Часть 11. Коллапс системы

Ей снилась лавка. Не та, что на улице, с вывеской "Старая Ива" и полками, полными различных банок и сырья. Другая. Ее настоящая лавка - та, что внутри. Стены здесь были сложены из книг и засушенных цветов, полки гнулись под тяжестью склянок с неведомыми составами, а в воздухе висела густая, серебряная пыльца. Здесь не было окон, но свет лился отовсюду - мягкий, ровный, без источника. Она сидела за своим рабочим столом, перебирая травы. Руки двигались привычно, сами знали, какой стебель взять, какой лист отложить. Рядом на подносе стояли две чашки. Одна её, с жасминовым чаем. Вторая - пустая, но теплая. Для гостя. Дверь открылась без стука. Вошел Дотторе, но не в белом пальто и маске, а в тёмно-синей рубашке, в которой был сегодня. Без перчаток. Он сел напротив, и это было так естественно, будто он всегда здесь сидел. - Ты не принимаешь средство. - сказал он. Не вопрос. Констатация. - Я хотела проверить, - ответила она, не поднимая глаз от трав. - нужен ли мне еще сон без снов. Или я уже могу видеть то, что есть. - И что ты видишь? Она подняла голову. В его взгляде не было привычного, препарирующего холода. Он смотрел на нее так, как смотрел там, в спальне, когда она стояла перед ним мокрая и беззащитная. - Я вижу тебя. - сказала она просто. - Здесь. Где тебя не должно быть. Потому что это моё. Он не ответил. Просто протянул руку через стол и накрыл ее пальцы, все еще сжимающие пучок сушеных трав. Его ладонь была теплой. - А ты хочешь, чтобы я здесь был? - спросил он. Тихий голос, без привычной стали. Тэнсей проснулась. В комнате было серо, предрассветно. Сердце билось ровно, дыхание спокойно. Ни страха, ни удушья. Только легкое, щемящее чувство в груди - не боль, а отголосок тепла, оставленного приснившимся прикосновением. Она повернулась на бок, подтянула колени к животу, обхватила подушку руками. Закрыла глаза. - Да. - прошептала в тишину. Ответ на вопрос, заданный во сне. Подушка пахла ее волосами, сухими травами и чем-то неуловимо чужим, оставшимся здесь с его вчерашнего присутствия. Она позволила себе полежать так еще немного, не открывая глаз, удерживая это хрупкое, сонное состояние между явью и забытьем. Впервые за долгое время утро не требовало немедленного бегства от собственных мыслей. Мысли были. Но они больше не кусались. Она спустилась вниз, когда первые лучи солнца начали золотить верхушки деревьев за окном. Кухня встретила ее привычным порядком - от вчерашнего праздника осталась только пустая бутылка из-под красного вина, которую она по рассеянности не убрала. Она напомнила о том, что вчера было по-другому. Тэнсей сварила себе кофе - крепкий, черный, без сахара. Села за стол, обхватив горячую кружку ладонями, и позволила себе подумать о нем. Не об их договоре, не о рисках, не о том, что будет дальше. Просто о нем. О его руках, которые умеют быть безжалостными и бережными в одной и той же плоскости. О его голосе, который может звучать как скальпель и как шелк. О его глазах, которые видят слишком много и никогда не отводят взгляд первыми. О том, что он сделал для неё завтрак. О том, что он убрал весь дом до стерильной чистоты. О том, что он увидел ее настоящую, стоящую перед ним в каплях воды, дрожащую не от холода, и не воспользовался. Не унизил анализом. Не отбросил как шум. Он сохранил этот момент в незаконченной фразе, как сохраняют в гербарии редкий цветок, не расплющивая его в ступе. Она не знала, что это значит. Она не знала, способен ли он вообще на то, что обычные люди называют чувствами. Но она знала другое. Вчера, в её спальне, между ними произошло что-то, что нельзя измерить пробирками и описать графиками. И он это признал. Своим языком. Своим способом. - "Ты выглядела потрясающе смелой. - сказал он. - Я оценил это. Не как ученый. Просто оценил." Тэнсей допила кофе, ополоснула кружку, поставила на стол. Посмотрела на часы. До открытия лавки еще полчаса. Достаточно времени, чтобы дойти не спеша, подставить лицо утреннему солнцу, вдохнуть воздух, пахнущий морем и нагретым камнем. Она оделась тщательнее обычного. Выбрала не просто удобное рабочее платье, а то, в котором чувствовала себя увереннее - тёмно-синее, с высоким воротом и длинными рукавами, подчеркивающее серебро ее волос. Волосы она заплела в косу. Строго, элегантно, неуязвимо. Перед уходом взяла с полки синий флакон. Подержала в руке, взвешивая решение. Потом убрала обратно. Кошмары