Часть 1

Когда люди думали о Пути Гордого Бессмертного Демона, первое, о чём они вспоминали бы — секс. Или, может быть, мусор. Бесстыдство. Полная грязь. Пустая трата денег. Шан Цинхуа признал бы всё. Он был на мели, понимаете? Шан Цинхуа был готов опуститься до любой глубины, чтобы выжить. Но дело было в том, что Путь Гордого Бессмертного Демона был — был ли? Шан Цинхуа понятия не имел, что происходит на Земле — известен своими надуманными романтическими сюжетами, неуклюжими оправданиями для большего количества папапа и главным героем, который женился на каждой доступной красавице в поле зрения. Это было здорово, когда читатели выкладывали деньги за ранний доступ к главам, а Шан Цинхуа мог поесть, но не так здорово, когда жить в этом мире приходилось ему самому. Повсеместно встречались сексуальные проклятия, пыльца, родословные и все остальные виды магии, связанные с сексом. Невозможно было сделать и двух шагов, чтобы не споткнуться о какую-нибудь травку, из которой можно было сварить афродизиак! К моменту смерти Шан Цинхуа, там насчитывалось не менее шестисот жен. Конечно, некоторые из них обрели подобие предыстории и характера, как Ша Хуалин или Лю Минъянь, но ближе к концу у него закончились идеи, а он также очень нуждался в деньгах на лапшу быстрого приготовления. А это означало, что количество жён, страдающих «неизлечимыми» болезнями, проклятиями или родословными, которые можно было вылечить только с помощью крови Небесного Демона или папапа, было… немного больше, чем Шан Цинхуа хотел бы признать. Но это был не только секс с Небесными Демонами. Многие обычные люди натыкались на растения с секс-пыльцой или отравлялись ядом от ревнивого родственника, и им требовался секс, чтобы вылечиться. У Му Цинфана была целая команда проституток, работавших на пике Цянь Цао. Не то чтобы они были проститутками. Это были профессионалы, обученные большинству распространённых видов заболеваний и наилучшим способам их лечения. Просто в данном случае это был секс. Шан Цинхуа был уверен, что по меньшей мере половина учеников и учениц Цан Цюн — как правило, молодых, не говоря уже о том, что они были достаточно наивны и глупы, чтобы перепутать столетнюю траву с её почти идентичным родственником, производящим половую пыльцу — потеряли девственность из-за медицинских проблем. По сути, это был обряд посвящения. В этом и заключалась проблема: Система фактически взяла дурацкий роман Шан Цинхуа и превратила его в реальный мир, где все эти сюжетные дыры пришлось латать. Но, как ни странно, даже не пыльца для секса стала причиной нынешней дилеммы Шан Цинхуа. Дилемма заключалась в том, что Шэнь Цинцю в данный момент цеплялся за его одежду с остекленевшими глазами и прижимался к Шан Цинхуа. Нет, вся эта неразбериха произошла из-за пыльцы для объятий… другими словами, из-за того единственного раза, когда Шан Цинхуа не выбрал секс. *** Шан Цинхуа не стеснялся своей карьеры, как таковой. Но он был тысячелетним-холостяком-девственником, пишущим бесстыдный роман о гаремном жеребце. Он ни за что на свете не собирался делить квартиру с кем-то ещё, как бы ни был разорён. Кроме того, ему нравилось уединение! Если что и можно было сказать о лорде пика и его многочисленных обязанностях, так это то, что у него была хорошая, просторная квартира, в которой не было никого постороннего. Шан Цинхуа прекрасно понимал, почему Шэнь Цинцю не пускал никого в свой бамбуковый дом. И ведь ему тоже