Часть 3. Лауданум и лилии

Серый свет просачивался сквозь заколоченные витрины лавки «Котел и тигель», превращая былинки в воздухе в застывшую взвесь. Киллиан проснулся от тревожного зуда в затылке и судороги в ногах. Это был дурной знак — предвестник того, что через пару часов его собственная кровь превратится в раскаленный свинец, если ничего не сделать. Он сел на кровати, сжимая виски. Пальцы заметно дрожали — первая волна боли уже облизывала позвоночник, напоминая, кто здесь хозяин. Магия внутри него, обычно послушная и мощная, сейчас разбивалась о невидимый щит проклятия. — Твою мать... — прохрипел он, нащупывая тапочки на холодном полу. На кухне, неожиданно светлой и уютной, его ждал «завтрак». Старенький холодильник, купленный на барахолке за пятьдесят фунтов, глухо гудел. Киллиан достал запотевшую бутылку «Мёрфис». Жестяной щелчок открывашки отдался эхом в утренней тишине. Рядом на столе стоял пузырек из темного стекла — его личное спасение и яд. Отсчитав ровно пятнадцать капель лауданума, он влил их прямо в черную бездну стаута. Глоток. Горькая, маслянистая настойка была омерзительна, она перебивала даже жженый солод пива, но это была необходимая плата за право называться человеком еще несколько часов. Киллиан прислонился лбом к дребезжащей дверце холодильника. Прохладный металл показался ему раскаленным. Тик... так... тик... так... Каждое мгновение ожидания ощущалось физически — как медленное вращение ржавого вертела в пояснице. Слышно было, как внутри агрегата с натужным воем перекачивается фреон, и этот звук ввинчивался в череп, резонируя с пульсацией в висках. Он сглотнул, чувствуя во рту привкус карамельной горечи, и потащил себя наверх. Вернувшись в комнату, Киллиан остановился перед треснувшим зеркалом. На шее тускло блеснули крестик и медальон. Пальцы коснулись гравировки. Две алые башни и корабль. Жёлтый утёсник под ногами. Он сглотнул. Колокол Шандона бил утром, когда туман ещё не поднимался с Ли. В затылке пульсировала мысль — напоминание: нельзя задерживаться слишком долго там, где его уже нет. Натянув заношенный свитер, пахнущий ланолином, он принялся перебирать записки на рабочем столе. На первом клочке значился Маркус Скаррс: в его тату-салоне опять сбоил смеситель пигментов. Скорее всего, чернила снова забили магический клапан, и теперь Ваман орет на клиентов, пачкая их кожу бесполезной жижей. Дальше — аптека Джиггера. Несколько часов над котлами, вываривая десяток галлонов «Бодроперцового». Работа скучная, едкая, зато стабильная; к тому же старик всегда не прочь оплатить труд сырьем, а качественные ингредиенты в Лютном порой ценились выше золота. Рука потянулась к коробке на краю стола, где тускло поблескивал десяток медных сфер — так называемые «кукушки». Эти хитрые одноразовые поделки встраивались в охранные чары дома или тайника, обманом вписывая обладателя в структуру магического плетения и делая его временно «своим». Такую партию можно было бы выгодно толкнуть Трехфунтовому Ли или Горбину, но Киллиан медлил. Горбин был слишком ушлым; он почует нужду, как акула чует кровь в воде, и срежет цену до позорного минимума. А при первой же облаве этот старый стервятник сдаст Киллиана аврорам, просто чтобы выслужиться и подчистить собственную репутацию. «И тогда прощай, Лютный. Привет, курорт в Северном море», — подумал Киллиан, представляя ледяной камень Азкабана, где дементоры выцедят остатки его рассудка за пару лет. Вытряхнув из потертого кисета щепотку «Мик Маккуэйда», он разгладил бумажку. Сколько бы лет он ни топтал мостовые Лондона, всё здесь казалось ему вывернутым наизнанку. Кислый эль в «Дырявом котле» на поверку выходил подкрашенной водицей, а знаменитый огневиски — безопасной, всеми любимой мочой из Темзы, в которой не было ни искры, ни чести. Склеив языком самокрутку, Киллиан сделал долгую, глубокую затяжку. Лауданум наконец-то взял свое, разливаясь по телу вязкой, ватной негой. Резкие грани реальности подтаяли, поплыли, а костная боль нехотя отступила, забившись