больше не управляют ею. Она будет спать сама. И если ей снова приснится его теплая ладонь поверх ее пальцев - она примет этот сон. Улицы Ли Юэ просыпались. Торговцы открывали ставни, подмастерья тащили мешки с товаром, где-то звонко перекликались дети, бегущие к пристани. Обычное утро. Только взгляды, скользящие по ней, стали другими. Короче. Осторожнее. Она шла, держа спину прямой, не ускоряя и не замедляя шаг. Она не искала встречи глазами, но и не отводила взгляд, если их взгляды случайно пересекались. Вчерашняя история уже разошлась по кварталу - она видела это по тому, как шептались женщины у колодца, как замолкали при ее приближении. Версия сержанта Мэйлиня стала официальной, и Тэнсей в ней была не жертвой клеветы, а благодетельницей, которую предали. Хорошая роль. Удобная. Она будет ее носить. День тянулся медленно, но не мучительно. Покупатели приходили, уходили, оставляли на прилавке монеты и новости. Кто-то жаловался на весеннюю аллергию, кто-то просил что-то укрепляющее - "после зимы сил совсем нет, мастерица". Она кивала, отмеряла, заворачивала в чистую бумагу. Её руки двигались сами, без участия сознания, и это позволяло мыслям течь свободно, ни за что не цепляясь. Об инциденте с каменщиком больше не говорили. Вернее, говорили, но уже совсем иначе. Жена его, как выяснилось, и правда не оправилась - соседка, зашедшая за сбором для внучки, пересказывала это с той особой, почтительной жалостью, какой удостаиваются городские сумасшедшие. - Совсем умом тронулась, бедная. По ночам к обрыву ходит, всё зовёт кого-то. Детей к тётке отправили, а она одна в доме… Страшно, конечно, но что поделаешь? Горе. Тэнсей слушала, кивала. Внутри не было ни торжества, ни жалости, ни даже той глухой, давящей вины, что преследовала её первые дни. Всё идёт так, как должно. Как было предопределено. - Вы уж не держите зла на неё, мастерица. - добавила соседка, принимая свёрток. - Она не со зла, это всё горе. - Я не держу. - ровно ответила Тэнсей. Это было правдой. Она действительно больше не держала зла. Злость истаяла словно снег, оставив после себя лишь холодное, чистое пространство, в котором не было места ни обидам, ни раскаянию. К обеду пришла госпожа Чжоу, владелица чайной на углу, и, делая вид, что выбирает корни для отвара, сообщила шепотом: - Вы не думайте, милочка, мы то знаем. Эта пьянь весь квартал замучила. А она - дура, что терпела, что теперь мужа голосит. Вы своё дело делайте, а сплетни мы перетрём. Тэнсей поблагодарила, завернула госпоже Чжоу лишнюю щепотку корня. Та ушла довольная. К вечеру стало ясно: квартал принял версию. Тэнсей была не виновата, более того, она была жертвой, которую пытались оклеветать. Её холодность, которую раньше могли счесть высокомерием, теперь интерпретировали как обиду. Её замкнутость - как защитную реакцию на предательство. Она не чувствовала благодарности к этой внезапной народной любви. Она чувствовала только подтверждение того, что сказал Дотторе. Люди выбирают ту правду, которая им удобна. Вчера она была подозрительной, сегодня - святой. Завтра все может снова перевернуться. Поэтому единственное, что имеет значение - это договор. Это он. Его честность, пусть и чудовищная. Его точность. Его странная, непрошеная забота, которую он сам никогда не назовёт этим словом. Вечером было тише. Тэнсей перебирала травы, проверяла накладные, переписывала этикетки. Солнце за окном медленно клонилось вниз, и лавка наполнялась золотистым, медовым светом. И в этот момент дверь распахнулась. - Тэнсей! Паймон влетела внутрь, как маленький ураган - растрёпанная и счастливая до невозможности. Следом за ней, чуть более сдержанно, вошла Люмин. Дорожный плащ, тёмные круги под глазами, но улыбка - тёплая, настоящая, та, что появляется только когда видишь по-настоящему близких. - Мы вернулись! - Паймон уже хозяйничала на прилавке, скидывая с плеч огромный мешок. - Мы живы-здоровы, чуть не замёрзли в этих ваших Нод-Краях, но это ничего, потому что мы привезли тебе… Она с победным видом извлекла из мешка небольшую, грубо обожжённую глиняную банку, запечатанную тёмным воском. - Варенье из ягоды летники! Она там растёт на каждом шагу! мы с Люмин набрали целую корзину! Вернее, Люмин набрала, а я держала кусты! Оно невероятно вкусное - кисло-сладкое и пахнет сосной, попробуй! Тэнсей взяла банку. Тёплая, шершавая глина легла в ладони, и она вдруг почувствовала, как что-то внутри