стоило это огромного труда — не пускать любопытных учеников Ань Дина к собственному дому. Впрочем, вернёмся к делу: Шан Цинхуа жил один. Да и с родителями у него были не самые лучшие отношения. Ни в детстве, ни во взрослой жизни не было особой привязанности. И это было нормально. Совершенно нормально! Посмотрите, каким стал Шан Цинхуа. Очень уравновешенный, умный молодой человек. Ха-ха-ха-нет. Ло Бинхэ с самого начала был клишированной самовставкой. Всё то, чем хотел бы быть Шан Цинхуа, в другом мире с лучшей жизнью. Конечно, вначале пришлось немного помучиться, потому что Шан Цинхуа не мог смириться с мыслью, что его самовставка будет автоматически счастлива, не пройдя через несколько испытаний, но всё закончилось благополучно. Мобэй-цзюнь — ну, в другой вселенной, где роман Шан Цинхуа не стал романом о жеребце, приносящем прибыль, Шан Цинхуа мог бы написать совсем другой сюжет для Ло Бинхэ. Итак, в конце романа, примерно в то время, когда у Ло Бинхэ было около четырёхсот жён, Шан Цинхуа переживал тяжёлый депрессивный период. И это отразилось на его письме. Не очень плохо! Даже Несравненный Огурец отметил внезапное снижение и без того невысокого качества, а также мрачную перспективу, проступающую в некоторых последних главах. Ло Бинхэ уже объединил Царства Людей и Демонов и стал императором. Он преодолел все основные препятствия на своем пути. Оставалось лишь накопить богатство, жён и власть. Читатели Шан Цинхуа не хотели, чтобы он вдруг вернулся к депрессивной тьме в стиле «Бесконечной Бездны». Шан Цинхуа совершил ужас из всех ужасов. Он взял перерыв. Не очень долгий! Всего несколько дней. Он утверждал, что это был грипп. Достаточно долго, чтобы люди писали ему гневные комментарии, требуя обновлений, хотя некоторые из его более преданных читателей сочувствовали и защищали его, но Шан Цинхуа не мог позволить, чтобы Путь Гордого Бессмертного Демона превратился в праздник жалости. Вот так, сидя в своей маленькой унылой кухоньке, в одиночестве, он прозрел. Шан Цинхуа очень хотел, чтобы его обняли. Грустно? Безусловно. Жалко? Несомненно. Но это не меняло сути проблемы. В ответ на это Шан Цинхуа решил проблему единственным известным ему способом — писательством. Если Ло Бинхэ уже был бессовестным самовставкой, в чём часто обвиняли Шан Цинхуа, то он собирался идти до конца. Ло Бинхэ собирался получить дружеское прикосновение, которое не было сексом, учитывая, что Шан Цинхуа был абсолютным геем и ему было совершенно неинтересно писать Ло Бинхэ очередную сцену из десяти тысяч слов про папапа, наполненную прыгающими сиськами и нефритовыми красавицами. Он не назвал его «пыльцой для объятий». Его читатели никогда бы этого не потерпели. Но в своей голове Шан Цинхуа всегда называл это «пыльцой для объятий», потому что так оно и было. Конечно, он придумывал массу оправданий. Придумывал всякую ерунду о том, что воспользовался возможностью продемонстрировать более мягкую, платоническую сторону Ло Бинхэ. Как ни хотелось Шан Цинхуа, чтобы Ло Бинхэ обнял Мобэй-цзюня — в основном для того, чтобы сам Шан Цинхуа мог пофантазировать на эту тему — он решил, что так будет лучше, и пошёл по стандартному пути «пыльцы». Ничего необычного в том, чтобы выбрать наиболее близкого платонически человека. Просто тот, кто был доступен, так как попасть под воздействие пыльцы для объятий и не обниматься — это, по сути, пытка. В кои-то веки Шан Цинхуа не использовал это как предлог