в глубокую тень до завтрашнего утра. Жить было можно. *** Набросив на плечи поношенное пальто и привычным жестом обмотав шею шарфом, Киллиан вышел на улицу. Лютный гудел, захлебываясь в хриплых криках зазывал и суете тех, кто, как и он сам, привык существовать на изломе закона, в тёмном подбрюшье магического мира. Вчерашний визит Грейнджер сидел в голове занозой. Она принесла с собой наивную чистоту и опасную, почти забытую надежду. «Списки подполья», — повторил он про себя, сворачивая в узкий проход между кузницей и слесарной мастерской. Если девчонка не струсит, если Поттер пойдет навстречу... Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Лютный дышал глубоко и тяжко, как заснувший дракон. Грейнджер со своим накрахмаленным воротничком почувствовала бы здесь только запах гнили, но Киллиан различал слои: тяжелый дух кожевенной мастерской, пульсацию старой магии, сочившейся из трещин в мостовой, и многоголосье трав из лавочки беззубой Эгги. Это был запах жизни, лишенной глянца. Пьянящий, острый и безжалостный, как подворотня у «Белой виверны». Косой переулок был картинкой, сошедшей со страниц детской книжки, но Лютный был настоящим. Он стоял здесь, когда на месте «Дырявого котла» торговали рыбой из Темзы, и будет стоять впредь. Мысли прервал резкий окрик: — Кроули! Мать твою, ну наконец-то! «Тату-салон Маркуса Скаррса» резанул вонью горелой кожи и дешевого спирта. Ваман, амбал с лицом породистого инка, выглядел так, будто не спал неделю: волосы дыбом, глаза красные, а руки в чернилах по локоть. — Эта жестянка сдохла окончательно! — Ваман ткнул пальцем в пол. В подвале салона громоздкий латунный аппарат икал так, что наверху было слышно, как он выплёвывает сгустки переливающегося пигмента. — Мозгляк уже час киснет на кушетке. Ткнув иголкой в ногу щуплого юнца, Ваман с усмешкой спросил: — Ты там не помер? — Нет, сэр... — Слышал? Я уже успел стать сэром, — тату-мастер упёр руки в бока с издевательски глупым лицом человека, безмерно гордого собой. Киллиан молча прошел ко входу в подвал, игнорируя кривляния татуировщика. — Если ты опять экспериментировал с составами... Надеюсь, Маркус тебя когда-нибудь пришибёт, — бросил он, стягивая пальто. В подсобке его встретила Мэдлин. Она не суетилась, в отличие от напарника. Молча поставила на край стола жестяную кружку с обжигающе горячим чаем, в котором плавала веточка чабреца. Рядом приземлился увесистый, завернутый в вощеную бумагу сэндвич: сквозь надрез виднелись сочные розовые ломтики ростбифа. — Привет, Килл, — тихо сказала она, поглаживая воробья на плече. — Ты сегодня бледнее обычного. Совсем плохо? Кроули не ответил, лишь коротко кивнул. Он смотрел на мясо, от которого еще шел едва уловимый аромат чеснока и розмарина. Мэдлин была единственной в этом гадюшнике, кто не задавал лишних вопросов, предпочитая подсовывать ему бутерброды. Он достал из внутреннего кармана набор тонких отверток и коснулся корпуса смесителя. Металл отозвался глухим, неправильным звоном. — Клапан забился неразбавленным концентратом. Магический поток парализовало, он зациклился и может рвануть. — Киллиан прикрыл глаза, пытаясь сквозь гул в собственной голове услышать ритм машины. Работа требовала ювелирной точности. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, но он заставил себя сосредоточиться. Ему нужны были эти десять галеонов. Табак, еда и что-нибудь, чем можно было запить горечь реальности. — Скаррс спрашивал про оплату заказа, — подала голос Мэдлин, облокотившись на косяк. — Говорит, что не может держать место на складе и ждать, пока ты озолотишься. Киллиан усмехнулся, не отрывая взгляда от вскрытого механизма. — У меня есть с десяток «кукушек», Мэд. Может, купишь по старой дружбе? На сколько тянет посылка из Шанхая? Из кармана фартука на свет показался пакет с совиными крекерами. Мэдлин сунула один в клюв нахохлившемуся воробью и сочувственно поджала губы. — Сотня... И Маркус больше не занимается скупкой, как и Ли Вэй. Теперь всё под Шарком. Мы только продаем