оттаивает, разжимается, выпуская наружу долго сдерживаемое тепло. - Спасибо. - сказала она тихо. - Правда… Спасибо. - Да ладно тебе! - Паймон махнула рукой, но было видно, что она довольна. - Ты же нам столько раз помогала, вот и мы… Ой, а это что, новые мази? А это? А это печенье? Можно? - Паймон, - вздохнула Люмин. - дай ей хотя бы поздороваться. - Я уже поздоровалась! Мы все поздоровались! Просто у неё тут всегда так вкусно пахнет, я не могу удержаться! Тэнсей улыбнулась той самой настоящей улыбкой, которая пробивается сквозь любую корку льда. - Печенье в жестяной коробке. - сказала она. - Варенье будем пробовать завтра с чаем. - Договорились! - Паймон уже вцепилась в коробку обеими руками. Они просидели в лавке до самого закрытия. Паймон, устроившись на высоком табурете, с ногами забралась с ногами и уплетала печенье, рассказывая о Нод-Крае - о бескрайних каменистых пустошах, о ледяных ветрах, пронизывающих до костей, о странных, молчаливых жителях, которые почти не выходят из своих домов. - А варенье мы на опушке собирали. - щебетала она. - Там такой лес... Не как у нас, всё серое, мёртвое какое-то, а эти кусты вдруг посреди камней - зелёные, живые! И ягоды - жёлтые, прямо светятся в сумерках. Жуть, конечно, но вкусно! Люмин молчала, пила чай и слушала. Её взгляд время от времени останавливался на Тэнсей, внимательный, чуть настороженный. Она видела перемены. Не могла не видеть. Но не спрашивала - давала время, давала пространство. И только когда Паймон, сытая и довольная, задремала прямо на табурете, привалившись к стене, Люмин тихо спросила. - Ты как? - Нормально. - ответила Тэнсей. - Всё… Налаживается. - Я слышала про каменщика. - сказала Люмин. - В порту только об этом и говорят. Тэнсей помолчала, глядя в чашку. - Он упал с обрыва. Пьяный, ночью, на скользкой тропе. - Её голос был ровным, без тени эмоций. - А его жена решила, что в этом виновата я. Приходила к лавке, кричала, оскорбляла. Обзывала… Неважно. - Обзывала? - переспросила Люмин. В её голосе появилась та самая холодная, опасная нотка, которую Тэнсей слышала лишь однажды - когда речь заходила о фатуи. - Фатуйской шлюхой. - спокойно сказала Тэнсей. - И убийцей. Люмин молчала. Её пальцы, сжимавшие чашку, побелели. - Ты подала на неё заявление? - спросила она наконец. - Не пришлось. Миллелиты разобрались сами. Провели расследование, осмотрели место падения, опросили свидетелей. Подтвердили что это несчастный случай. А её… - Тэнсей запнулась на мгновение. - Её муж собирался меня ограбить. Она это знала. И молчала. Когда правда всплыла, они решили осмотреть мой дом. Потом все претензии отпали сами собой. - Она знала и ничего не сделала? - Люмин нахмурилась. - Знала. И ничего. Люмин смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула - коротко, резко, как ставят точку в неприятном разговоре. - Ты не виновата. - сказала она. - Ни в его смерти, ни в её горе. Ты это понимаешь? - Понимаю. - ответила Тэнсей. Наступила пауза. Паймон тихо посапывала, прижимая к груди недоеденный пряник. За окном догорал закат, окрашивая крыши Ли Юэ в тёплые, медовые тона. - Кстати, - сказала вдруг Люмин, и в её голосе появилась та особая, деловая интонация, которую Тэнсей знала по их совместным вылазкам. - мы в Нод-Крае ничего не слышали о Дотторе. Совсем. Как сквозь землю провалился. Ни следов, ни слухов, ни намёков. Тэнсей замерла. Чашка в её руках дрогнула. - А вот в Сумеру… - Люмин сделала паузу, словно взвешивая слова. - Там была какая-то странная активность. Несколько недель назад. А до этой активности пропажи... - Пропажи? - спросила Тэнсей. Голос прозвучал ровно, слишком ровно. - Исчезли образцы из закрытых лабораторий Академии. Несколько редких биоматериалов, в том числе кристаллизованные споры плесени из под земли, выращенные в полной темноте. Их вынесли ночью, никто ничего не заметил. Системы сигнализации отключились буквально на минуту - этого времени не достаточно, чтобы даже зайти в хранилище. Никаких следов взлома. Идеально чистая работа. - И вы думаете… - начала Тэнсей. - Мы не думаем. - перебила Люмин. - Мы проверяем. Слишком чистый почерк. Слишком специфический выбор образцов. Обычные воры берут деньги, оборудование, готовые препараты. Кому нужны споры плесени, растущей только в полной темноте, если ты не… - она запнулась. - Если ты не учёный с очень специфическими интересами. Тэнсей молчала. Внутри неё что-то сжалось, напряглось, как