Часть 14. По ту сторону
20 февраля 2026, 01:19 Свет бил по глазам, как заклятие «Люмос Солем». Каждое движение головы отдавалось тяжелым, медным звоном где-то в районе затылка. Она попыталась вспомнить, как добралась до кровати, но в памяти всплывали лишь рваные куски: Дырявый котел, третья порция виски, бесконечные коридоры Министерства и холодные глаза Моргана.
Зажмурившись, Гермиона попыталась спрятаться под одеялом, но тошнота, подступившая к горлу, заставила её медленно, по сантиметру, принять сидячее положение. Спальня плыла. На полу у кровати валялся её левый ботинок, правый сиротливо застрял где-то под креслом. Сама она была в той же одежде, в которой вчера пришла в Министерство, — измятая блузка душила, впиваясь воротничком в шею.
На тумбочке, рядом с холодным стаканом воды, переливался синим стеклом флакончик антипохмельного зелья. Сверху лежала записка.
— Ты мой спаситель... — хрипло прошептала Гермиона, едва узнавая собственный голос.
Дрожащими пальцами она откупорила пробку и залпом выпила обжигающе-мятную жидкость. Следом пошла вода — ледяная, чистая, обжигающая пищевод. Через пару минут магическая химия сделала своё дело: звон в ушах затих, мир перестал вращаться, а в теле появилась та самая подозрительная, почти невесомая легкость, которую всегда дарили зелья Джиггера.
Взяв записку, она развернула сложенный листок.
«Гермиона, командировку решили перенести на два дня раньше. Уезжаем всей группой на инспекцию и ввод в эксплуатацию квиддичного комплекса в Эдинбурге. Буду через пару недель, не скучай. На десятое ноября заказал столик на двоих в "Золотом снитче", отметим мой приезд и не только. Люблю, Р.
P.S. Надеюсь, зелье пригодилось».
Текст пришлось перечитать трижды, прежде чем смысл слов просочился сквозь пелену. «И не только». Короткая фраза, выведенная размашистым почерком Рона, сейчас тяготила сильнее, чем все папки с делами в Оперативном секторе. Она буквально видела, что за этим стоит: кольцо, цветы, густо краснеющий Рон и окончательное, бесповоротное «да», которое должно было сшить их жизни в одно целое.
Рон заботливо оставил ей антидот от алкоголя, но у него не было лекарства от того, что заставило её напиться.
Отложив записку она поднялась с постели. Квартира была пуста. Тишина казалась ей давящей и обвиняющей. Две недели. У неё было две недели абсолютной свободы, которую некуда было деть.
Она подошла к зеркалу в ванной. Бледная кожа, тени под глазами, которые не спрячет ни одно косметическое заклинание, и взгляд — пустой, колючий.
— Ну ты и молодец, Грейнджер, — прошептала она своему отражению, вспоминая голос Моргана.
Стягивая грязную блузку, она замерла. На предплечье, чуть выше локтя, отчетливо чернел синяк — след от чьих-то пальцев. Память молчала. Паб? Чья-то хватка в толпе? Или это Киллиан так сильно сжал её руку в хижине, когда она замахнулась для удара? Пальцы непроизвольно коснулись гематомы, вызывая тупую боль.
Выйдя из ванной, Гермиона накинула халат и прошла в гостиную. Квартира, обычно наполненная звуками работающего телевизора или бормотанием Рона, сейчас казалась выставочным павильоном — в день ревизии.
Она остановилась у каминной полки. Среди глянцевых справочников по праву и министерских методичек выделялся корешок из темной, потрескавшейся кожи. Книга, украденная из библиотеки в Тупике Прядильщиков.
«По ту сторону света и тьмы».
Гермиона коснулась тиснения, ощущая легкое покалывание — магия Снейпа всё еще жила в этих страницах. Раньше она приняла бы это за философский трактат. Теперь название казалось диагнозом.
Прежняя вера в «свет» выгорела дотла. Те, кто стоят на светлой стороне, не сжигают людей заживо в кукурузных полях и не подделывают отчеты. Но она и не рухнула во «тьму» окончательно. Гермиона балансировала именно там — на узкой, как лезвие ножа, полосе между законом и необходимостью выжить. В том самом сером мареве, где Северус Снейп провел свою жизнь, задыхаясь от чужих тайн и собственной ненависти.
Сегодня признаться в правоте Киллиана было на удивление просто. Легче от этого не становилось, но один вопрос продолжал настойчиво пульсировать в висках: если бы вчера снова пришлось выбирать между безопасностью близких и законным задержанием Торна, как бы она поступила?
К чёрту это. Она уже сделала свой выбор.
Записка Рона легла под тяжелый том. Спасательный круг. Попытка сделать вид, что нормальная жизнь всё еще возможна.
— По ту сторону, — прозвучало в пустой комнате почти как заклинание.
