Часть 11

Ханни знает всё Я сижу у Ханни Чендлер в кабинете, как студентка, пришедшая за списанным экзаменом. Она сидит за столом — строгая, безупречная, в своём чёрном жакете и очках на кончике носа. На столе — папки, судебные повестки и её кофе. Но сейчас всё это неважно. Важно только то, что я пришла рассказать. Она молчит. Просто смотрит, сложив пальцы домиком. Эта её привычка — как рентген. Я сбрасываю куртку на спинку стула и разваливаюсь в кресле напротив, ноги скрещиваю. Я выдыхаю так глубоко, что у меня хрустит грудная клетка. — Ну? — говорит Ханни. — Я слушаю. — Мы… — начинаю я и замираю. На языке снова тепло от воспоминаний. Запах Майкла на моих волосах до сих пор. Царапины на бёдрах, крошки штукатурки со стены под ногтями. И внутри — этот идиотский, обжигающий огонь. — Вы что? — подбадривает Ханни, приподнимая брови. — Ты же знала, что я всё равно всё узнаю. Давай. Я сглатываю. Смотрю ей в глаза — и чувствую, что краснею, как девчонка. — Мы... всё сделали. Всё. Чёрт, Ханни. Это не было нежно. Не было… — Я вздыхаю, закрываю глаза на секунду. — Мы были в участке. На парковке. Я почти не дышала. Он был внутри меня — а потом я была на нём. И я хотела ещё. И всё ещё хочу. Ханни не двигается. Только кончики пальцев у неё чуть дрогнули. Она поправляет очки. — Продолжай. — Потом... Мы оказались у меня. Я… Я вела. Я хотела, чтобы он просто лежал и не дёргался. Я врезалась в него, как могла. Когтями, зубами. Я сидела у него на лице — Господи, Ханни, я сидела у него на лице так, что думала, сломаю его шею. — Я хохочу и зажимаю рот ладонью. — А он держал меня так, будто хотел утопить. Ханни моргает, но уголок её рта ползёт вверх. — Я говорила тебе — переспи с ним. Ты послушная девочка. — Это было не просто переспать, Ханни. Я его сожрала. И он меня. Знаешь, чем всё кончилось? — Я подаюсь вперёд. Сердце опять колотится, как тогда, под ним. — Мы сломали кровать. Секунда. Ханни сжимает губы. Смотрит на меня — и вдруг выдыхает смех. Настоящий, громкий, хриплый. Она откидывается в кресле и хохочет так, что я впервые вижу её такой. — Кровать! Господи, Босх! — Она вытирает уголок глаза. — Ты знаешь, сколько лет я тебя знаю? Сколько лет я вижу, как ты играешь в жёсткую девчонку с железными плечами? И теперь ты приходишь ко мне и говоришь: «Мы сломали кровать»! Я не могу не заразиться этим смехом. Я смеюсь вместе с ней — до слёз, до острого вздоха в груди. Она выдыхает, берёт кружку кофе и делает глоток, будто ей нужно привести себя в чувство. Но глаза всё ещё смеются. — Ты хочешь продолжить? — спрашивает она наконец, уткнув взгляд в меня насквозь. Я не думаю ни секунды. — Да. Я не готова остановиться. Он... Он как игла под кожу. Я хочу ещё. Снова. По-всякому. Пусть будет больно. Пусть будет медленно. Или грубо. Пусть это всё горит, Ханни. Она кивает. Очень медленно. Губы всё ещё дрожат от скрытого смеха. — Ну что ж, дорогая, — говорит она тихо. — Значит, ты наконец-то взрослая. Только, пожалуйста, в следующий раз — купи нормальную кровать. Не хочу оплачивать твоё пособие по инвалидности. Я всхлипываю сквозь улыбку и прикрываю глаза ладонью. Господи, я реально хочу ещё.