Статуэтка.

      Новый год. Вот что у вас ассоциируется с этим словом?       Праздник! Заснеженные улицы, огромная ёлка на центральной улице, обвитая яркой-яркой гирляндой. Люди, бегающие по улицам, силясь найти не закрытый магазин, где в последний момент можно купить подарок, бенгальские огоньки и всё-всё остальное забытое.       Ругань за то, что на полках продуктовых магазинов не осталось совсем ничего и не удастся купить последний нужный ингредиент, для, скажем, вкусного пирога, который был очень важной семейной традицией! В общем-то говоря – жизнь.       К сожалению, в этой самой жизни случается так, что многие лишены волшебства. И, может быть взрослый мог бы смириться с этим, но не защемит ли у вас сердце, при мысли о маленьком ребёнке, свернувшемся у камина в надежде хотя бы согреться?       У таких, обычно, нет надежд, мечт и веры.       Им не знамо что это, никто не научл, не заставит поверить в чудо новогоднее или доброту человеческую.       Им, обычно, приходится ютиться по углам, иногда мёрзнуть на улице, временами лить слёзы, ведь батенька в наказание за шалости запер на холодном чердаке под тяжёлый взгляд матери.       Таковой реальность была и для неё, – Элоди Моро.       Так сложилось в её с братом жизни, что родители, видимо, даже не пытались любить их. Единственным человеком, который с нежной лаской относился к ней был Жан. Единственный в её жизни человек, имевший хоть какой-то смысл, хоть немного ею дорожащий.       Родителям были очевидно плевать, а друзей завести ей всё не удавалось, да и старшие были против совершенно любых знакомств. Без объяснений. Всегда просто « мы сказали нет », – и все выражения умирали в глотке.       Этот новый год не отличался чем-то новым. Из года в год их мать всё пыталась пытаться проводить тот по всем традициям христианства. Почему так было неясно никому из двух детей, а отцу были попросту плевать. Очень часто того даже не оказывалось дома на праздник.       Элоди крестик носить не любила, он неприятно холодил грудь и все её попытки согреться были глупыми и жалкими. Может морозило ещё и от того, что острый на язык брат снова оказался наказан. Мать их была любящей, – по крайней мере она старалась делать вид, – но её истеричная натура просто не могла принять вид собственного ребёнка, который с криками о том, что семья ему эта к чёрту не сдалась срывал серебряный крестик с шеи.       Это, наверное, первый раз, когда их мать сама наказала одного из своих детей.       Элоди никогда-никогда не видела, чтобы она была так зла, но что её волновало ещё больше, – она никогда не видела чтобы её дорогой, обычно спокойный старший брат срывался. Он всегда был очень резвым и грубым, но что такого у них случилось, что мать даже ей едва не отвесила пощёчину когда Элоди, маленькая и глупая, прости хотела защитить брата?       В ней всё ещё тлел маленький огонёк обиды, – он и на неё накричал за то что она так бездумно полезла под горячую руку. Но сейчас, сидя рядом с ёлкой и спиной поближе к камину, в попытках сохранить остатки тепла в хрупком тельце, она бесконечно жалела. В её голове не осталось обиды, она просто хотела прижаться покрепче к Жану, – он всегда согревал ей ладони, заворачивал в тонкий плед, потому что это всё что у них было, – и слушать сказки, которые он всегда придумывал специально для неё.       Пальцы её немного замёрзли от холода.       В руках Элоди держала маленькую статуэтку в виде воронёнка. Она ей так понравилась, что найдя все свои маленькие сбережения, которые хранила в шкатулочке под подушкой, малышка отдала их всех за эту маленькую фигурку.       У этого ворона были такие грустные и печальные глаза, уставшие и тёмные, что ей сразу захотелось подарить это брату. Они вдруг показались ей такими похожими. Дойти до чердака у неё, правда, не вышло, – мать следила за тем, чтобы она даже и не думала подходит к брату, а тем более разговаривать с ним.       Так уж она была расстроенна его поведением.       Прижав фигурку к груди, Элоди тихо всхлипнула, обняв свои коленки и спрятав лицо в изгибе локтя. Плакала она долго, от простой досады, которая так-так сильно задавила детское сознание, затмевая любую надежду на хороший праздник. Малышка не знала, сколько она так просидела, но от своего горя он отвлеклась только когда почувствовала знакомый вес ладони на плече.       — Эй, маленькая, — ласковый и хрипловатый голос Жана заставил её тут же поднять заплаканное и покрасневшее личико. Он был тут. Стоял, перед нет, промёрзший, немного дрожащий, но он улыбался ей.       В чертах лица этих, таких молодых, была застывшая тоска, но так нежно он смотрел на Элоди, что ей было всё равно вообще на всё.       Она вскочила на ноги и вцепилась в спину своего брата, прижимаясь к холодной коже и силясь согреть его. Элоди так-так сильно соскучилась по брату, что тут же забыла о всех своих обидах и волнениях, не заметив Хлою, их мать, что стояла в дверях и смотрела. Она просто хотела быть рядом.       Они всей семьёй собрались на кухне и мать выставила не слишком богатый набор блюд на стол.       Элоди, правда, всё равно на это было. Она сжимала ладошку своего брата, грела его, держала в другой руке фигурку воронёнка и всё думала как отдать эту маленькую безделушку ему. Этот новый год не отличался совсем ничем от тех, что они проводили до, но малышка была так сильно восхищена идеей того, чтобы подарить своему брату что-то важное, – как будто кусочек её собственного сердца, – что она умяла и холодную еду и послушала скудные поздравления и поздравила мать сама, слишком уж чувственно.       Дождавшись, когда мать уйдёт молиться, Элоди тут же схватила Жана за руку и потащила его в их комнату. Он смотрел на неё потерянно, не понимая чего это его сестра вдруг была такой восторженной, а девчонка на кровать его усадила и близко-близко подойдя пробормотала:       — Дай руки, — Жан посмотрел на неё с непониманием, но послушав свою сестру протянули ей ладони.       Она, сжимавшая пальцами того самого воронёнка аккуратно вложила его в руки Жана и счастливо улыбаясь громко прошептала:       — С новым годом, Гордый ворон! — голос её не дрогнул ни на секунду. В нём была какая-то жёсткая уверенность на светлое будущее и слёз в глазах брата своего заметила она совсем-совсем не сразу.       А заметив, тут же тревожно всклокоталась, но Жан только ладонь к её рту прижал, а рукой, той самой, в которой теперь покоилась фигурка, прижал к себе, обнимая.       — Глупая, глупая ты девочка, — пробормотал он сбито, всхлипывая. Не принято так было, но совладать с собой было выше сил Жана. — Спасибо. Спасибо тебе, Элоди.       И она, признаться честно, не понимала вообще ничего. Ни от чего плачет брат её, ни от чего он так растроган был, да и сама совсем не обижалась на то, что у него не оказалось подарка для неё. Ей просто было радостно, ведь Жан, её дорогой и драгоценный старший брат всё таки тоже человек, которого она неимоверно любит.