* * *
Через полчаса, поправив шарф и плотнее запахнув пальто, Гермиона вышла из дома. Холодный лондонский воздух обжег легкие, окончательно выметая призраки хмеля. Ноги сами вели по знакомым улицам, мимо пестрых витрин, безликих прохожих и пугливых стаек птиц. Время растворилось в монотонном ритме: чашка горького кофе в одном кафе, сигарета на углу, полчаса на скамейке в парке. Город превратился в серый шум, сквозь который не пробивалась ни одна четкая мысль. Попытки вообразить это «Да» Рону рассыпались, едва успев оформиться. Сцена с отказом выглядела не лучше. И то, и другое казалось фрагментами чужой, давно прочитанной книги, не имеющей к реальности никакого отношения. К вечеру шум Косого переулка остался позади. Ноги сами вынесли её к неприметному повороту, где чистый свет магических ламп тонул в густых, маслянистых тенях. Лютный дышал тишиной и багровым небом. Закат густо обагрил черепицу крыш, стекая в грязные лужи и превращая их в пятна запекшейся крови. Улица казалась вымершей, если не считать редких теней нищих, вжимавшихся в холодный камень стен. «Просто пройдусь и обратно», — прозвучало в голове как жалкое оправдание.* * *
Свет бил по глазам, как заклятие «Люмос Солем». Каждое движение головы отдавалось тяжелым, медным звоном где-то в районе затылка. Она попыталась вспомнить, как добралась до кровати, но в памяти всплывали лишь рваные куски: Дырявый котел, третья порция виски, бесконечные коридоры Министерства и холодные глаза Моргана. Зажмурившись, Гермиона попыталась спрятаться под одеялом, но тошнота, подступившая к горлу, заставила её медленно, по сантиметру, принять сидячее положение. Спальня плыла. На полу у кровати валялся её левый ботинок, правый сиротливо застрял где-то под креслом. Сама она была в той же одежде, в которой вчера пришла в Министерство, — измятая блузка душила, впиваясь воротничком в шею. На тумбочке, рядом с холодным стаканом воды, переливался синим стеклом флакончик антипохмельного зелья. Сверху лежала записка. — Ты мой спаситель... — хрипло прошептала Гермиона, едва узнавая собственный голос. Дрожащими пальцами она откупорила пробку и залпом выпила обжигающе-мятную жидкость. Следом пошла вода — ледяная, чистая, обжигающая пищевод. Через пару минут магическая химия сделала своё дело: звон в ушах затих, мир перестал вращаться, а в теле появилась та самая подозрительная, почти невесомая легкость, которую всегда дарили зелья Джиггера. Взяв записку, она развернула сложенный листок. «Гермиона, командировку решили перенести на два дня раньше. Уезжаем всей группой на инспекцию и ввод в эксплуатацию квиддичного комплекса в Эдинбурге. Буду через пару недель, не скучай. На десятое ноября заказал столик на двоих в "Золотом снитче", отметим мой приезд и не только. Люблю, Р. P.S. Надеюсь, зелье пригодилось». Текст пришлось перечитать трижды, прежде чем смысл слов просочился сквозь пелену. «И не только». Короткая фраза, выведенная размашистым почерком Рона, сейчас тяготила сильнее, чем все папки с делами в Оперативном секторе. Она буквально видела, что за этим стоит: кольцо, цветы, густо краснеющий Рон и окончательное, бесповоротное «да», которое должно было сшить их жизни в одно целое. Рон заботливо оставил ей антидот от алкоголя, но у него не было лекарства от того, что заставило её напиться. Отложив записку она поднялась с постели. Квартира была пуста. Тишина казалась ей давящей и обвиняющей. Две недели. У неё было две недели абсолютной свободы, которую некуда было деть. Она подошла к зеркалу в ванной. Бледная кожа, тени под глазами, которые не спрячет ни одно косметическое заклинание, и взгляд — пустой, колючий. — Ну ты и молодец, Грейнджер, — прошептала она своему отражению, вспоминая голос Моргана. Стягивая грязную блузку, она замерла. На предплечье, чуть выше локтя, отчетливо чернел синяк — след от чьих-то пальцев. Память молчала. Паб? Чья-то хватка в толпе? Или это Киллиан так сильно сжал её руку в хижине, когда она замахнулась для удара? Пальцы непроизвольно коснулись гематомы, вызывая тупую боль. Выйдя из ванной, Гермиона накинула халат и прошла в гостиную. Квартира, обычно наполненная звуками работающего телевизора или бормотанием Рона, сейчас казалась выставочным павильоном — в день ревизии. Она остановилась у каминной полки. Среди глянцевых справочников по праву и министерских методичек выделялся корешок из темной, потрескавшейся кожи. Книга, украденная из библиотеки в Тупике Прядильщиков. «По ту сторону света и тьмы». Гермиона коснулась тиснения, ощущая легкое покалывание — магия Снейпа всё еще жила в этих страницах. Раньше она приняла бы это за философский трактат. Теперь название казалось диагнозом. Прежняя вера в «свет» выгорела дотла. Те, кто стоят на светлой стороне, не сжигают людей заживо в кукурузных полях и не подделывают отчеты. Но она и не рухнула во «тьму» окончательно. Гермиона балансировала именно там — на узкой, как лезвие ножа, полосе между законом и необходимостью выжить. В том самом сером мареве, где Северус Снейп провел свою жизнь, задыхаясь от чужих тайн и собственной ненависти. Сегодня признаться в правоте Киллиана было на удивление просто. Легче от этого не становилось, но один вопрос продолжал настойчиво пульсировать в висках: если бы вчера снова пришлось выбирать между безопасностью близких и законным задержанием Торна, как бы она поступила? К чёрту это. Она уже сделала свой выбор. Записка Рона легла под тяжелый том. Спасательный круг. Попытка сделать вид, что нормальная жизнь всё еще возможна. — По ту сторону, — прозвучало в пустой комнате почти как заклинание.* * *