для того, чтобы добавить ещё одну жену. Ло Бинхэ шёл по лесу после того, как нашёл своё последнее сокровище, не используя Синь Мо для телепортации по сюжетным причинам, и наткнулся на маленького мальчика, поражённого пыльцой для объятий, а рядом не было никого, кто мог бы помочь. Ло Бинхэ поднял мальчика, прижал его к груди и несколько часов шёл к его деревне. Физический контакт был важной частью пыльцы объятий. Но это было важно не только для ребёнка. Ло Бинхэ получил несколько сентиментальных мыслей о маленьких детях и своих собственных детях, которые преступно мало использовались на протяжении всей истории! Он вспомнил свою собственную историю и вспомнил свою мать-прачку, которая когда-то делала нечто подобное и носила его с собой, пока работала! Это был отличный способ потянуть за сердечные струны и кошельки читателей, не заставляя Ло Бинхэ страдать в настоящем времени. А потом они вернулись в деревню, которая, как выяснилось, была побочным продуктом слияния миров, и мальчик оказался членом семьи, объединившей людей и демонов, и сам был полудемоном. Очень горько для Ло Бинхэ! Но у мальчика было двое родителей, которые любили друг друга и своего ребёнка, и всё закончилось хорошо, а Ло Бинхэ решил использовать свою власть императора, чтобы послать припасы нуждающимся жителям деревни. Повествовательные параллели о Ло Бинхэ, показ хороших событий, происходящих в результате слияния царств, вместо хаоса, насилия и разрушения, эмоциональный материал и многое другое. В общем, сплошная победа. Даже Несравненный Огурец похвалил Шан Цинхуа за арку с пыльцой для объятий, что было большой редкостью. Шан Цинхуа до сих пор не был уверен, был ли Несравненный Огурец более счастлив от создания мира о слиянии царств или от того, что Ло Бинхэ получил немного счастья, не связанного с женой, но всё было в порядке. Конечно, в последующих главах Несравненный Огурец нещадно поносил Шан Цинхуа за то, что тот демонстрировал настоящий писательский талант, но не желал им пользоваться, всё как всегда. Даже если бы Шан Цинхуа уделил этому случайному ребёнку больше времени, чем любому из биологических детей Ло Бинхэ, ведь большинство жён выбрасывались после первого знакомства, замужества и супружеского секса. Если только они не возвращались позже для оргии. Или, что бывает значительно реже, в сиквеле. Эта пыльца больше не появлялась. Раз и готово! Шан Цинхуа решил проблему сенсорного голода совершенно здравым способом и мог отбросить её, как ещё один сюжетный ход из сотен. Всё это говорило об одном: в отличие от пыльцы секса, пыльца объятий была невероятной редкостью в мире Пути Гордого Бессмертного Демона. Поэтому, когда Шэнь Цинцю и Шан Цинхуа отправлялись на задание вместе, было совершенно очевидно, что Шэнь Цинцю не узнает, как выглядит пыльца для объятий. *** Шан Цинхуа неловко погладил Шэнь Цинцю по голове. — …эм, ну? — попытался он. Чёрт! Шан Цинхуа разговаривал не с кошкой. Он разговаривал с одурманенным Шэнь Цинцю, которого Шан Цинхуа и в лучшие времена не пропустил бы мимо ушей. Единственное, что сейчас удерживало Шан Цинхуа в живых, так это то, что без присутствия Шан Цинхуа — Шэнь Цинцю, образно говоря, сгорел бы заживо от пыльцы для объятий. Шэнь Цинцю, который был гораздо более бдительным и отзывчивым, когда не испытывал ужасной боли от отсутствия физического контакта, оскалился. Если бы взгляды могли убивать… В голове Шан Цинхуа мелькнула мысль о том, что