Ночной жар и забота

Где-то посреди ночи — может, в три, а может, в четыре — Полина резко проснулась. Сначала просто ощущение, что ей невыносимо жарко. Одеяло, такое уютное час назад, теперь казалось тяжёлым и липким. Пот стекал по спине, по шее, по вискам — горячий, солёный. Футболка прилипла к телу, волосы слиплись на затылке. Голова гудела ещё сильнее, чем днём, в горле першило, а каждый вдох отдавался болью в груди. Она попыталась пошевелиться — тихо, чтобы не разбудить Диму, — но получилось только слабое движение плечами. Одеяло сползло, и тут же холодный воздух коснулся влажной кожи, отчего по телу пробежала дрожь. Полина тихо застонала — не от боли даже, а от досады на собственную слабость. Дима проснулся мгновенно. Он не вскочил, не дёрнулся — просто открыл глаза и сразу понял: она не спит. Его рука, лежавшая на её талии, почувствовала, как напряглось её тело, как мелко задрожали плечи. Он приподнялся на локте, второй рукой осторожно повернул её к себе. — Полин? — голос сонный, но уже тревожный. Она не ответила сразу. Только смотрела на него в полумраке большими, блестящими от слёз и жара глазами. Потом прошептала, почти беззвучно: — Мне… очень плохо. Жарко… и пот… всё мокрое… Дима сразу сел. Откинул одеяло с неё полностью — не до конца, только чтобы дать телу дышать. Прикоснулся ладонью к её лбу, потом к щеке, к шее — кожа была горячей и влажной, как после душа. — Чёрт… — тихо выругался он. — Температура опять подскочила. Он встал с кровати, быстро подошёл к шкафу, достал свою самую большую футболку — чёрную, с каким-то старым логотипом группы, которую она любила. Потом вернулся, присел на край матраса. — Давай переоденемся. Тебе нельзя так лежать в мокром. Полина слабо кивнула. Села — медленно, опираясь на его руку. Дима помог ей стянуть влажную футболку через голову (она даже не сопротивлялась, только устало подняла руки). Потом аккуратно надел на неё свою — огромную, почти до колен. Рукава свисали ниже локтей, воротник сползал с одного плеча. — Лучше? — спросил он, глядя ей в глаза. — Чуть-чуть… — прошептала она. — Но всё равно… кружится… Дима не стал спрашивать дважды. Подхватил её на руки — так же легко, как днём из класса, — и отнёс в ванную. Там включил только ночник, чтобы свет не бил в глаза. Поставил её на коврик, придерживая за талию. — Умоешься холодной водой? Лицо, шею… поможет. Она кивнула. Он открыл кран, подставил её ладони под струю. Полина плеснула водой на лицо, на шею, на запястья — несколько раз, жадно, как будто пыталась смыть жар. Капли стекали по её подбородку, по ключицам, впитывались в огромную футболку. Когда она закончила, Дима взял полотенце, мягко вытер ей лицо и шею. Потом просто обнял — крепко, но осторожно, прижимая её мокрые волосы к своей груди. — Всё, маленькая. Сейчас ляжем по-новому. Я тебя не отпущу. Он снова взял её на руки, вернулся в комнату. Сменил простыню на кровати — быстро, почти профессионально (мама всегда учила его, что при болезни главное — сухо и чисто). Уложил Полину на свежую постель, укрыл только лёгким пледом — не тем тяжёлым одеялом, а тонким, чтобы не перегреваться. Потом лёг рядом — теперь лицом к ней. Притянул её к себе, чтобы она могла уткнуться лбом в его грудь. Его рука легла ей на спину, поглаживая медленными кругами — успокаивающе, ровно. — Если опять станет плохо — буди сразу, ладно? — тихо сказал он в её макушку. Полина кивнула, прижимаясь ближе. Её дыхание всё ещё было горячим и прерывистым, но уже не таким паническим. — Дим… ты не спишь из-за меня… — Спи, — перебил он мягко. — Я и не собирался спать, пока тебе хреново. Она слабо улыбнулась в темноте — он почувствовал это по движению щёк. — Люблю тебя… — И я тебя, — ответил он сразу, без паузы. Поцеловал её в макушку, потом в висок — там, где кожа была особенно горячей. — Спи. Я здесь. Полина закрыла глаза. Пот постепенно высыхал на прохладном воздухе, жар чуть отступал под его ладонью. Дыхание выровнялось. Дима лежал, не шевелясь, слушая её. Не спал — просто охранял. Потому что знал: пока она здесь, в его руках, в его постели, в его жизни — всё будет хорошо. Даже если ночь длинная, а температура упрямая. За окном всё шёл снег. А в комнате было тихо, тепло и абсолютно по-настоящему.