Через полчаса, поправив шарф и плотнее запахнув пальто, Гермиона вышла из дома. Холодный лондонский воздух обжег легкие, окончательно выметая призраки хмеля. Ноги сами вели по знакомым улицам, мимо пестрых витрин, безликих прохожих и пугливых стаек птиц. Время растворилось в монотонном ритме: чашка горького кофе в одном кафе, сигарета на углу, полчаса на скамейке в парке. Город превратился в серый шум, сквозь который не пробивалась ни одна четкая мысль. Попытки вообразить это «Да» Рону рассыпались, едва успев оформиться. Сцена с отказом выглядела не лучше. И то, и другое казалось фрагментами чужой, давно прочитанной книги, не имеющей к реальности никакого отношения. К вечеру шум Косого переулка остался позади. Ноги сами вынесли её к неприметному повороту, где чистый свет магических ламп тонул в густых, маслянистых тенях. Лютный дышал тишиной и багровым небом. Закат густо обагрил черепицу крыш, стекая в грязные лужи и превращая их в пятна запекшейся крови. Улица казалась вымершей, если не считать редких теней нищих, вжимавшихся в холодный камень стен. «Просто пройдусь и обратно», — прозвучало в голове как жалкое оправдание.* * *
Весь её план — просто пройтись и вернуться — полетел к чертям, едва она выхватила взглядом его силуэт. Киллиана трудно было с кем-то спутать: высокий, жилистый, в своем неизменном тяжелом пальто, с развевающимся по ветру чёрным шарфом. Он шел медленно, явно хромая на правую ногу, и при каждом шаге его плечо дергалось вверх, будто он преодолевал сопротивление невидимой преграды. Пришлось почти бежать, чтобы не отставать. После антипохмельного в теле поселилась та самая подозрительная, почти невесомая легкость, и было плевать, как этот забег выглядит со стороны. Главное — догнать до того, как он осядет в ближайшей канаве. — Ты что здесь делаешь?! — голос сорвался на шепот, полный искреннего ужаса. — Ты же... ты позавчера едва не... Почему ты уже на ногах? Никакой реакции. Он продолжал идти, глядя строго вперед, и лишь когда она поравнялась с ним, чуть скосил глаза. Белки были испещрены красными лопнувшими сосудами, а лицо казалось высеченным из серого камня. От него несло травами и какими-то резкими аптечными настойками. — Микстуры и пилюльки Сметвика и инфернала поднимут, — глухо отшутился он, и уголок рта дернулся в болезненном подобии улыбки. На повороте ботинок соскользнул в выбоину брусчатки. Тело мотнуло, он тяжело выдохнул, но равновесие удержал. Рука сама дернулась перехватить его под локоть, подставить плечо. Ладонь мгновенно прошило чужой дрожью — мелкой, непрерывной, она буквально колотила его под плотной тканью пальто. Киллиан не стал вырываться, но и благодарности не последовало. — Как твой рапорт, Грейнджер? — он поправил бумажный пакет, грозивший упасть, остановившись на передышку. — Мне стоит ждать твоих друзей с кандалами или на этот раз обойдёмся выговором? Пока он искал свободной рукой самокрутку в пальто, из его кармана выпала крохотная книжица. Он было порывался наклониться, но гермиона его опередила. — Торн сгорел по вине своих сообщников, — произнесла она, стряхивая грязь с корешка. Голос звучал ровно. — Я получила сорок восемь часов отгула за боевой стресс и похвалу от руководства. Её взгляд выхватил позолоченные буквы на чёрной коже: Ш. Бодлер. — Бодлер? Она запнулась, чувствуя, как мир снова кренится. Шарль Бодлер. Это имя отозвалось далеким и забытым, из той жизни, где она еще была просто девочкой таскающей стопками библиотечные книги. — А что не так? — Киллиан даже не замедлил шаг, лишь сильнее сжал зубами еще не прикуренную самокрутку. — Ожидала увидеть там проклятый гримуар? Пожав плечами, она подстроилась под его шаг. — Ну тёмные заклинания это было бы очень в твоем духе. Чиркнув зажигалкой, он затянулся и, на миг задумавшись, выдохнул вместе с дымом: — «Тогда немых гробов я вижу вереницы И пла́чу над своей растерзанной Мечтой, А Скорбь меня грызёт со злобою тигрицы И знамя черное вонзает в череп мой!» Слегка покраснев, Гермиона убрала выбившуюся прядь за ухо и украдкой взглянула на него. — Достаточно тёмное заклинание? — он чуть прищурился, сквозь сизый дым. На его искусанных губах мелькнула открытая, почти торжествующая улыбка. Он перехватил бумажный пакет за горловину, и тот снова отозвался глухим звоном бутылок. — Надеюсь, ты в порядке после... всего, что там случилось. — Я не в порядке, Киллиан, — произнесла она, впервые назвав его по имени, и сама удивилась тому, как естественно это прозвучало в полумраке. — В Министерстве все смотрят на меня как на героиню или просто на удачливого стажёра. Это сводит с ума... Он замер на секунду, и в этом короткой паузе было больше признания, чем в любых словах. Снова затянувшись, Киллиан выпустил дым вверх, туда, где небо над Лютным казалось беспросветно черным. — Этот мир давно сошёл с ума, Грейнджер. Просто ты только сейчас это заметила. Привыкай. Впереди замаячил тупик, где над забитыми крест-накрест ставнями раскачивалась кованая вывеска. Облупившаяся позолота едва поблескивала, складываясь в название: «Котёл и тигель». У самой двери они синхронно остановились. — Ты оставил это, — негромко сказала Гермиона, протягивая ему книгу. Не говоря ни слова, он забрал её, и когда их пальцы соприкоснулись, Гермиона вздрогнула. Его кожа оказалась неожиданно теплой и шершавой, живой, резко контрастируя с мертвенной бледностью. Она вспомнила, как держала его лицо, когда он бился в конвульсиях. Тогда он был горячим, как в лихорадке. Теперь — просто тёплым. Живым. — Иди домой, Грейнджер, — тихо сказал он. — Тебе нужно проспаться и забыться. Отрицательно мотнув головой, Гермиона осталась стоять на месте. Мысль о возвращении в пустую квартиру, где безмолвие мгновенно начнет рождать пугающие образы, была невыносима. Киллиан вздохнул, и в этом звуке смешались усталость и обречённое смирение. В конце концов он ничего не ответил — лишь коротко, почти зло звякнул ключами. Раздался сухой щелчок, а следом — серия тяжелых ударов засова, будто внутри двери проворачивались каменные жернова. Он толкнул створку, впуская её в свой мир.* * *