и доставляем. Комок запекшейся сажи наконец покинул недра аппарата. Как только кожух защелкнулся на месте, а руки были отмыты, инструменты вместе с сэндвичем перекочевали в сумку Киллиана. — Мы столько лет друг друга знаем. — Киллиан убрал кусочек крекера с щеки Мэдлин. — Никакой покупки. Я дарю тебе «кукушек», ты мне — шанхайский груз. Птица вспорхнула. Коротко тряхнув волосами, девушка на секунду запнулась, глядя в его осунувшееся лицо. — Даришь? — Мэд криво усмехнулась, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Килл, ты либо окончательно сошел с ума от своего лауданума, либо решил стать святым покровителем Лютного. «Кукушки» сейчас стоят как годовой запас огневиски. Отвернувшись к стеллажу, чтобы скрыть вспыхнувшие щеки, она начала нарочито громко копаться в ящиках. — Оставь цацки, и я поговорю с Маркусом. Если он согласится, то черкну тебе пару строк. И постарайся не вляпаться в дерьмо, Кроули. Будет жаль, если такая... — она на секунду замолчала, скользнув взглядом пониже поясницы, когда он наклонился за пальто, — ...умная голова пропадет почем зря. Монеты, которые Мэдлин, ворча, отсчитала за ремонт смесителя, перекочевали в глубокий карман пальто. Путь к выходу был почти свободен, но в последний момент он подался порыву — короткому, наглому и совершенно неуместному. Воздух подвала разрезал хлесткий звук шлепка по обтянутой джинсой заднице. — Кроули! — пунцовая до самых корней волос, Мэдлин взвизгнула, подпрыгнув на месте. Гневный окрик застал его у выхода. Обернувшись, он лишь выше поднял воротник и подмигнул на прощание. Мэдлин постояла секунду, тяжело дыша, а затем невольно погладила ягодицу, по которой он приложился, и едва заметно улыбнулась: — Мерзавец... *** Сырой воздух улицы ударил в лицо, вырывая из навалившейся дремоты лауданума, и Киллиан зашагал быстрее, на ходу встраиваясь в рабочий ритм дня. Следующие несколько часов превратились в лихорадочный марафон. Киллиан в поте лица носился среди огромных медных чанов и шипящих котлов в лавке у Джиггера. Воздух здесь был таким плотным от испарений, что его, казалось, можно было мазать на хлеб. Он работал над тремя составами одновременно: вываривал галлоны Бодроперцового, следил за сольватацией в Рябиновом отваре и вливал тонкой струйкой экстракт валерианы в Умиротворяющий бальзам. Джиггер крутился рядом, постоянно ворча под нос о ценах на корень мандрагоры и лунный камень, но Киллиан его не слышал. Его миром стали ритмичный стук черпаков и бульканье пузырьков. Он продолжал помешивать, фильтровать и разливать, пока пот не начал заливать глаза, смешиваясь с едким дымом. Когда последняя склянка была запечатана сургучом, Киллиан почувствовал, что выжат досуха. Ноги одеревенели, а ломота, приглушенная утренней порцией настойки, начала просыпаться с новой, яростной силой. Дотащившись до лавки на автопилоте, Киллиан рухнул на кровать, дрожащими руками откупорил пузырек и влил в себя двойную дозу. Волна онемения медленно поползла по венам. Мысли унеслись далеко от холодной спальни — туда, где на мысе Тоу-Хед стоял его каменный коттедж. Место, где земля встречается с абсолютной пустотой Атлантики. Дом с призраками, прижатый к скале всего в ста метрах от обрыва, защищенный от вечных западных ветров лишь небольшим скалистым уступом. На самом краю скалы рос старый, изломанный тис, чьи корни намертво вгрызлись в черную сланцевую породу. «...Если не выгорит с Грейнджер, — подумал он, проваливаясь в черноту, — только если не выгорит... Я вернусь». *** Погода в Лондоне выдалась обманчиво ясной, но стоило Гермионе сойти с поезда в промышленном пригороде, как солнце окончательно скрылось за плотной завесой смога. Здесь время не просто замедлилось — оно замерло, законсервировав эпоху кирпичных труб и вечного дефицита надежды. Дождь, мелкий и едкий, мгновенно пропитал плащ, смешиваясь с запахом мокрой сажи. Тупик Прядильщиков встретил её заколоченными окнами и безлюдными тротуарами. Остановившись у нужного дома, Гермиона на мгновение замешкалась. Рука