пыльцу для объятий может удовлетворить мёртвое тело. Он нервно сглотнул. Единственной хорошей новостью было то, что Шэнь Цинцю явно ничего не знал о пыльце, а значит, не хотел рисковать. — Что это? — с яростью в голосе спросил Шэнь Цинцю. — Пожалуйста, не паникуй, но мне кажется, что это какая-то пыльца? — пискнул Шан Цинхуа. — Как пыльца секса, только без секса. Просто объятия! Глаза Шэнь Цинцю пылали холодным огнём. — Если ты хотя бы подумаешь использовать это в своих интересах, — прорычал он, — я… Шан Цинхуа не успел услышать, какие безымянные и бесчисленные ужасы собирался причинить ему Шэнь Цинцю, потому что поднял свободную руку и судорожно замахал ею: — Ах, Шэнь-шисюн, я бы ни за что! Это должно быть совершенно платонически. Никакого секса! — он нервно рассмеялся. — Не то чтобы я не занялся с тобой сексом, чтобы спасти твою жизнь, но… — Заткнись, — прорычал Шэнь Цинцю, голос его был опасно низким. Благодаря тонко настроенному чувству самосохранения Шан Цинхуа заткнулся. — Как долго это будет продолжаться? — спросил Шэнь Цинцю. — Это… ну, сколько ты получил? Это действительно очень похоже на пыльцу секса, но не так похожа по исполнению! — уточнил Шан Цинхуа. — Это такой, ах, знаешь. Это близкий вид! Шэнь Цинцю угрюмо признал: — Достаточно, чтобы при использовании смертоносной разновидности пыльцы для секса я умер бы в течение трёх часов без лечения. Шан Цинхуа произвёл несколько быстрых мысленных расчётов. Слава богу, что он придерживался современных измерений, не обращая внимания на анахронизмы. Это было не менее пяти граммов. Вроде бы не так уж и много, но если учесть пыльцу… — Пять часов, наверное? — сказал Шан Цинхуа. Он не совсем бесстыдно добавил: — Пожалуйста, не убивай меня, — но в основном потому, что Шэнь Цинцю будет более склонен сделать это, если Шан Цинхуа попросит. Лицо Шэнь Цинцю потемнело. Шан Цинхуа попытался сжаться в комок, но это было гораздо сложнее, так как руки Шэнь Цинцю обхватили его, как комар. — Шэнь-шисюн, — попытался он, — может быть, мы… начнём возвращаться пешком? Я уверен, что в местной гостинице есть комната, где мы могли бы остановиться. — Я отказываюсь, чтобы меня видели в таком виде, — прошипел Шэнь Цинцю. Отлично! Очень в его духе! И очень неудобно. По крайней мере, сейчас была середина дня. У Шан Цинхуа и без того хватало забот, а тут ещё монстры. Большинство местных зверей всё равно отпугнёт их сила. — Как насчёт того, чтобы устроиться хотя бы немного поудобнее? — предложил Шан Цинхуа. — Ты ведь можешь отпустить меня. Шэнь Цинцю уставился на Шан Цинхуа так, словно тот только что предложил ему убить Юэ Цинъюаня. — И подвергнуться этому? — спросил он. Под этим он, конечно же, подразумевал боль, так что, возможно, было понятно, что Шэнь Цинцю немного обиделся, когда Шан Цинхуа спросил его, хочет ли он, чтобы его ещё помучили. Шан Цинхуа поморщился. Немного поколебавшись, он сказал: — На самом деле всё не так уж плохо, Шэнь-шисюн! Я знаю, что сначала будет очень больно, но я обещаю, что тебе не нужно обнимать меня так сильно. Всё, что тебе правда нужно, это физический контакт с кем-то, так что мы могли бы просто… держаться за руки? Когда это выветрится, Шан Цинхуа будет убит. И никто никогда не найдёт его тело. Шэнь Цинцю замолчал. — Правда! — настаивал Шан Цинхуа. — Я немного слышал об этом раньше. Знакомые торговцы столкнулись с этим и рассказали мне об этом. — Ну, твои торговцы сильно дезинформированы, — Шэнь