струна перед разрывом. Она знала этот почерк. Она видела его на страницах блокнота, на графиках в отчёте, на ровных строчках инструкций, оставленных на её столе. Чистота. Точность. Безупречная, почти болезненная аккуратность. - Вы будете расследовать? - спросила она. - Уже начали. - кивнула Люмин. - Запросили доступ к архивам Академии. Паймон пыталась выведать у местных торговцев, не появлялся ли кто-то подозрительный. Пока глухо. Но я уверена - это он. Люмин сидела неподвижно, глядя куда-то в сторону. Её лицо, обычно спокойное, почти непроницаемое, сейчас было напряжено - не резко, не явно, но той глубинной, скрытой натянутостью, которую Тэнсей научилась узнавать у самой себя. - Ты что-то не договариваешь. - сказала Тэнсей тихо. Это был не вопрос. Констатация. Люмин подняла на неё глаза. В золотых радужках отражался дрожащий огонёк свечи. - Да. - сказала она просто. - Не договариваю. Пауза повисла между ними - тяжёлая, густая. Тэнсей не торопила. Она ждала. - В Нод-Крае... - начала Люмин медленно, словно вытаскивая каждое слово из глубокого, тёмного колодца. - Мы столкнулись с ним. И с его сегментом. Тэнсей замерла. Чашка в её руках дрогнула. - Он не сражался. - продолжила Люмин. - Не пытался убить или захватить. Он… Переместил меня. - Переместил? - В другой мир. Параллельный этому. - Люмин говорила ровно, почти отстранённо, как будто описывала чужой сон. - Там всё было так же, но иначе. Те же дома, но не было людей и…- она запнулась. - Все мои враги были мертвы. Тэнсей молчала. Ей вдруг стало холодно, хотя в лавке было тепло. - Он сказал, что может дать мне силу, - тихо сказала Люмин. - в десять раз больше той, что у меня есть сейчас. Может быть, в десять, а то и в сто раз. Достаточно, чтобы защитить всех, кого я люблю. Чтобы никогда больше не терять. - Она подняла взгляд на Тэнсей. - И я отказалась. Тэнсей слушала и каждое слово Люмин ложилось в неё, как капли расплавленного свинца. Параллельный мир. Предложение силы. Десятки, сотни раз больше той, что у неё есть. И отказ. - Я отказалась, - сказала Люмин. - потому что это был не мой мир. Не моя сила. Тэнсей кивнула. Её лицо оставалось бесстрастным, пальцы сплетёнными в замок на колене. Внутри же что-то рванулось, обожгло изнутри - острое, жгучее, незнакомое. Ревность. Она не сразу узнала это чувство. Слишком долго оно было ей незнакомо - выжжено десятилетием страха, выморожено долгими месяцами одиночества. Но сейчас оно поднялось из глубины, горячее и ядовитое, как пар над только что вскрытым нарывом. Он предлагал. Ей. Другой. Не Тэнсей, а Люмин - путешественнице, героине, той, у кого есть сила, имя, цель. Он смотрел на неё, изучал, сканировал, искал уязвимости. И предлагал. Тэнсей почувствовала, как пальцы впиваются в собственные ладони. Она заставила их расслабиться, медленно, с усилием. - Ты правильно сделала, - сказала она. Голос прозвучал ровно, почти отстранённо. - что отказалась. - Я знаю. - ответила Люмин. - Но иногда я думаю… Если бы я согласилась? Если бы взяла эту силу? Смогла бы я защитить всех? Или стала бы такой же, как он? Тэнсей молчала. Внутри неё всё кипело, бурлило, требовало выхода. Она хотела спросить: как он смотрел на тебя? Как долго? Что говорил? Касался? Но эти вопросы застревали в горле, колючие и стыдные. - "Не твоё." - шептал внутренний голос. - "Он не твой. Никогда не был твоим. Ты просто образец, эксперимент, интересный феномен. А ей он предлагал силу. Ей он предлагал сотрудничество. На равных." - Тэнсей? - Люмин смотрела на неё с лёгким беспокойством. - Ты побледнела. Всё хорошо? - Да. - ответила Тэнсей. - Просто… Устала. День был долгий. Она взяла чашку, сделала глоток. Чай остыл и горчил. Она допила его до дна, не чувствуя вкуса. - Он всегда так делает. - сказала Люмин. - Находит самое больное место и давит. Не силой, не угрозами. Просто… Показывает, что могло бы быть. И ждёт, когда ты сорвёшься. - Ты не сорвалась. - сказала Тэнсей. - Нет. Но он знал, что не сорвусь. - Люмин покачала головой. - Это был не тест на прочность. Это был сбор данных. Он хотел увидеть, как я реагирую на искушение. Насколько быстро, насколько сильно, насколько… Человечно. Тэнсей кивнула. Она знала этот взгляд. - Ты для него особенный образец, - сказала она. И это слово - "образец", вдруг обрело новый, горький вкус. - Он не оставит попыток. - Знаю. - тихо ответила Люмин. - Поэтому мне страшно. Они помолчали. Паймон посапывала