Внутри «Котла и тигеля» царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым болотном-зеленым свечением из массивной стеклянной бочки. Киллиан всучил Гермионе звякнувший пакет и коротким жестом указал на дверь в глубине коридора: — Иди в мастерскую. И ради Морриган, ничего там не трогай. Сам он, тяжело опираясь на перила, начал подъем по скрипучей лестнице. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, но когда он наконец опустился на край кровати в своей комнате, мир на мгновение замер. Дрожащими пальцами Киллиан достал из тумбочки небольшой флакон. Жидкость внутри переливалась расплавленным золотом, живая и манящая. Один жадный глоток — и пустая стекляшка глухо стукнула о дерево. По венам потекло долгожданное умиротворение. Боль, до этого грызшая кости ржавыми зубами, начала отступать, растворяясь в вязком тепле. Он выдохнул, чувствуя, как расслабляются плечи. Сбросив тяжёлое пальто и переодевшись в домашние брюки, он натянул свежую рубашку. На мгновение он замер перед зеркалом, приводя дыхание в порядок, прежде чем спуститься вниз. В мастерской было тихо, если не считать мерного шума какого-то механизма. Гермиона стояла у верстака, подсвеченная мягким янтарным светом ламп. Усталость и страх в её позе сменились детским, неуемным любопытством, которое когда-то сделало её лучшей ученицей Хогвартса. Она медленно вела взглядом по полкам, заставленным странными ретортами и деталями протезов, задерживаясь на чертежах, пришпиленных к стене прямо над рабочим столом. В этом хаотичном сплетении линий и формул она пыталась разглядеть логику человека, который только что читал ей Бодлера под дождем. Спустившись, Киллиан водрузил пакет на край верстака, едва не придавив один из чертежей. Из его недр на свет появились шесть бутылок стаута «Мёрфис», три бумажные коробки, увесистая пачка табака «Мик Маквейд» и — последним пунктом — упаковка кошачьих крекеров. Гермиона тут же зацепилась за них взглядом. Её внутренний следопыт мгновенно включился, сканируя углы мастерской в поисках мисок, клочков шерсти или облезлой лежанки. Но комната была стерильна от следов домашнего уюта. Заметив этот её пытливый прищур, Киллиан раздраженно буркнул, убирая бутылки в холодильник под верстаком: — Какой‑то засранец живёт в бочке у чёрного входа. Просто не хочу, чтобы он сдох от голода, а потом начал вонять у меня под дверью. — У тебя есть холодильник? — Гермиона удивленно приподняла бровь, глядя на гудящий металлический агрегат, который смотрелся в этом магическом подполье как пришелец из другого измерения. Закатив глаза, Киллиан тяжело опустился в свое глубокое, потертое кресло. Одним коротким движением он снес крышку с бутылки о край верстака и, не глядя, протянул её Гермионе. — У меня есть холодильник, телевизор и проигрыватель для пластинок, — он дождался, пока она возьмет стаут, и занялся следующей порцией. — Я, как-никак, артефактор, Грейнджер. Перепаять электрическую схему на концентрационный кристалл не так уж сложно, если набить руку. Маглы чертовски изобретательны в вопросах комфорта, и было бы глупо это игнорировать. Сделав глоток, она почувствовала, как ледяной ячменный напиток приятно обжег горло, смывая остатки лондонской копоти. Гермиона с нескрываемым интересом покосилась на оставшиеся на верстаке коробки. — Что в них? — Китайская лапша, — Киллиан откинул голову на спинку кресла, наблюдая за ней из-под полуприкрытых век. — И раз уж ты на неё позарилась, Грейнджер, то с тебя обед... Когда-нибудь. И лучше без карри. Терпеть не могу эту индийскую мерзость. Гермиона только сейчас остро осознала, что не ела с самого утра. Желудок отозвался почти позорным, требовательным урчанием. Не став спорить, она подтянула к себе коробку, подхватила палочки и принялась за лапшу, не переставая рассматривать заваленный инструментами стол. В этом хаосе из шестеренок, магических линз и стальных резцов было что-то успокаивающее. Здесь, среди его вещей, она впервые за день почувствовала, что её собственное «я» перестает рассыпаться на куски. — Я думала, ты из чистокровных, — негромко заметила она, ловко подхватывая палочками очередную порцию лапши. В полумраке мастерской её голос звучал мягче, чем обычно. Киллиан не ответил сразу. Сунув самокрутку в зубы, он чиркнул спичкой. Огонек на мгновение осветил его осунувшееся лицо. — С чего бы вдруг? — он выдохнул облако едкого дыма в сторону потолка. — Моя мать была обычным провизором, работала в аптеке в Корке. А папаша туда часто захаживал. Он криво усмехнулся, глядя на тлеющий уголёк, словно видел в нем кадры из прошлого. — Кристаллический йод, симпатичные глазки, марганец по дешевке... Такие дела, Грейнджер. Высшая химия. Отставив пустую коробку, Гермиона поднялась. Мастерская манила её, как запретный отдел библиотеки; здешние вещи — угловатые, пахнущие гарью и металлом — казались ей куда честнее глянцевых министерских наград. Она медленно подошла к стеклянному футляру, внутри которого, подсвеченная снизу мягким желтым светом, покоилась скелетированная рука. Тонкие, почти прозрачные фаланги замерли в изящном, мертвенном жесте. Гермиона заворожённо замерла, разглядывая хрупкость кости. Внезапно в отражении стекла она увидела, как Киллиан бесшумно поднялся из кресла. Он встал прямо у неё за спиной, и его близость ощутилась кожей как жар открытого кузнечного горна. — И всё-таки... чья она? — почти шепотом спросила она, не решаясь обернуться. — Ингрид, — так же тихо ответил он, и в его голосе не было ни капли пафоса. Только сухая констатация. Гермиона резко повернулась, едва не задев его плечом. Она уставилась на него широко распахнутыми глазами, пытаясь осознать услышанное. Жертва, которую принесла эта женщина, и эта ледяная обыденность, с которой Киллиан хранил артефакт в стекле, окончательно выбили почву у неё из-под ног. В этом мире не было «красивых легенд» — здесь была только плоть, кость и долг. — Зачем ты пришла... Гермиона? Она едва не вздрогнула. «Он что, произнёс моё имя?» — лихорадочная мысль обожгла сознание, заставляя сердце пропустить удар. В том, как он выговорил эти четыре слога, было слишком много неприкрытого, почти осязаемого ожидания. — У тебя есть адреса, — продолжил он, и его голос, низкий и хриплый, коснулся её лица, как случайное облако дыма. — Если ты не принесла с собой записи Снейпа, то... Зачем? Гермиона судорожно