в кармане сжала холодный металл ключа. «Было бы правильно раскрыть карты хотя бы другу», — пронеслась предательская мысль. Она представила его серьезный, аврорский взгляд, его готовность броситься на помощь. Но тут же в памяти всплыло лицо Кроули, искаженное то ли болью, то ли издевкой. Если ирландец просто лжет, пытаясь манипулировать мной, то зачем втягивать Гарри в этот хаос? Зачем беспокоить его тенями прошлого, которые он так отчаянно пытается забыть? Сделав шаг к двери, она взялась за ручку. Металл казался ледяным. Перед глазами некстати всплыл образ: окровавленный Снейп на грязном полу Визжащей хижины, его пустой, угасающий взгляд и последние капли воспоминаний, вытекающие вместе с жизнью. Гермиона тряхнула головой, прогоняя видение. — Всего лишь ферзь для Дамблдора, — прошептала она самой себе, и голос прозвучал чуждо в этой тишине. — Отыграл свою роль и покинул доску. Она вставила ключ в замок. Сухой щелчок отозвался короткой вибрацией в воздухе. Тяжелая магия защиты, державшая оборону годами, неохотно расступилась, пропуская её внутрь. Дверь со скрипом поддалась, открывая провал темного коридора, наполненного застоявшимся одиночеством. Внутри пространство замерло, сгустилось, превративсь в неподвижную массу. На продавленном диване в гостиной темным пятном выделялась мантия. Брошенная некогда впопыхах, она всё ещё хранила слабый запах зелий. В этой звенящей тишине легко было представить, что Снейп просто вышел в соседнюю комнату за ингредиентами и вот-вот вернется, чтобы одарить незваную гостью фирменным презрительным взглядом. Путь вдоль бесконечных стеллажей Гермиона проделала почти благоговейно. На мгновение цель визита отошла на второй план, уступив место чистому восторгу исследователя: пальцы скользили по корешкам, касаясь истории, запертой в переплетах и пахнущей старой кожей и сухими травами. Здесь были сокровища, о которых библиотека Хогвартса могла только мечтать: тома, посвященные фазам лунных циклов и их тончайшему влиянию на капризные составы; «По ту сторону света и тьмы» Фридриха Саксонского; тяжелый, обитый потемневшим серебром фолиант «Ведовство и волхвование старой Европы. Становление магической традиции». Не удержавшись, она сняла последнюю книгу с полки и опустилась на тот самый диван, прямо рядом с оставленной мантией. Страницы зашелестели под её пальцами, словно сухая листва, когда она углубилась в чтение. «Как часто мы стремимся разложить магию по полочкам: на полезную и бесполезную, добрую и злую. Но разве приряда волшебства терпит подобные границы? В действительности существует лишь два способа прикоснуться к истоку. Первый — через инструмент: палочку, посох или жезл, которые лишь направляют внутренний резерв. Второй — через пространство: когда волшебник сам становится мостом между сущим и первозданным потоком. Последний путь ныне клеймят „тёмным искусством", сознательно забывая, что именно он дал начало всему. Увы, современные предрассудки сильнее истории. Помни: магия подобна клинку — сама по себе она ни добра, ни зла, но в руках человека становится тем, что он избирает». Переплёт захлопнулся с глухим стуком. Звук разнёсся по пустой гостиной неестественно громко. Она резко обернулась, будто ожидая, что в коридоре вот-вот раздадутся шаги. Прикосновение к чему-то еретическому, выходящему далеко за пределы безопасного и упорядоченного мира, заставило Гермиону поёжиться. Поколебавшись, едва веря собственной дерзости, она спрятала фолиант в недра сумки. Но дом не спешил отпускать её. Пыль, танцующая в редких лучах света, словно указывала путь дальше, вглубь первого этажа, где за приоткрытой дверью угадывались очертания кухни. Гермиона ожидала увидеть там стерильную пустоту, подобающую человеку, чьим единственным топливом казались желчь и кофе. Однако на дешевом столе, покрытом серой поволокой, стояла пустая бутылка «мерло». Рядом сиротливо теснились два бокала. Шаг к столу дался с трудом; внутри всё болезненно сжалось. Вино на дне бокалов давно испарилось, оставив