Цинцю усмехнулся, и если бы он мог держать веер, не отпуская Шан Цинхуа, то Шан Цинхуа знал, что Шэнь Цинцю бы раскрыл его перед лицом. Шан Цинхуа не вздрогнул. Вернее, не дёрнулся. Но он изобрел пыльцу для объятий! Чёрт, если кто и знал, то только Шан Цинхуа. Оставалось только заставить Шэнь Цинцю отпустить его, и тогда Шэнь Цинцю сможет просто… подождать, пока они неловко держатся за руки, как дошкольники. Шан Цинхуа совсем не хотел так проводить свой день, и уж тем более не с Шэнь Цинцю из всех людей. Другой лорд пика был похож на дикобраза. Очень агрессивный, колючий, с шипами, как в прямом смысле слова, так и в виде колющих и режущих колючек. И было бы гораздо хуже, если бы Шан Цинхуа пришлось всё это время прижиматься к Шэнь Цинцю и обнимать его. Не то чтобы Шан Цинхуа сам прижимался к Шэнь Цинцю или что-то в этом роде было нелепо. — Итак, — снова попытался Шан Цинхуа. — Может быть, просто начать с отпускания одной руки и посмотреть, что из этого выйдет? — Я не могу. Конечно, можешь! — мысленно воскликнул Шан Цинхуа. Шэнь Цинцю был таким ублюдком. Скорее всего, он делал это для того, чтобы увеличить дискомфорт Шан Цинхуа. …но Шэнь Цинцю ненавидел прикосновения к людям. В этом не было никакого смысла. Слышно было, как Шэнь Цинцю скрежещет зубами. — Я не могу, — повторил он. О, блять. Шан Цинхуа проглотил. — То есть, ты не можешь физически заставить себя отпустить? Шэнь Цинцю ничего не сказал, но молчание было достаточным ответом. Блять. Шан Цинхуа сказал, что пыльца объятий может стать проблемой, если жертва уже испытывает сенсорное голодание. С маленьким ребёнком, которого очень любили оба родителя и вся его дальняя семья, проблем не возникло, но Шан Цинхуа точно помнил, что во время написания главы он сделал несколько замечаний по поводу построения мира. Думать о том, что Шэнь Цинцю испытывает сенсорное голодание, было более чем неприятно. У Шэнь Цинцю не было друзей. Это знали все. Даже не обладая авторскими знаниями, полученными в результате трансмиграции, Шан Цинхуа мог догадаться об этом. Был ещё Юэ Цинъюань, но Шан Цинхуа был уверен, что Шэнь Цинцю скорее умрёт, чем признает, что Юэ Цинъюань ему небезразличен. У него не было друзей среди учеников Цин Цзин его поколения, а те, кто был раньше, теперь стали старейшинами Цин Цзин. Очевидно, что у Шэнь Цинцю не было друзей и среди младших поколений. Честно говоря, единственными людьми, с которыми Шэнь Цинцю поддерживал хоть какие-то дружеские отношения и регулярно общался, были… О, чёрт, чёрт, чёрт. Проститутки. С которыми Шэнь Цинцю не занимался сексом. С теми, кому он платил, чтобы они обнимали его, потому что ему так не хватало прикосновений. Возможно, Шан Цинхуа не до конца всё продумал. Ну и ладно! Он пытался вспомнить детали сюжетного хода, который возник однажды, был важен на протяжении всех двадцати глав и больше к нему не возвращался. У него были более насущные дела, чем копаться в психике злодея-отморозка. …Шэнь Цинцю также ненавидел мужчин. Шан Цинхуа вздохнул. Шэнь Цинцю ненавидел мужчин из-за Цю Цзяньло. Только женщины предлагали ему доброту, особенно когда дело доходило до физического контакта. И это при том, что Шэнь Цинцю уже говорил о том, что кто-то может воспользоваться преимуществом… Слишком легко было представить себе недосказанную предысторию. Шан Цинхуа ничего подобного не писал. Даже в неопубликованных файлах о Шэнь Цинцю и Юэ Цинъюане, погибших во время грозы