сглотнула. Она чувствовала, как внутри всё плавится от невыносимого, давящего напряжения последних суток. Её жизнь, такая правильная, логичная и выверенная, сейчас расползалась по швам прямо здесь, в этой тесной мастерской, под его тяжелым взглядом. — Я не знаю... — выдохнула она, и этот шепот стал последним барьером. Её рука поднялась сама собой — медленно, почти невесомо. Она провела кончиком большого пальца по его нижней губе, ощущая её искусанную, обветренную поверхность. Это было прикосновение к оголенному проводу. В следующую секунду мир перестал существовать, схлопнувшись до размеров этой мастерской. Будто в рывке бесконтрольной аппарации, её впечатало в стену. Киллиан целовал её с такой оглушающей, болезненной страстью, словно пытался одним махом выжечь годы своего одиночества. Гермиона ответила ему с такой дикой, судорожной жаждой, что сама на мгновение ослепла от собственного бесстыдства. Это был сокрушительный разряд тока, вскрывающий каждый нерв. Пытаясь найти хоть какую-то опору в рушащейся под ногами реальности, она инстинктивно подалась вперед, обвивая его талию ногами и вцепляясь в плечи. Она тянулась к нему так, словно только это бешеное, изнуряющее усилие не давало ей окончательно рассыпаться в прах. Мир сузился до пространства между её лопатками, впечатанными в холодную стену, и его телом, пахнущим зельями и лихорадочным потом. Юбка Гермионы безнадежно задралась, и когда его широкая, мозолистая ладонь скользнула по бедру, обтянутому тонким нейлоном, она подалась навстречу так резко, будто в ней лопнула тугая струна. Она нашла его член — твердый, пульсирующий под тканью брюк — и изо всех сил прижалась промежностью, ища этой грубой опоры. Казалась она чувствует каждую вену на нем, через фантомный барьер хлопка. Воздуха не хватало. Пальцы Гермионы мертвой хваткой впились в его волосы — жесткие, влажные, пахнущие дождем и горьким дымом. эту секунду всё сгорело: лицо Рона, стерильные коридоры Министерства, кодексы и мораль. Среди этого безумия вспыхнула, как разряд молнии, ядовитая мысль: с Роном так не будет. Никогда. И Гермиона, захлебываясь от собственной жажды, поняла, что хочет не ласки, а сокрушения. Она хотела, чтобы Киллиан прямо сейчас, не спрашивая, рванул этот мешающий нейлон и вошел в неё — глубоко, беспощадно, заполняя до краёв самую сердцевину её пульсирующей желанием пустоты. Словно почувствовав её ярость, Киллиан перехватил её бедра, и его пальцы до синяков впились в ягодицы. Эта вспышка боли стала детонатором. Гермиона хрипло стонала, обхватив его лицо ладонями, пока он терзал её губы. Соски под тонкой тканью блузки горели от невыносимой чувствительности. Он рванул ворот её блузки, сминая грудь тяжелой ладонью, и Гермиона глухо всхлипнула ему в плечо. Она лихорадочно лизала его шею, кусала кожу, подгоняя саму себя, пока он сжимал её плоть с такой силой, будто хотел оставить на ней клеймо. Колготки стали насквозь мокрыми, липнущими к телу, превращая каждое движение в пытку и блаженство одновременно. В этот момент один из магических светильников над верстаком мигнул, выбрасывая резкий, безжалостный сноп янтарного света. Он высветил её лицо — искаженное, запрокинутое, с плотно зажмуренными глазами и ртом, раскрытым в беззвучном, надрывном крике. В этом свете она была воплощением первобытной богини агонии и животного экстаза. Гермиона вскрикнула — громко, сорванным голосом, — когда её тело сотрясла первая, небывало острая судорога. Это была темная, густая волна, которая ударила изнутри, вышибая остатки здравомыслия. Ощущение было настолько интенсивным, запредельным для её измученного тела, что контроль над реальностью рухнул окончательно. Она продолжала содрогаться в его руках, когда почувствовала, как по бедрам, обжигая сквозь мокрый нейлон, потекла еще одна горячая волна. Мочевой пузырь предательски сдался под натиском этой сокрушительной пульсации. В любой другой день это стало бы для неё клеймом позора, высшей точкой унижения, но сейчас... сейчас это было лишь еще одной формой капитуляции. Гермиона не чувствовала стыда. Она чувствовала только, как из неё вымывается всё то напряжение, которое душило её месяцами. Она протяжно всхлипнула, обмякнув в его руках, и по её щекам, оставляя соленые дорожки, катились горячие слезы освобождения. Она была разгромлена, опустошена и окончательно, бесповоротно свободна. Киллиан не отстранился. Он замер, вжимаясь лбом в её щёку, его дыхание было рваным и обжигающим. Он всё еще был напряжен до предела, его тело требовало разрядки, а тянущая боль внизу живота становилась невыносимой, но он лишь крепче сжал её в объятиях, не давая упасть. Ей потребовалось несколько минут, чтобы звенящая пустота в голове начала заполняться реальностью. И осознание ударило под дых. Острота того, что она только что испытала, испугала её до смерти — это была не радость, а тотальное разрушение. Она поняла, что добровольно сгорела в огне, который сама же и зажгла, и пепел этого пожара теперь лип к её коже влажной, пахучей грязью. — Нет... — выдохнула она. В этом слове не было протеста, только чистая, животная паника. Гермиона резко оттолкнула его, едва не потеряв равновесие. Пальцы, еще дрожащие от оргазма, лихорадочно впились в пуговицы блузки. Чувствуя липкий, унизительный холод промокшей одежды, она бросилась к выходу. Стыд, страх и первобытный ужас перед этой новой, пугающей собой гнали её прочь. Ей нужно было скрыться, исчезнуть, стереть эту остроту чувств, которую её рациональный разум никогда не сможет оправдать. Это была позорная капитуляция. Она бежала, не оглядываясь. Киллиан рванулся следом, перехватив её за рукав, пытаясь удержать этот вихрь из волос и отчаяния. — От кого ты бежишь?! — рявкнул он, и в его голосе смешались ярость и мольба. — Останься! Но она вырвалась. Тяжелая дверь наверху грохнула так, что зазвенели реторты на полках, оставив его в мертвой, звенящей пустоте мастерской. Киллиан медленно привалился к стене, которая всё еще хранила тепло её тела и запах её