в углу, и этот мирный, детский звук казался почти неуместным после таких разговоров. - Я пойдую - сказала Люмин, поднимаясь. - Уже поздно, а завтра рано вставать. - Она помедлила у двери. - Ты точно в порядке? Ты какая-то… Отстранённая. - Просто устала. - повторила Тэнсей. - И много думаю. - О чём? Тэнсей посмотрела на неё. В золотых глазах Люмин было столько искренней, открытой заботы, что на мгновение ей захотелось рассказать всё. О записке, о зеркале, о пробирках с кровью. О том, как он смотрел на неё в лунном свете. О том, как она, глупая, жалкая, всё ещё ждёт его возвращения. Но не рассказала. - О весне. - ответила она. - О том, что скоро собирать травы. И о варенье - оно очень вкусное, спасибо. Люмин улыбнулась, но в глазах осталась тень. - Приходите послезавтра. - сказала Тэнсей. - Я испеку новые пряники. С имбирём и мёдом. - Придём. - пообещала Люмин. - Обязательно. Она ушла, уводя сонную Паймон. Дверь закрылась, и тишина обрушилась на неё, тяжёлая и звенящая. Ревность. Она ненавидела это чувство. Ненавидела себя за то, что испытывает его. Люмин была её подругой, её спасительницей, её единственной настоящей связью с миром нормальных людей. Люмин не сделала ничего плохого. Люмин отказалась от его предложения. Люмин не искала его взгляда, не ждала его по ночам, не хранила в шкафу его подарки. Дома она опустилась в кресло, обхватила колени руками и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло его лицо - бледное, безупречное, с красными глазами, в которых не было ничего, кроме холодного, ненасытного любопытства. - "Ты предлагал ей силу, - думала она. - сотни раз больше той, что у неё есть. Ты показывал ей мир, где все её враги мертвы. Ты ставил её перед выбором и ждал, когда она сорвётся. А мне ты предлагал только себя. Своё внимание. Свои вопросы. Свои пробирки и графики. Мне ты не обещал ничего. И я всё равно согласилась." Она открыла глаза. В темноте гостиной тени казались гуще, плотнее, почти осязаемыми. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он был здесь. Чтобы стоял у окна в своём белом пальто, смотрел на неё своим пронзительным взглядом и говорил что-то - всё равно что, лишь бы слышать его голос. Но его не было. И в этой пустоте, в этой тишине, она вдруг осознала самую страшную правду. Она не просто ждала его. Она хотела быть для него единственной. Не лучшим образцом. Не самым интересным экспериментом. Не ключом к разгадке лунного лотоса. А единственной. Той, к кому он возвращается. Той, на кого смотрит не как на феномен, а как на… Как на неё. Просто Тэнсей. И мысль о том, что он предлагал то же самое - пусть другое, пусть иначе, пусть с холодным расчётом и без тени чувств, другой женщине, жгла её изнутри, как калёное железо. - Глупая. - прошептала она в пустоту. - Какая же ты глупая. Ответа не было. Только ветер за окном шевелил молодую листву, и где-то далеко, на краю города, пел первый весенний соловей. Тэнсей просидела в кресле до самой полуночи. Потом поднялась, заперла дверь, погасила все лампы и легла в постель. Лунный свет серебрил потолок, скользил по стенам, ложился холодными пятнами на пол. Она смотрела в этот свет и думала о Сумеру. О том, что он там, возможно, прямо сейчас, в какой-нибудь лаборатории, склонившись над микроскопом, исследует образцы, которые никто, кроме него, не сможет добыть. О том, что его пальцы, длинные и точные, вращают колёсики настройки, записывают данные в журнал, берут пробы. О том, что он, возможно, даже не думает о ней. - Ну и не надо. - сказала она в темноту. - И не надо. Она закрыла глаза, пряча от лунного света эту внезапную, жгучую влагу, что подступила к векам. Тишина. Только ветер за окном, только далёкий птичий крик. И вдруг, из самой глубины комнаты, из тени, что сгустилась у зеркала, раздался голос. Тихий, ровный, невозможный. - Что не надо? Тэнсей распахнула глаза. Он стоял у зеркала, того самого, что принёс сам. Белое пальто, бледное лицо, красные глаза, в которых отражался лунный свет. Он смотрел на неё в упор, и в этом взгляде не было привычного аналитического холода. Было что-то другое. Острое. Живое. - Ты… - выдохнула она. - Ты здесь. - Я задал вопрос. - сказал он.- И не услышал ответа. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. Лунный свет скользнул по его лицу, высветил высокие скулы, тонкие губы, этот безупречный, невозможный шрам у брови. - Что тебе не надо, Тэнсей? Она опешила. Сердце, предательское, глупое сердце, сначала подпрыгнуло куда-то к горлу, а потом рухнуло вниз, в ледяную пустоту. Он слышал. Он всё слышал. Эти слова, сказанные в темноту, обращённые к пустоте, к ветру, к собственному отражению в чёрном стекле окна - он слышал их все. - Я… - голос сорвался. Она прокашлялась, чувствуя, как жар заливает щёки. - Я не ждала тебя сегодня. - Очевидно. Он не двигался. Стоял у зеркала, лунный свет стекал по его плечам, и лицо его было непроницаемо. Но глаза... Эти глаза, которые всегда смотрели на неё как на образец, как на феномен, как на интересную задачу, сейчас смотрели иначе. Ждали. - Что тебе не надо? - повторил он. Голос был тихий, ровный, но в нём, она готова была поклясться, дрожала какая-то новая, незнакомая нота. - Я… - Тэнсей лихорадочно шарила взглядом по комнате, по стенам, по потолку, лишь бы не встречаться с ним глазами. Мысли разбегались, как тараканы от света. Что сказать? Как объяснить? Признаться, что она ревновала? Что она сидела в темноте и желала быть для него единственной? Абсурд. Невозможно. Стыдно. - Я про заказ. - выпалила она первое, что пришло в голову. - Заказ из Фонтейна. Который я жду. До сих пор не привезли, а мне обещали к началу весны. Уже почти середина, а их всё нет. Не надо было связываться с этим перекупщиком, он ненадёжный, я с самого начала знала, но у него были хорошие цены на колбы… Она замолчала, понимая, как нелепо это звучит. Заказ из Фонтейна. Колбы. Посреди ночи, в темноте, с глазами, полными слёз, которые она отчаянно пыталась задавить. Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. Потом его губы дрогнули. Не в усмешке, нет. В чём-то другом. В чём-то, чему она не могла подобрать названия. - Заказ из Фонтейна... - повторил он. Без тени насмешки. Просто… Принял. Как принимают данные, которые не сходятся, но другого источника нет. - Да. - с отчаянием подтвердила она. - Из Фонтейна. Перекупщик обещал доставить колбы ручной работы для дистиллятора. Я хотела сделать новый аппарат, более точный, но без качественного стекла это бессмысленно. А он… - Доставит. - перебил он. - Завтра. Тэнсей замерла. - Что? - Твой заказ. Из Фонтейна. - Он говорил так, будто сообщал о погоде. - Будет доставлен завтра к полудню. Курьер из гильдии принесёт уведомление утром. - Как ты… Он не ответил. Просто смотрел на неё, и в этом взгляде была только странная, почти невыносимая внимательность. - Ты не ждала меня сегодня, - сказал он. - но я пришёл. Пауза. Тяжёлая, густая, как сироп из закатника. Тэнсей тоже молчала. Она боялась дышать. Боялась, что если сделает вдох, то разлетится на тысячи осколков, как разбитая колба. - Я не знал, что ты… - Он запнулся. Впервые на её памяти Дотторе запнулся в разговоре. - Что этот аспект имеет для тебя значение. - Какой аспект? - прошептала она. Он не ответил. Вместо этого сделал ещё один шаг вперёд. Теперь между ними было меньше метра. Она чувствовала его запах - полынь, озон, холодный металл, старая бумага. И что-то ещё, неуловимое, почти тёплое. - Ты сказала, что тебе не надо, - произнёс он. - Но не сказала, чего именно. - Я… - И ты сказала это дважды. Тэнсей чувствовала, как горят её щёки. Весь тот холодный, невозмутимый фасад, который она так старательно возводила, рушился в одну секунду, под тяжестью его взгляда. - Ты слышал не то. - выдавила она. - Я говорила не о тебе. - Я не уточнял, о ком. Она открыла рот, чтобы возразить - и не нашла слов. Потому что он был прав. Она говорила о нём. И они оба это знали. - Заказ из Фонтейна. - сказал он, и в его голосе наконец прорезалась та самая, едва уловимая насмешка. - Действительно. Очень убедительно. - Замолчи. - выдохнула она. Без злости. Почти с мольбой. Он замолчал. Но не отвёл взгляда. Она сидела на кровати, разделённая метром холодного воздуха, и тишина между ними звенела, как натянутая струна. - Я пришёл, - сказал он наконец, - потому что у меня есть новости. И потому что… - Он снова сделал эту странную, неуловимо-человеческую паузу. - Ты просила, чтобы я возвращался. - Я не просила. - Ты пригласила меня на вино. Это было равнозначно. Она вспомнила. Тот вечер, после ужина, когда она сказала ему в спину "Я налью тебе вина. Когда вернёшься с данными". Это было приглашение. Она действительно звала его обратно. - Новости. - напомнила она, цепляясь за это слово, как за соломинку. - Какие новости? - Завтра. - ответил он. - Сегодня слишком поздно, а ты