком. На миг — пустота. Потом: улица, холод, пальцы, всё ещё сжатые на рукояти палочки. Воздух окраины был чище министерского, но лишён той электрической плотности, почти гудения магии, к которому она привыкла за день. Она посмотрела на свои руки: под ногтями всё еще темнела архивная пыль девяносто восьмого года. Гермиона вытерла ладони о мантию, словно пытаясь стереть само упоминание о кабинете №13, прежде чем войти в дом к Рону. Ей вдруг стало страшно, что она принесет с собой труп Эльзы Томсон и Линча в их чистую гостиную. - За порогом квартиры её ждал Живоглот и обволакивающий аромат домашнего ужина, который сейчас казался почти неуместным. Пробираясь через лабиринт коробок, так и не распакованных с момента переезда, Гермиона чувствовала себя чужаком, притащившим на подошвах кладбищенскую грязь. Рон, уютный в своем старом свитере, перехватил её пальто и мягко поцеловал в щеку. — С возвращением. Ну, как успехи? — Он прищурился, и в глазах блеснули знакомые озорные искорки. — Признавайся, сколько домовиков сегодня вырвано из когтей тирании? Вместо ответа Гермиона лишь грустно улыбнулась, проходя на кухню. На столе, окруженная паром, уже ждала чашка свежезаваренного чая, а рядом дымилась индейка с золотистым картофелем. Вид сервированного стола заставил её на мгновение замереть. — Спасибо, Рон... Ты сам всё это приготовил? Это так неожиданно и... приятно. Смутившись, Рон отвел взгляд в сторону и привычно почесал затылок. ​— Ну, если честно, это мама передала. Заскочила днем, принесла пару контейнеров. Заметив её мимолетную хмурость, он поспешно добавил: — Ну правда, Герми! Я готовить не умею, ты — тоже. Не с голоду же нам помирать? Решив не поднимать тему вездесущей опеки Молли Уизли, Гермиона молча принялась за еду. Вкус домашней индейки казался слишком правильным, слишком незаслуженным. Пока Рон что-то увлеченно рассказывал, Гермиона вглядывалась в пар над чашкой, видя в нем мутное марево Лютного переулка. Она поймала себя на мысли, что анализирует Рона как фигуранта дела: его открытую позу, специфический жест — ладонь на затылке, — который любой дознаватель истолковал бы как признак неуверенности. ​Это было пугающе — препарировать собственного парня методами Моргана. Ей пришлось заставить себя кивнуть и выдавить улыбку, хотя внутри крепло чувство, что она вернулась домой не вся. Часть её сознания осталась там, в подвальном кабинете, запертая в папке с фотографией окровавленной лошадки. И всё же накопленное за день напряжение медленно отступило под действием заботы и домашнего тепла. — Так что там в Отделе контроля существ? — Рон подсел за стол, подперев голову кулаком. — Кингсли клялся, что тебя оторвут с руками и ногами. — Нет мест. Мораторий на расширение. — Она сделала над собой усилие, чтобы голос звучал ровно. — Меня направили стажёром в следственный отдел. Поперхнувшись чаем, Рон закашлялся и уставился на неё во все глаза: — Ты серьезно? В следственный? Тебя? Коротко кивнув, она встала из-за стола. С ужином было покончено; короткий взмах палочки отправил грязную посуду в мойку. Разговор переместился в гостиную, где Живоглот тут же оккупировал колени хозяйки, заявляя права на её внимание. — Это временная мера. Нам нужны деньги, а сидеть без дела и ждать, пока в Министерстве наконец вспомнят про реформы, я просто не могу. Протянув ей пиво, Рон с выдохом провалился в подушки дивана. Он приложился к бутылке, а затем, не открывая глаз, нашел её ладонь и накрыл своей. — Знаешь... я и сам подумываю уйти из Аврората. Пальцы замерли в шерсти Живоглота. Кот недовольно мяукнул, но не сдвинулся. — В отличие от Гарри, мне не в радость сутками сидеть в засадах и шастать по притонам. Насмотрелся за войну по самое горло, — Рон перевел взгляд на потолок. — Перси теперь помощник секретаря Кингсли. Обещал замолвить словечко в Департаменте игр и спорта. Там и жалование выше, и... ну, спокойнее. Стадионы, квиддич, суета — но совсем другая, понимаешь? Плечо к плечу, они на мгновение растворились в тишине и покое. Липкие образы кабинета №13, протоколы «Огрызка» и лицо Кроули — всё это отошло на второй план, смытое волной простого домашнего тепла. ​— Так будет лучше, Рон, — тихо произнесла она, прикрывая глаза. — Нам обоим не помешает немного нормальной жизни. ​Он притянул её ближе. Свитер пах кондиционером для белья и мирным вечером. Гермиона старалась укрыться в этом тепле, но перед внутренним взором всё равно всплывало лицо Киллиана Кроули — его восковая бледность и взгляд, устремленный мимо объектива. ​Стало ясно: Рон уже выбрал свой путь к свету, к шумным стадионам и безопасности. А её... её только что выписанное удостоверение вело в самую гущу теней. Она прижалась к нему крепче, уже понимая: завтра ей придётся солгать, когда он спросит, как прошел её день. И, скорее всего, эта ложь станет первой в очень длинной цепи.