лишь сухие черные кольца, но край одного из них хранил нечто иное — едва заметный, поблекший отпечаток помады. Пальцы замерли в миллиметре от стекла, так и не решившись коснуться чужой тайны. Образ Северуса Снейпа, этого монумента одиночества, никак не вязался с распитой на двоих бутылкой вина. Кто сидел здесь с ним в те последние дни? С кем он делил тишину, когда за окнами сгущался смог, а в Хогвартсе его ждал эшафот? В этой сцене сквозило такое невыносимое, почти интимное отчаяние, что захотелось немедленно уйти. Здесь не было места для той, кем она пыталась казаться в застенках Министерства. Тупик Прядильщиков принадлежал тем, кому нечего терять. — У вас тоже была жизнь, — прошептала она, глядя на бутылку. — За пределами орденов, обетов и шпионажа. Тишина кухни не ответила, лишь над головой сухо скрипнули половицы. Гермиона развернулась и почти бегом бросилась к лестнице на второй этаж. В этот момент она чувствовала себя мародёром, посягнувшим не на секретные документы, а на чужое тепло последних дней. *** Методичный обход верхних комнат занял еще час. Чары детекции раз за разом возвращались ни с чем: ни подвал, ни гостевые спальни не выдавали присутствия тайников. Магия дома хранила глухое молчание, пока поиски не привели её к двери, входить в которую хотелось меньше всего. Сглотнув застрявший в горле комок, Гермиона толкнула дверь в спальню Снейпа. Комната выглядела нежилой в своей идеальной, почти хирургической сухости. Заправленная без единой складки постель и строгая шеренга одинаковых сюртуков в шкафу — всё указывало на привычку ограничиваться лишь самым необходимым. Короткий скрип половиц проводил её к окну. Сквозь слой угольной сажи на стекле пейзаж Тупика Прядильщиков казался выцветшим; трудно было вообразить, что в этих стенах когда-то рос ребенок. Случайное движение — и пальцы наткнулись на неровность в старом дереве. Присмотревшись, Гермиона вздрогнула: на подоконнике едва заметно белели две буквы — «С+Л». Представить сурового мастера зелий за этим детским занятием было почти физически больно. Дерево под ладонями подозрительно сместилось. Повинуясь интуиции, Гермиона с усилием потянула доску вверх, преодолевая сопротивление времени. В узкой нише обнаружилась стопка тетрадей. Страницы, исписанные мелким, летящим почерком, лихорадочно мелькали перед глазами: формулы, ядовитые правки к учебникам, черновики заклинаний и... набросок юной Лили Эванс. У «грозы подземелий» определенно был талант к рисованию — тонкий, почти болезненный. Но искомых списков в тайнике не оказалось. Только хроника бесконечного одиночества и экспериментов. В конце концов она зашла в спальню его родителей. Здесь было неожиданно уютно: фотографии Тобиаса и Эйлин, картины с бушующим морем... Над кроватью висела небольшая репродукция: человеческий череп, прижимающий к поверхности букет сухих цветов. Гермиона уже собиралась выйти, когда её прошила догадка. Лепестки под костью были белыми. Это были засохшие лилии. Беспардонно забравшись с ногами на кровать, она сняла картину. За ней, вмурованная в стену, блеснула гладкая стальная плитка. В ход пошел десяток заклинаний, затем — звуковые пароли. — Лили Эванс... Лили... Гарри Поттер... Принц-полукровка... Слизерин... Элин Принс... Тишина. Гермиона бессильно опустилась на кровать. Плитка оставалась мёртвой. Перечислять названия трав или зелий было бессмысленно — Снейп не был бы собой, используй он такие простые ключи. Тяжесть в веках стала почти невыносимой; на мгновение Гермиона провалилась в вязкую полудрему, но вместо идей перед мысленным взором всплыло бледное лицо Киллиана Кроули с его остекленевшим от дурмана взглядом. Резкий толчок изнутри заставил её сесть. Картина, которую она всё ещё прижимала к себе, соскользнула на одеяло, перевернувшись. На обратной стороне рамы, нацарапанная знакомым острым почерком, темнела короткая надпись: «Is there — is there balm in Gilead?» — Is there — is there balm in Gilead?.. — эхом повторила Гермиона в пустоту комнаты. Слова, заимствованные