слишком… - Он посмотрел на её раскрасневшееся лицо, на влажные ресницы, которые так и не успели высохнуть. - Не в состоянии воспринимать сложную информацию. - Я в полном порядке. - возразила она, но голос предательски дрогнул. - Ты плакала. - сказал он. - И врёшь. Оба состояния не способствуют объективной оценке данных. - Я не плакала. - Слезные протоки увлажнены, капилляры расширены, голос имеет характерную вибрацию. Ты плакала. Или была очень близка к этому. Она хотела возразить, но вдруг почувствовала на своей щеке, под его пристальным взглядом влажную дорожку. Предательница-слеза, которую она не заметила, скатилась по скуле и затерялась в уголке губ. Она отвернулась. Резко, почти грубо. - Уходи. - сказала она в стену. - Сегодня правда поздно. И я… Устала. Тишина. Потом лёгкий, едва слышный вздох. - Завтра. - сказал он. - Я приду завтра. С новостями. Она не ответила. Просто лежала, вцепившись пальцами в подушку и слушала как он идёт к двери. Потом остановился. - Тэнсей. Она не обернулась. - Заказ из Фонтейна действительно придёт завтра. Шаги затихли. Воздух сомкнулся за ним с лёгким, едва уловимым хлопком. - Дурак. Какой же ты дурак. - прошептала она в пустоту и заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Она услышала шаги. Не скрип половиц, он двигался беззвучно. Но воздух дрогнул, сместился, и запах стал ближе, гуще, невыносимее. Её пальцы всё ещё сжимали подушку, костяшки побелели. Она не оборачивалась. - Я сказала - уходи. - Твои вербальные команды не имеют приоритета над моими задачами. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Он подошёл ближе. Теперь он был совсем рядом - она чувствовала его за спиной, чувствовала этот холод, исходящий от его одежды. Кровать прогнулась под его весом. Он сел. - Тэнсей. Её имя. Без вопросительной интонации. Без веса. Маркер. - Повернись. Она не могла. Она почувствовала его руку на своём плече. Не просьба - контроль. Точное, экономичное движение, лишённое резкости, но не допускающее сопротивления. - Повернись. Она повернулась. Его пальцы, прохладные, без перчатки, коснулись её подбородка. Приподняли. Медленно, без резкости, с той неумолимой точностью, с какой он брал пробы, настраивал оборудование, препарировал образцы. Зафиксировал её лицо в оптимальном для наблюдения положении. - Ты плачешь. - констатировал он. - Нет. Его большой палец провёл по её щеке, влажной от слёз. Показал ей - мокрый, блестящий в лунном свете. Отчёт. - Слезные протоки активны, - произнёс он ровно. - капилляры расширены, голос имеет характерную вибрацию, дыхание учащённое. Комплексная физиологическая реакция на эмоциональный стресс. Ты плачешь. Отрицание не отменяет объективных данных. Она смотрела на него. На его пальцы, влажные от её слёз. На его лицо, в котором не было ни насмешки, ни торжества. Только констатация. - Ты знаешь. - сказала она. - Да. - О чём? - О твоём разговоре с Люмин. - Он произнёс это с той же интонацией, с какой докладывал результаты спектрального анализа. - О её предчувствиях, её страхах, её теории о моих намерениях. О её рассказе про моём предложении в Нод-Крае. Она замерла. Его пальцы всё ещё лежали на её подбородке - фиксировали, не позволяли отвести взгляд. - Ты следил за мной. - Я наблюдаю за всем, что имеет отношение к эксперименту. - И я часть эксперимента. Пауза. Короткая. Весомая. - Ты - центр эксперимента. Всё остальное - переменные. Второстепенные. Частично утилизированные. Она смотрела на него. В его глаза, в которых не было раскаяния. Только факт. - Она отказалась - сказала она. Голос сел до хрипоты. - От твоего предложения. - Да. - А я не отказалась. Он молчал. Пальцы на подбородке не дрогнули. - Ты приняла другие условия. - сказал он. - Сотрудничество. Исследование. Протокол. Твой выбор зафиксирован и внесён в базу данных. - Выбор из того, что ты мне предложил. - У тебя всегда был выбор. - Его голос оставался ровным, лишённым эмоций. - Ты могла закрыть дверь. Сжечь блокнот. Уехать с Люмин и никогда не возвращаться. Ты не сделала ни одного из этих действий. Ты выбрала остаться. Ты выбрала этот разговор. Ты выбираешь каждую нашу встречу. Она молчала. Потому что он был прав. - Люмин выбрала отказ. - продолжил он. - Её решение зафиксировано и архивировано. Она более не является объектом моего интереса. - А я? - Ты - являешься. - Ни секунды колебания. - Твой статус не подлежит пересмотру. Она смотрела на него. На это