Часть 17

Разговор на дне тарелки Они сидят друг напротив друга за маленьким кухонным столом. Гарри привёз еду — лапша с курицей из их любимого азиатского места, дешёвая бумажная коробка, из которой всегда капает соус. Медди жует медленно, палочка вырывается из рук и падает обратно на рис. Она ловит себя на мысли, что совсем не голодна — но старается есть, потому что отец смотрит. Гарри сидит почти неподвижно. Только кончик сигареты тлеет в пепельнице, которую он вертит пальцами. Он говорит медленно, будто идёт по минному полю. — Ты выглядишь… свежо, — начинает он, с едва заметной усмешкой. Медди фыркает, выуживает кусок курицы и облизывает соус с вилки. Слишком невинный жест, если бы не то, что за этим стоит. — Ты тоже ничего, — парирует она. — Для старика. — Спасибо, — Босх скалится. Но улыбка у него короткая — и сразу исчезает, когда он откидывается на спинку стула. — Ты… часто у него бываешь? Медди делает вид, что не слышит. Она аккуратно засовывает вилку обратно в коробку, подцепляет ещё лапши. — У кого? — спрашивает она через плечо, хотя прекрасно знает, у кого. — Давай не будем играть, — отвечает Гарри мягко, но ровно. — Я старый, но не слепой. Я слышал разговоры. — Он вытаскивает сигарету из пепельницы, щёлкает пепел. — Я слышал, как ты смеёшься утром. Я слышал, как ты не смеёшься ночью. Медди глядит на него. Долго. Сначала злишься, что он лезет. Потом понимаешь — он не может не лезть. — Пап, — говорит она тихо. — Я взрослая. — Я знаю, — отвечает он, и в голосе проскальзывает что-то усталое, почти трещина в броне. — Ты взрослая, но ты моя. Он ковыряется вилкой в лапше, не глядя на неё. — Он хороший человек? Медди смягчается, хотя сердце всё ещё бьётся быстро — и от раздражения, и от чего-то похожего на стыд. — Да. — Она кивает. — Он хороший. Он не ребёнок. Не подонок. Не пацан. Он… Она замолкает, подбирая слова, которых, кажется, нет. — Он… как ты, — наконец выдыхает она. — Только другой. Гарри поднимает брови. — Другой? Медди улыбается, чуть кусает губу. — Он меня видит. Целиком. И я его тоже. Она тычет вилкой в коробку. — Ты правда хочешь все подробности? Могу рассказать, как он варит кофе. И как я… — Нет! — Гарри поднимает ладонь, морщится, словно что-то кислое попало ему на язык. — Господи, нет. Я не хочу этого знать. Медди смеётся — тихо, искренне. Смеётся так, что даже Босх не может не смягчиться. Он гасит сигарету, протягивает через стол ладонь — грубую, шершавую. Она кладёт свою поверх, чувствует знакомую тяжесть, которая всегда успокаивала. — Только не дай ему разбить тебе что-то важное, — хрипло говорит Гарри. — Разбить? — шутит она. — Пап, кровать уже сломана. Он прикрывает глаза, шипит сквозь зубы и бормочет что-то вроде «Боже, за что…». Но потом он тоже усмехается — ведь она жива. Сильная. Его дочь. И теперь её нельзя остановить. И в этот момент лапша между ними кажется самым правильным ужином в мире — несмотря на недосказанность, вопросы и все шрамы, что ещё будут.