и скачка электричества. Но Система восполняла пробелы в творении Шан Цинхуа всеми другими способами, так почему же она должна остановиться на этом? Загоревшись внезапным порывом смелости, который, возможно, привёл бы его к гибели, Шан Цинхуа сказал: — Может, присядем? Не лечь! Только не это! Но мы устанем после нескольких часов стояния. Шэнь Цинцю нехотя согласился и позволил Шан Цинхуа в недостойной пингвиньей манере добежать до ближайшего дерева и сесть у его основания. Точно. Итак. Надо то, что заставило Шэнь Цинцю задуматься о том, что Шан Цинхуа был другом, доверенным пиковым лордом, который никогда не предаст Цан Цюн или других пиковых лордов и уж точно не воспользуется отчаянной потребностью Шэнь Цинцю в прикосновениях. Первая часть была неправдой. А вот вторая часть — да! Оставалось только убедить в этом Шэнь Цинцю. Шан Цинхуа сосредоточился на том, чтобы не думать о том, что его ждут тёплые объятия кого-то более высокого и сильного, чем он сам. Шан Цинхуа кашлянул. — Шэнь-шисюн, — сказал он, — раз уж мы здесь застряли, почему бы нам не узнать друг друга получше? — С чего бы это мне хотеть узнать тебя получше? — ответил Шэнь Цинцю. В этом ответе не было ни капли тепла. Это было сказано как пренебрежительный факт. Ай! Прямо в сердце, Шэнь-шисюн! Всё было в порядке. Шан Цинхуа сочинил трагическую историю Шэнь Цинцю, которая превратила его в мудака, поэтому он мог терпеть колкости. У него была толстая кожа. Да и не могло быть иначе, ведь он был автором романа о жеребце, а затем учеником Ань Дина. — Ну, — начал Шан Цинхуа, судорожно подыскивая разумное оправдание, — ты хочешь сидеть здесь в тишине и обниматься? Конечно, не хочешь! Мы можем… — тут его осенило вдохновение, — жаловаться! Да! Пожаловаться на остальную Цан Цюн! — хорошая, нейтральная тема, которая наверняка понравится Шэнь Цинцю. — Я, — прорычал Шэнь Цинцю, — не предатель. Шан Цинхуа замешкался. — Я не хотел сказать… — в голове промелькнула мысль о том, что Шэнь Цинцю был бывшим учеником заклинателя-изгоя, которого он предал и убил. Глупый рот! Шан Цинхуа мог бы дать себе пощечину, но лицо Шан Цинхуа было плотно прижато к груди Шэнь Цинцю — проклятие короткого роста — и он отклонился в сторону едва ли достаточно, чтобы дышать и говорить. Пытаясь прийти в себя, Шан Цинхуа сказал: — Дело даже не в предательстве! Только самый наивный, слепо преданный, с детским личиком ученик может не замечать всех проблем нашей секты. Шэнь-шисюн, у меня столько претензий к нашим тупым, мать их, членам секты, — то, что сам Шан Цинхуа был, по сути, предателем, не имело никакого значения для разговора. — Например, на прошлой неделе Лю Цинге потребовал доставить ему триста новых тренировочных мечей для пика Бай Чжань, причём уже на следующий день. Лю-шиди, что вообще сделали твои ученики? Что ты сделал? — жаловался Шан Цинхуа. — Не зря же у нас есть цепочки поставок! Я не могу просто так взять и купить три сотни новых мечей! Не мешало бы немного подумать! Шэнь Цинцю нехотя сказал: — …Лю Цинге — придурок. Да! Это был прогресс. Связь. — А один из моих учеников хранил партию взрывчатых талисманов вместе с последней партией спирта Цзуй Сяня. Со спиртом, Шэнь-шисюн. Где я ошибся? Он должен был знать лучше! Из-за неправильно запечатанного талисмана загорелось всё хранилище, и только благодаря удаче огонь не распространился дальше. Но теперь Ван Цинли преследует меня за то, что я взорвал спиртовку его пика, и