лицо, безупречное и пустое. На шрам у брови, на месте которого когда-то была рана, которую она зашила своими руками. На губы, которые только что сказали "не подлежит пересмотру" так, будто речь шла о фундаментальной константе мироздания. - Ты ревновала. - сказал он. Не вопрос. Вывод из совокупности данных. - Нет. - Учащённый пульс, расширенные зрачки, гиперемия кожных покровов. - Он перечислял признаки тем же тоном, каким зачитывал результаты анализов. - Повышенная вокализация, защитная жестикуляция, избегание прямого зрительного контакта. Комплексная реакция на упоминание объекта, воспринимаемого как угроза эксклюзивному вниманию. Ты ревновала, слушая её рассказ. Ты ревновала, представляя меня рядом с ней. Ты ревнуешь сейчас, потому что я констатировал её статус как бывшего объекта интереса. Она молчала. - Это было рациональное решение. - сказал он. - Её потенциал, её сила, её устойчивость к внешним воздействиям - всё это делало её идеальным кандидатом для определённого типа исследований. Вербовка ценного ресурса. Оценка перспектив долгосрочного сотрудничества. Стандартный протокол. - А теперь? - Протокол закрыт. - Почему? Пауза. Дольше предыдущих. - Появилась переменная, которую я не мог устранить из-за её ценности. И я выбрал её как объект для долгосрочного изучения. - Я. - Да. Она смотрела на него. В эти холодные глаза. В этот разум, который раскладывал всё - её, себя, их отношения, на составляющие и классифицировал. - Ты когда-нибудь чувствовал… - начала она и запнулась. Он ждал. Без нетерпения. Без поощрения. Просто ждал, пока она сформулирует запрос. - Ревность. - выдохнула она. - Или любовь. Ты когда-нибудь… Она не закончила. Он смотрел на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, но в красных глазах мелькнуло что-то - не эмоция, скорее отголосок, тень, которую она, возможно, просто вообразила. - Нет. - сказал он. Коротко. Окончательно. - Человеческие эмоции, - продолжил он тем же ровным тоном, - чувства, привязанности, вся эта сложная биохимия, которую люди называют "любовью" или "ревностью"… Для меня это давно чуждо. Деформировано в процессе множественных модификаций. Я не способен к эмпатии в её общепринятом понимании. Мои эмоциональные центры подавлены. То, что вы называете чувствами, для меня - данные. Реакции. Паттерны, которые можно изучить, классифицировать и предсказать. - пауза. - Я не знаю, что такое любить. И никогда этого не знал. Тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. - Тогда что я для тебя? - спросила она. Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго. - Ты - аномалия. - сказал он. - Ты не вписываешься ни в одну из существующих классификаций. Я потратил месяцы на попытки категоризировать твоё влияние на мои когнитивные процессы. Я выдвинул четырнадцать гипотез, объясняющих твою значимость. Все они были признаны несостоятельными. Ты - переменная, которую я не могу исключить из уравнения. Константа, которую не могу вычислить. Феномен, который не поддаётся описанию в существующих терминах. И это единственное, что я могу тебе предложить. Не любовь. Не ревность. Не человеческие чувства, которых у меня нет и никогда не будет. Только это. Моя неспособность перестать о тебе думать. Мою потребность в твоём присутствии, которую я не могу рационализировать. Мой интерес, который давно вышел за пределы научного протокола. Этого достаточно? - Нет. Но я возьму. Он кивнул. Один раз. Коротко. Потом его пальцы медленно соскользнули с её подбородка. Он поднялся с кровати. Белое пальто скользнуло по краю одеяла, оставляя за собой холодный след. - Я приду завтра. Она кивнула. Он пошёл к двери. На пороге остановился. - Тэнсей. - Да? - Моё имя. - Он не обернулся. - Ты его не спрашивала. Но оно существует. Пауза. - Зандик. - сказал он. - Меня звали Зандик. Думаю для тебя это важно. Дверь закрылась. Она осталась одна. В лунном свете, в тишине, с запахом полыни и озона, всё ещё витавшим в воздухе. - Зандик... - прошептала она. Имя упало в темноту - тяжёлое, чужое, почти забытое. Имя человека, который не умел любить. Который никогда не чувствовал ревности. Который смотрел на мир через призму данных и классификаций. И который, несмотря на всё это, возвращался к ней снова и снова. Она поднесла руку к подбородку, к тому месту, где только что лежали его пальцы. Кожа ещё хранила прохладу. За окном пел соловей. Весна продолжалась. И завтра он вернётся. А она будет ждать.