у безумного поэта, прозвучали надломленно и странно. Это не было похоже на стандартный магический пароль; это была мольба, которую Северус Снейп запер за спинами своих родителей, в самом сердце своей личной преисподней. Гермиона повернулась к стальной плитке. Горло пересохло, но она заставила себя выговорить единственно возможный, беспощадный ответ: — Nevermore. Пластина с мягким, маслянистым щелчком ушла в сторону, открывая глубокую нишу. В ней не оказалось ни золота, ни темных артефактов. Там лежала лишь стопка выцветших колдографий Лили Эванс и тонкая тетрадь в твердом черном переплете. Гермиона взяла её в руки, чувствуя, как от этого прикосновения кожу прошивает холодный трепет. На первой странице не было предисловий. Только одно слово, написанное размашистым, острым почерком: «Подполье». Гермиона начала читать, и мир за пределами этой пыльной комнаты перестал существовать. Ингрид Андерсон — дочь Йохана Андерсона, владельца борделя «Вейла и Нимфа». (Сбор данных через клиентуру внешнего круга). Корвин Блэквуд — командир группы зачистки Пожирателей смерти. (Внутренний саботаж, скрытое устранение радикалов). Хати Грейвс — вожак вервольфов из Глостершира. (Саботаж рейдов, чистка стаи от фанатиков). Киллиан Кроули — алхимик и артефактор. (Подрыв поставок, ликвидация целей через дефектные артефакты и яды). Прижав ладонь к губам, она судорожно выдохнула. Это был не список преступников — перед ней лежала личная агентурная сеть Снейпа. Люди, которые вели свою войну в глубокой тени, выполняя самую грязную работу по его приказу. Кроули не лгал. Его руки были в крови, но эта кровь была частью плана по свержению Волан-де-Морта. И теперь, когда Снейп был мертв, его «инструменты» оказались брошены. Объявленные военными преступниками или забытые всеми, они остались прозябать на задворках магического мира, пока победители праздновали триумф. *** В ту ночь дом в Тупике Прядильщиков так и не отпустил её. Чёрная тетрадь, лежавшая на прикроватной тумбе, казалась Гермионе аномально тяжелой, словно в тонкий переплет вшили не страницы, а чужие надломленные судьбы. К утру ощущение, что она совершила не обыск, а эксгумацию, стало почти осязаемым. Понедельник в Министерстве проплыл серой, вязкой полосой. Рабочие бумаги казались бессмысленной шелухой, а привычный шум атриума — фальшивым. Гермиона то и дело ловила себя на попытках считать выражение лица Моргана: догадывается ли он? Знает ли этот прожженный следователь, что презираемый им Кроули когда-то служил той же системе, только в слепой зоне, где за ошибки платили не выговором, а безымянной могилой? Но начальник был поглощен рутиной, а в архивах по-прежнему копилась пыль на папках с «неудобной» правдой. Вечером она осознанно проигнорировала камины, выбрав долгий путь домой — по-магловски. Гермионе нужно было это время, этот шумный, равнодушный буфер между двумя жизнями. Грохот поезда в тоннелях метро и тусклый свет в окне автобуса помогали удерживать равновесие, пока огни вечернего Лондона проплывали мимо, словно инсталляция. Дверь квартиры, обычно дарившая ощущение безопасности, сегодня превратилась в очередной барьер, который нужно было пройти не выдав себя. Ощущение внутреннего раскола нарастало, становясь почти физическим. — Ты сегодня какая-то тихая, — Рон приобнял её в прихожей, помогая снять пальто. Он не заметил, как она на мгновение закаменела, стоило его пальцам коснуться сумки, где под слоями учебников была спрятана тетрадь Снейпа. — Тяжелый день? — Просто понедельник, — Гермиона выдавила улыбку, прислонившись лбом к его плечу. — Трудно входить в ритм после выходных. Позже, когда с ужином было покончено, а в камине уютно затрещали поленья, жизнь вернулась в привычную колею. Рон разложил на ковре чертежи: новый мир скоростных мётел и логистики поглотил его целиком. Глядя на этот искренний энтузиазм, Гермиона почувствовала укол зависти. Она сидела на диване с какой-то нейтральной книгой, но взгляд то и дело соскальзывал на мужа. Любовь никуда не делась — потребность в его надежности, в запахе дома и простого счастья всё ещё была жива. Но в голове набатом бил список имен: Ингрид Андерсон, Хати Грейвс, Киллиан Кроули. Казалось, в её аккуратно рассортированном внутреннем мире кто-то выломал дверь в запертую комнату. Внутри царил мрак, пахло парным мясом и жжеными орехами — там не было места для Рона. В этой черноте, ожидая освобождения, ворочалась её темная половина. Та, что снова и снова зажимала руками рваную рану на шее Снейпа, наблюдая, как из темных колодцев зрачков утекает жизнь. Та, что сражалась с Долоховым и выла от Круциатуса на полу Малфой-мэнора. — Герми, глянь, — позвал Рон, не оборачиваясь. — Если мы поднимем трибуны южного сектора, обзор на поле будет идеальным... — Да, Рон, — она спустилась к нему на ковер, касаясь его руки. — Это очень разумно. Она не лгала — это действительно было разумно. Но пока она обсуждала трибуны, её ногти сильнее впились в ладонь. Где-то в Лютном переулке Кроули сейчас перебирал рухлядь в лавке старьёвщика. И она знала, что завтра вернется к нему. Не как стажер, а как человек, который держит в руках его лицензию на другую жизнь. Поднявшись с ковра, Гермиона бесшумно скользнула в спальню. Тетрадь Снейпа нашла свое место в нижнем ящике бюро, под стопкой счетов и старых писем. Поворот ключа в замочной скважине прозвучал финальной точкой в договоре с совестью: сегодня она еще принадлежит этому дому. Завтра — станет частью чего-то иного. Но в мире Киллиана Кроули прошлое никогда не запиралось на замки — оно входило без стука, пахнущее дешевым джином, сталью и застарелым предчувствием беды. *** В просторной комнате над борделем, зажатой между сырыми стенами соседних зданий, пахло сандалом и тающим воском. Единственным источником света служило дрожащее пламя свечей, выхватывающее из густой темноты край кровати под тяжелым шелком. Сидящая на нем женщина казалась хрупким изваянием. Когда-то её красота была ослепительной, но война не скупилась на автографы, превратив её тело в палимпсест из шрамов. Глухое платье было небрежно задрано, обнажая бедро — безупречно бледное, сохранившее мягкую, текучую линию. Она обещала изящество колена, но вместо этого трагически обрывалась рваным рубцом; там, где должна была начаться голень, пустота казалась почти осязаемой. Напротив, на шатком стуле, расположился Кроули. Его пальцы, блестящие от переливчатой мази, методично втирали состав в задубевшую плоть культи. В тишине едва слышно шуршал металл. Ингрид медленно подняла правую руку — тонкую конструкцию из темного серебра — и с изящной, почти пугающей точностью отвела влажную прядь волос, упавшую Киллиану на лоб. Шарниры на пальцах отозвались едва уловимым звоном, когда холодный металл коснулся его кожи. — Как ты перенес полнолуние? — её голос звучал негромко, с привычной хрипотцой. Киллиан не поднял головы. Его движения оставались сосредоточенными и бережными, словно он восстанавливал сложный механизм, а не касался живой боли. — Не хуже обычного. Даже удалось немного подзаработать. Короткий глоток вина не принес облегчения; поймав в зеркале очертания своего искалеченного тела, она с мрачным отвращением отвела глаза. — Знаешь, иногда хочется бросить всё это, — Ингрид раздраженно дернула плечом, и шёлк халата соскользнул ниже, обнажая молочно-белую кожу. Она с силой прижала холодный бокал к щеке, словно пытаясь остудить вспыхнывшую внутри злость. — Опостылело управлять этим блядушником... Будто тащу на спине тухлую тушу отца, набитую дерьмом. И чем я теперь лучше него? Киллиан не ответил сразу. Промокнув платком остатки лекарства, он взял со столика протез — сложную конструкцию из полированной стали и кожи. Раздался сухой, четкий щелчок: Кроули несколько раз проверил шарнир на сгиб, проверяя плавность хода, а затем принялся методично подтягивать крепление маленьким ключом. Только закончив, он поднял на неё глаза — уставшие, лишенные привычной иронии. — Ты — не он. Этим местом всё равно должен кто-то управлять. И пусть уж лучше это