я просто не могу больше терпеть это дерьмо. Я даже не могу свалить это на другого ученика или старейшину, потому что Ван Цинли воспримет это как личное оскорбление и будет иметь дело только с лордом пика, — он вздохнул и замолчал. — Ван Цинли никогда не приходило в голову ни одной разумной мысли, которая не была бы связана с тем, как лучше всего заполучить очередную порцию алкоголя, — сказал Шэнь Цинцю с презрением, которое в кои-то веки не касалось Шан Цинхуа. Несмотря на неловкое положение, в котором они оказались, Шан Цинхуа попытался судорожно кивнуть. — Я наполовину уверен, что он стал бессмертным заклинателем только для того, чтобы его печень могла выдержать такую нагрузку! Ни один смертный не выдержит такого количества выпивки, как Ван Цинли. — Возможно, твоё мнение имеет под собой основания, — сказал Шэнь Цинцю, и в его словах не было ни капли злобы. По крайней мере, не в адрес Шан Цинхуа. Под всем этим Шэнь Цинцю был больше похож на… дикобраза без шипов. Да. Что-то вроде этого. Щетинистый, чтобы защитить себя, но очень мягкий! Никто и никогда не поверит, что этот отъявленный злодей может отчаянно обниматься с Шан Цинхуа и сыпать оскорблениями в адрес других пиковых лордов. А ведь на самом деле некоторая колючесть была вызвана страхом. Врождённая наглость Шэнь Цинцю несомненно способствовала этому, но это должно было навеять ему неприятные воспоминания. — Итак, — сказал Шан Цинхуа, — давай я расскажу тебе о последнем промахе Юэ Цинъюаня, а ты расскажешь мне о том, кто из учеников заставил Цин Цзин на два месяца раньше срока затребовать целую партию дополнительных чернильных камней. Краем глаза Шан Цинхуа заметил, как губы Шэнь Цинцю слегка изогнулись вверх. Может быть, пообниматься несколько часов будет не так уж и плохо. *** О том, что пыльца объятий выветрилась, недвусмысленно свидетельствовало то, как Шэнь Цинцю втянул свои руки — не говоря уже о ноге, перегнувшейся через ногу Шан Цинхуа — и бесцеремонно отпихнул Шан Цинхуа. — Ой, — пробормотал Шан Цинхуа. — Больно. Шэнь Цинцю только закатил глаза, что было менее достойно, чем ожидал от него Шан Цинхуа. — Выживешь. Шан Цинхуа ворчал, потирая колено, но больше, чем небольшая его часть, он действительно скучал по объятиям Шэнь Цинцю. Это было глупо. Шэнь Цинцю сделал это только потому, что был одурманен. Шан Цинхуа сделал это только из сочувствия к своему товарищу, потому что Шэнь Цинцю, скорее всего, убил бы его, если бы Шан Цинхуа позволил ему продолжать мучиться. Он встал. Шэнь Цинцю был быстрее. Не успел Шан Цинхуа моргнуть, как чужая рука вцепилась в переднюю часть одежды, слегка приподняв его над землёй. — Никому об этом не говори, — приказал Шэнь Цинцю. Судорожно кивнув, Шан Цинхуа ответил: — Конечно, нет! — он не был самоубийцей. — Ты можешь мне доверять. Мой рот запечатан, Шэнь-шисюн! Ни одно слово не слетит с моих губ. Клянусь! Шэнь Цинцю ослабил хватку на одежде Шан Цинхуа и позволил ему опуститься на землю. Шан Цинхуа добавил под нос: — Всё равно никто мне не поверит. Шэнь Цинцю оскалился, но отвечать не стал. В его взгляде было что-то помимо раздражения или даже ненависти к Шан Цинхуа. Это было похоже на дружбу, которая завязывается между людьми после пятичасовых обниманий и жалоб на идиотов и придурков: лордов и учеников. Всю дорогу до Цан Цюн Шан Цинхуа держал голову наклонённой, чтобы Шэнь Цинцю не заметил, как на его лице появляется улыбка, грозящая вырваться наружу.