страха. — Трусливая дура... — прохрипел он в пустоту. Слепая ярость накрыла его. Он с силой пнул диван, едва не ломая пальцы, а затем сокрушенно рухнул на него, пряча лицо в ладонях. Его всё еще колотило от нерастраченного напряжения, а в воздухе всё еще витал запах «Мёрфис», табака и её предельного, невозможного доверия, которое она сама же и растоптала, убегая в ночь. Весь её план — просто пройтись и вернуться — полетел к чертям, едва она выхватила взглядом его силуэт. Киллиана трудно было с кем-то спутать: высокий, жилистый, в своем неизменном тяжелом пальто, с развевающимся по ветру чёрным шарфом. Он шел медленно, явно хромая на правую ногу, и при каждом шаге его плечо дергалось вверх, будто он преодолевал сопротивление невидимой преграды. Пришлось почти бежать, чтобы не отставать. После антипохмельного в теле поселилась та самая подозрительная, почти невесомая легкость, и было плевать, как этот забег выглядит со стороны. Главное — догнать до того, как он осядет в ближайшей канаве. — Ты что здесь делаешь?! — голос сорвался на шепот, полный искреннего ужаса. — Ты же... ты позавчера едва не... Почему ты уже на ногах? Никакой реакции. Он продолжал идти, глядя строго вперед, и лишь когда она поравнялась с ним, чуть скосил глаза. Белки были испещрены красными лопнувшими сосудами, а лицо казалось высеченным из серого камня. От него несло травами и какими-то резкими аптечными настойками. — Микстуры и пилюльки Сметвика и инфернала поднимут, — глухо отшутился он, и уголок рта дернулся в болезненном подобии улыбки. На повороте ботинок соскользнул в выбоину брусчатки. Тело мотнуло, он тяжело выдохнул, но равновесие удержал. Рука сама дернулась перехватить его под локоть, подставить плечо. Ладонь мгновенно прошило чужой дрожью — мелкой, непрерывной, она буквально колотила его под плотной тканью пальто. Киллиан не стал вырываться, но и благодарности не последовало. — Как твой рапорт, Грейнджер? — он поправил бумажный пакет, грозивший упасть, остановившись на передышку. — Мне стоит ждать твоих друзей с кандалами или на этот раз обойдёмся выговором? Пока он искал свободной рукой самокрутку в пальто, из его кармана выпала крохотная книжица. Он было порывался наклониться, но гермиона его опередила. — Торн сгорел по вине своих сообщников, — произнесла она, стряхивая грязь с корешка. Голос звучал ровно. — Я получила сорок восемь часов отгула за боевой стресс и похвалу от руководства. Её взгляд выхватил позолоченные буквы на чёрной коже: Ш. Бодлер. — Бодлер? Она запнулась, чувствуя, как мир снова кренится. Шарль Бодлер. Это имя отозвалось далеким и забытым, из той жизни, где она еще была просто девочкой таскающей стопками библиотечные книги. — А что не так? — Киллиан даже не замедлил шаг, лишь сильнее сжал зубами еще не прикуренную самокрутку. — Ожидала увидеть там проклятый гримуар? Пожав плечами, она подстроилась под его шаг. — Ну тёмные заклинания это было бы очень в твоем духе. Чиркнув зажигалкой, он затянулся и, на миг задумавшись, выдохнул вместе с дымом: — «Тогда немых гробов я вижу вереницы И пла́чу над своей растерзанной Мечтой, А Скорбь меня грызёт со злобою тигрицы И знамя черное вонзает в череп мой!» Слегка покраснев, Гермиона убрала выбившуюся прядь за ухо и украдкой взглянула на него. — Достаточно тёмное заклинание? — он чуть прищурился, сквозь сизый дым. На его искусанных губах мелькнула открытая, почти торжествующая улыбка. Он перехватил бумажный пакет за горловину, и тот снова отозвался глухим звоном бутылок. — Надеюсь, ты в порядке после... всего, что там случилось. — Я не в порядке, Киллиан, — произнесла она, впервые назвав его по имени, и сама удивилась тому, как естественно это прозвучало в полумраке. — В Министерстве все смотрят на меня как на героиню или просто на удачливого стажёра. Это сводит с ума... Он замер на секунду, и в этом короткой паузе было больше признания, чем в любых словах. Снова затянувшись, Киллиан выпустил дым вверх, туда, где небо над Лютным казалось беспросветно черным. — Этот мир давно сошёл с ума, Грейнджер. Просто ты только сейчас это заметила. Привыкай. Впереди замаячил тупик, где над забитыми крест-накрест ставнями раскачивалась кованая вывеска. Облупившаяся позолота едва поблескивала, складываясь в название: «Котёл и тигель». У самой двери они синхронно остановились. — Ты оставил это, — негромко сказала Гермиона, протягивая ему книгу. Не говоря ни слова, он забрал её, и когда их пальцы соприкоснулись, Гермиона вздрогнула. Его кожа оказалась неожиданно теплой и шершавой, живой, резко контрастируя с мертвенной бледностью. Она вспомнила, как держала его лицо, когда он бился в конвульсиях. Тогда он был горячим, как в лихорадке. Теперь — просто тёплым. Живым. — Иди домой, Грейнджер, — тихо сказал он. — Тебе нужно проспаться и забыться. Отрицательно мотнув головой, Гермиона осталась стоять на месте. Мысль о возвращении в пустую квартиру, где безмолвие мгновенно начнет рождать пугающие образы, была невыносима. Киллиан вздохнул, и в этом звуке смешались усталость и обречённое смирение. В конце концов он ничего не ответил — лишь коротко, почти зло звякнул ключами. Раздался сухой щелчок, а следом — серия тяжелых ударов засова, будто внутри двери проворачивались каменные жернова. Он толкнул створку, впуская её в свой мир.* * *