будешь ты, чем какой-нибудь больной ублюдок. — Ты прав... — эхом отозвалась она, и это едва слышное признание повисло в тяжелом воздухе комнаты. Остатки халата скользнули вниз, обнажая спину. Безмолвная просьба была понята мгновенно: застёжки поддались привычным движениям. Следом Кроули осторожно отстегнул протез её правой руки, высвобождая искалеченное плечо. Снова в ход пошла мазь; на этот раз его ладони втирали состав в сустав, методично разгоняя застойную боль. Ингрид прикрыла глаза, позволяя себе на мгновение обмякнуть в его руках. — Надолго хватит этой баночки? — её шёпот едва перекрывал шум дождя, забарабанившего по стеклу. — С ней жить стало на порядок легче. И новый протез... он куда послушнее. — На месяц. Материалов почти нет, — лоб прорезала глубокая морщина. — Без лицензии не купить ничего стоящего. А подставляться сейчас — значит отправиться в гости к Блэквуду. Я не против увидеть старого приятеля, но не в камерах Азкабана. Когда массаж был закончен, Кроули взял протез и осторожно смазал шарниры минеральным маслом. Он сам создал эту конструкцию полтора года назад, когда раны ещё кровоточили, а Ингрид кричала по ночам. Той ночью медальон жёг грудь, словно раскаленное клеймо. Кроули аппарировал с задержкой, стараясь не «засветиться» на рейде, но подвал борделя уже встретил его запахом железа и дешевого виски. Йохан Андерсон, пьяный и обезумевший от ярости, вжимал дочь в каменную столешницу. — Поганая шлюха! Предательница! — рычал старик, брызгая слюной. Он карал её, забирал то, что считал своей собственностью по праву крови. Растерзанное платье Ингрид было скомкано у её горла, а расхристанный вид Йохана и то, как он рывком наваливался на обмякшее, искусанное тело дочери, говорили о случившемся яснее любых слов. Тесак в его руке был лишь финальным актом этого безумного присвоения. — Стучала на нас аврорским выродкам! — взвыл он, занося клинок. Левая нога Ингрид уже лежала в углу, как брошенная кукла. Правая рука безжизненно висела на тонком лоскуте кожи. Проклятие вырвалось из горла Кроули раньше, чем он успел осознать движение палочки. Грузное тело рухнуло в багровую лужу. Слишком быстро. Слишком милосердно для такого ублюдка. Киллиан опоздал. Появись он парой минут раньше — и Ингрид осталась бы цела. — Киллиан, — голос Ингрид вернул его в настоящее. Она смотрела на него спокойно, чуть прищурившись. — Ты снова там. Вижу по глазам. Он молча кивнул, механически продолжая проверять шарниры — свою личную карту вины, выгравированную в каждой детали искусственного предплечья. Каждый щелчок металла отдавался в его голове стуком мясницкого тесака о камень. — Всё могло быть иначе, если бы... Резко повернувшись, она обхватила его лицо здоровой рукой, заставляя смотреть на себя. — Ты спас меня. Этого достаточно. Мы оба выжили. В нашем мире, Киллиан, — это уже Победа. Октябрьский дождь с остервенением бился в стекло. Ингрид взъерошила его буйные космы и устало прикрыла глаза. — Хочешь выпить? — вопрос повис в душном воздухе, смешиваясь с ароматом сандала. Отрицательный кивок послужил ответом. — Завидую тебе, — прошептала Ингрид, забираясь под одеяло. — Ты не видишь снов... Рубашка полетела на стул, и Кроули лёг рядом. Ингрид мгновенно придвинулась, вжимаясь в него всем телом в поисках тепла и защиты. Сон застал их в этом вынужденном переплетении — два обломка корабля, судорожно держащиеся друг за друга посреди холодного океана. Прерывистое дыхание женщины постепенно выровнялось, переходя в глубокое, изломанное кошмарами забытье. Закрыв глаза, Киллиан чувствовал, как сознание медленно соскальзывает в привычную бездну. Спустя шестнадцать лет сон перестал быть путешествием. Старый синдром срабатывал как безупречный нож гильотины, отсекающий воображение от отдыха: существование просто прекращалось на несколько часов. Никаких окровавленных лиц, никакой паники, никаких призраков прошлого. Только черная, стерильная тишина за закрытыми веками. Тьма сомкнулась над ним — плотная, безвидная и милосердно пустая.