Внутри «Котла и тигеля» царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым болотном-зеленым свечением из массивной стеклянной бочки. Киллиан всучил Гермионе звякнувший пакет и коротким жестом указал на дверь в глубине коридора: — Иди в мастерскую. И ради Морриган, ничего там не трогай. Сам он, тяжело опираясь на перила, начал подъем по скрипучей лестнице. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, но когда он наконец опустился на край кровати в своей комнате, мир на мгновение замер. Дрожащими пальцами Киллиан достал из тумбочки небольшой флакон. Жидкость внутри переливалась расплавленным золотом, живая и манящая. Один жадный глоток — и пустая стекляшка глухо стукнула о дерево. По венам потекло долгожданное умиротворение. Боль, до этого грызшая кости ржавыми зубами, начала отступать, растворяясь в вязком тепле. Он выдохнул, чувствуя, как расслабляются плечи. Сбросив тяжёлое пальто и переодевшись в домашние брюки, он натянул свежую рубашку. На мгновение он замер перед зеркалом, приводя дыхание в порядок, прежде чем спуститься вниз. В мастерской было тихо, если не считать мерного шума какого-то механизма. Гермиона стояла у верстака, подсвеченная мягким янтарным светом ламп. Усталость и страх в её позе сменились детским, неуемным любопытством, которое когда-то сделало её лучшей ученицей Хогвартса. Она медленно вела взглядом по полкам, заставленным странными ретортами и деталями протезов, задерживаясь на чертежах, пришпиленных к стене прямо над рабочим столом. В этом хаотичном сплетении линий и формул она пыталась разглядеть логику человека, который только что читал ей Бодлера под дождем. Спустившись, Киллиан водрузил пакет на край верстака, едва не придавив один из чертежей. Из его недр на свет появились шесть бутылок стаута «Мёрфис», три бумажные коробки, увесистая пачка табака «Мик Маквейд» и — последним пунктом — упаковка кошачьих крекеров. Гермиона тут же зацепилась за них взглядом. Её внутренний следопыт мгновенно включился, сканируя углы мастерской в поисках мисок, клочков шерсти или облезлой лежанки. Но комната была стерильна от следов домашнего уюта. Заметив этот её пытливый прищур, Киллиан раздраженно буркнул, убирая бутылки в холодильник под верстаком: — Какой‑то засранец живёт в бочке у чёрного входа. Просто не хочу, чтобы он сдох от голода, а потом начал вонять у меня под дверью. — У тебя есть холодильник? — Гермиона удивленно приподняла бровь, глядя на гудящий металлический агрегат, который смотрелся в этом магическом подполье как пришелец из другого измерения. Закатив глаза, Киллиан тяжело опустился в свое глубокое, потертое кресло. Одним коротким движением он снес крышку с бутылки о край верстака и, не глядя, протянул её Гермионе. — У меня есть холодильник, телевизор и проигрыватель для пластинок, — он дождался, пока она возьмет стаут, и занялся следующей порцией. — Я, как-никак, артефактор, Грейнджер. Перепаять электрическую схему на концентрационный кристалл не так уж сложно, если набить руку. Маглы чертовски изобретательны в вопросах комфорта, и было бы глупо это игнорировать. Сделав глоток, она почувствовала, как ледяной ячменный напиток приятно обжег горло, смывая остатки лондонской копоти. Гермиона с нескрываемым интересом покосилась на оставшиеся на верстаке коробки. — Что в них? — Китайская лапша, — Киллиан откинул голову на спинку кресла, наблюдая за ней из-под полуприкрытых век. — И раз уж ты на неё позарилась, Грейнджер, то с тебя обед... Когда-нибудь. И лучше без карри. Терпеть не могу эту индийскую мерзость. Гермиона только сейчас остро осознала, что не ела с самого утра. Желудок отозвался почти позорным, требовательным урчанием. Не став спорить, она подтянула к себе коробку, подхватила палочки и принялась за лапшу, не переставая рассматривать заваленный инструментами стол. В этом хаосе из шестеренок, магических линз и стальных резцов было что-то успокаивающее. Здесь, среди его вещей, она впервые за день почувствовала, что её собственное «я» перестает рассыпаться на куски. — Я думала, ты из чистокровных, — негромко заметила она, ловко подхватывая палочками очередную порцию лапши. В полумраке мастерской её голос звучал мягче, чем обычно. Киллиан не ответил сразу. Сунув самокрутку в зубы, он чиркнул спичкой. Огонек на мгновение осветил его осунувшееся лицо. — С чего бы вдруг? — он выдохнул облако едкого дыма в сторону потолка. — Моя мать была обычным провизором, работала в аптеке в Корке. А папаша туда часто захаживал. Он криво усмехнулся, глядя на тлеющий уголёк, словно видел в нем кадры из прошлого. — Кристаллический йод, симпатичные глазки, марганец по дешевке... Такие дела, Грейнджер. Высшая химия. Отставив пустую коробку, Гермиона поднялась. Мастерская манила её, как запретный отдел библиотеки; здешние вещи — угловатые, пахнущие гарью и металлом — казались ей куда честнее глянцевых министерских наград. Она медленно подошла к стеклянному футляру, внутри которого, подсвеченная снизу мягким желтым светом, покоилась скелетированная рука. Тонкие, почти прозрачные фаланги замерли в изящном, мертвенном жесте. Гермиона заворожённо замерла, разглядывая хрупкость кости. Внезапно в отражении стекла она увидела, как Киллиан бесшумно поднялся из кресла. Он встал прямо у неё за спиной, и его близость ощутилась кожей как жар открытого кузнечного горна. — И всё-таки... чья она? — почти шепотом спросила она, не решаясь обернуться. — Ингрид, — так же тихо ответил он, и в его голосе не было ни капли пафоса. Только сухая констатация. Гермиона резко повернулась, едва не задев его плечом. Она уставилась на него широко распахнутыми глазами, пытаясь осознать услышанное. Жертва, которую принесла эта женщина, и эта ледяная обыденность, с которой Киллиан хранил артефакт в стекле, окончательно выбили почву у неё из-под ног. В этом мире не было «красивых легенд» — здесь была только плоть, кость и долг. — Зачем ты пришла... Гермиона? Она едва не вздрогнула. «Он что, произнёс моё имя?» — лихорадочная мысль обожгла сознание, заставляя сердце пропустить удар. В том, как он выговорил эти четыре слога, было слишком много неприкрытого, почти осязаемого ожидания. — У тебя есть адреса, — продолжил он, и его голос, низкий и хриплый, коснулся её лица, как случайное облако дыма. — Если ты не принесла с собой записи Снейпа, то... Зачем? Гермиона судорожно сглотнула. Она чувствовала, как внутри всё плавится от невыносимого, давящего напряжения последних суток. Её жизнь, такая правильная, логичная и выверенная, сейчас расползалась по швам прямо здесь, в этой тесной мастерской, под его тяжелым взглядом. — Я не знаю... — выдохнула она, и этот шепот стал последним барьером. Её рука поднялась сама собой — медленно, почти невесомо. Она провела кончиком большого пальца по его нижней губе, ощущая её искусанную, обветренную поверхность. Это было прикосновение к оголенному проводу. В следующую секунду мир перестал существовать, схлопнувшись до размеров этой мастерской. Будто в рывке бесконтрольной аппарации, её впечатало в стену. Киллиан целовал её с такой оглушающей, болезненной страстью, словно пытался одним махом выжечь годы своего одиночества. Гермиона ответила ему с такой дикой, судорожной жаждой, что сама на мгновение ослепла от собственного бесстыдства. Это был сокрушительный разряд тока, вскрывающий каждый нерв. Пытаясь найти хоть какую-то опору в рушащейся под ногами реальности, она инстинктивно подалась вперед, обвивая его талию ногами и вцепляясь в плечи. Она тянулась к нему так, словно только это бешеное, изнуряющее усилие не давало ей окончательно рассыпаться в прах. Мир сузился до пространства между её лопатками, впечатанными в холодную стену, и его телом, пахнущим зельями и лихорадочным потом. Юбка Гермионы безнадежно задралась, и когда его широкая, мозолистая ладонь скользнула по бедру, обтянутому тонким нейлоном, она подалась навстречу так резко, будто в ней лопнула тугая струна. Она нашла его член — твердый, пульсирующий под тканью брюк — и изо всех сил прижалась промежностью, ища этой грубой опоры. Воздуха не хватало. Пальцы Гермионы мертвой хваткой впились в его волосы — жесткие, влажные, пахнущие дождем и горьким дымом. В эту секунду всё сгорело: лицо Рона, стерильные коридоры Министерства, кодексы и мораль. Среди этого безумия вспыхнула, как разряд молнии, ядовитая мысль: с Роном так не будет. Никогда. И Гермиона, захлебываясь от собственной жажды, поняла, что хочет не ласки, а сокрушения. Она хотела, чтобы Киллиан прямо сейчас, не спрашивая, рванул этот мешающий нейлон и вошел в неё — глубоко, беспощадно, заполняя до краёв самую сердцевину её пульсирующей желанием пустоты. Словно почувствовав её ярость, Киллиан перехватил её бедра, и его пальцы до синяков впились в ягодицы. Эта вспышка боли стала детонатором. Гермиона хрипло стонала, обхватив его лицо ладонями, пока он терзал её губы. Соски под тонкой тканью блузки горели от невыносимой чувствительности. Он рванул ворот её блузки, сминая грудь тяжелой ладонью, и Гермиона глухо всхлипнула ему в плечо. — Киллиан... Боже... Она лихорадочно лизала его шею, кусала кожу, подгоняя саму себя, пока он сжимал её плоть с такой силой, будто хотел оставить на ней клеймо. Колготки стали насквозь мокрыми, липнущими к телу, превращая каждое движение в пытку и блаженство одновременно. В этот момент один из магических светильников над верстаком мигнул, выбрасывая резкий, безжалостный сноп янтарного света. Он высветил её лицо — искаженное, запрокинутое, с плотно зажмуренными глазами и ртом, раскрытым в беззвучном, надрывном крике. В этом свете она была воплощением первобытной богини агонии и животного экстаза. Гермиона вскрикнула — громко, сорванным голосом, — когда её тело сотрясла первая, небывало острая судорога. Это была темная, густая волна, которая ударила изнутри, вышибая остатки здравомыслия. Ощущение было настолько интенсивным, запредельным для её измученного тела, что контроль над реальностью рухнул окончательно. Она продолжала содрогаться в его руках, когда почувствовала, как по бедрам, обжигая сквозь мокрый нейлон, потекла еще одна горячая волна. Мочевой пузырь предательски сдался под натиском этой сокрушительной пульсации. В любой другой день это стало бы для неё клеймом позора, высшей точкой унижения, но сейчас... сейчас это было лишь еще одной формой капитуляции. Гермиона не чувствовала стыда. Она чувствовала только, как из неё вымывается всё то напряжение, которое душило её месяцами. Она протяжно всхлипнула, обмякнув в его руках, и по её щекам, оставляя соленые дорожки, катились горячие слезы освобождения. Она была разгромлена, опустошена и окончательно, бесповоротно свободна. Киллиан не отстранился. Он замер, вжимаясь лбом в её щёку, его дыхание было рваным и обжигающим. Он всё еще был напряжен до предела, его тело требовало разрядки, а тянущая боль внизу живота становилась невыносимой, но он лишь крепче сжал её в объятиях, не давая упасть. Ей потребовалось несколько минут, чтобы звенящая пустота в голове начала заполняться реальностью. И осознание ударило под дых. Острота того, что она только что испытала, испугала её до смерти — это была не радость, а тотальное разрушение. Она поняла, что добровольно сгорела в огне, который сама же и зажгла, и пепел этого пожара теперь лип к её коже влажной, пахучей грязью. — Нет... — выдохнула она. В этом слове не было протеста, только чистая, животная паника. Гермиона резко оттолкнула его, едва не потеряв равновесие. Пальцы, еще дрожащие от оргазма, лихорадочно впились в пуговицы блузки. Чувствуя липкий, унизительный холод промокшей одежды, она бросилась к выходу. Стыд, страх и первобытный ужас перед этой новой, пугающей собой гнали её прочь. Ей нужно было скрыться, исчезнуть, стереть эту остроту чувств, которую её рациональный разум никогда не сможет оправдать. Это была позорная капитуляция. Она бежала, не оглядываясь. Киллиан рванулся следом, перехватив её за рукав, пытаясь удержать этот вихрь из волос и отчаяния. — От кого ты бежишь?! — рявкнул он, и в его голосе смешались ярость и мольба. — Останься! Но она вырвалась. Тяжелая дверь наверху грохнула так, что зазвенели реторты на полках, оставив его в мертвой, звенящей пустоте мастерской. Киллиан медленно привалился к стене, которая всё еще хранила тепло её тела и запах её страха. — Трусливая дура... — прохрипел он в пустоту. Слепая ярость накрыла его. Он с силой пнул диван, едва не ломая пальцы, а затем сокрушенно рухнул на него, пряча лицо в ладонях. Его всё еще колотило от нерастраченного напряжения, а в воздухе всё еще витал запах «Мёрфис», табака и её предельного, невозможного доверия, которое она сама же и растоптала, убегая в ночь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!