Часть 11

Ночь плыла китом. Медленно, тяжело. Чёрной тушей, заслонившей небо. Она двигалась медленно, с трудом перекатывая жирные позвонки, и каждый её вдох съедал по часу. Сон не приходил. Он отдал эту роль пугающе чуткой лёгкой дрёме, которая не позволяла сомкнуть глаза дольше, чем на четверть часа. Она заставляла ворочаться в постели, сбивать простыни под собой, шумно дышать, пылать жаром всё тело. На границе между сознанием и бредом снилось нечто не имеющее имени. Не сюжеты, а странные образы без формы и цвета. Скорее – туманные скорые силуэты. Они наползали друг на друга, перетекали, рождались и умирали за секунду, не оставляя от себя ни следа. Ни одного лица. Ни звука. Только движение – хаотичное, лихорадочное, как мозг глубоко больного человека. И так по кругу, пока я в очередной раз не распахивал глаза. Утро пришло не через окно. Оно просочилось сквозь щели в шторах, как старая вода из прорванной трубы. Тёмное. Выцветшее. Зримое одеяло из темноты мягко накрывало вчерашний день, заботливо пряча его от меня сегодня. Но стоит включить свет, и вещи приобретут привычные очертания, вернув себе собственную форму, медленно проявляясь из сумрака, бардаком на своих местах. Заваленный бумагами стол, пол в крошках и мелком мусоре, комок постиранной одежды на стуле, которую я давно перестал складывать в шкаф, а просто скидывал всё в одно и брал чистое из середины. Под ним – такая же по размерам горка из грязной. Всё покрывал внушительный слой пыли. Я бросил говорить себе, что нужно будет прибраться. Эта фраза потеряла свой смысл и лишь напоминала, насколько часто я откладывал эту задачу "на потом". Я не помнил, ставил ли будильники, звенели ли они, отключал ли я их. В какой-то момент я просто понял, что глаза открыты и разглядывают потолок, потрескавшуюся на нём извёстку, что напоминала карту материка, которого больше нет. А где-то внутри, почти на животном рычало нежелание больше видеть тот чёрно-белый нескончаемый ужас из хаотично меняющихся форм. Голова ощущалась тяжёлой, как после наркоза, а мысли были далёкими, не принадлежащие мне сегодняшнему. Они лежали на языке инородным привкусом, подброшенным кем-то другим. Воспоминания путались, слоились, теряли хронологию. В полумраке, что прояснился для зрения, я окинул комнату взглядом и долго сидел, поднявшись на постели, поймав себя на мысли, что не хочу, чтобы этот день начинался. Но он не спрашивал. А всё вокруг виделось не более чем очередным вязким, тугим сновидением, от событий которого я так и не пробудился до конца. Свет включать не стал. Вышел в зал, идя мимо дивана, и замер. Я не узнавал эту комнату. Не потому что конкретно в ней что-то изменилось. Всё, напротив, со вчерашнего вечера оставалось на своих местах: пыльный комод, пустой стакан на подоконнике, выгоревшие шторы, продавленное кресло. Но в этом выцветшем интерьере, где каждый сантиметр помнил только мои шаги – тяжёлые, волокущие, вдруг оказался ещё один человек. Я задержал на девушке свой взгляд. Она лежала всё в той же позе, в какой уснула. Свёрнутая калачиком. Маленький эмбрион – неуверенный, нуждающийся в тепле и защите, которую я не умел давать. В голове прояснились моменты, как я несколько раз подолгу лежал, вслушиваясь в тишину панельного дома. Как где-то гудела вытяжка, как кто-то громко ходил этажом выше, как капала вода в ванной, а за стеной – в нескольких сантиметрах бетона спала она. До ушей долетало её дыхание. Оно сбивалось, переходило в полувсхлип, похожий на попытку заговорить под водой. За ним начинали сыпаться слова. Чужие, непонятные, перемешанные, будто язык забыл, как складывать звуки в привычные формы и делал это наугад. Сейчас её дыхание было ровным, размеренным, неслышным – только лёгкое движение рёбер под тканью. Силуэт, накрытый тонким одеялом, выглядел в этих стенах почти гармонично. Будто всегда был частью этих обоев и дешёвого пола. Будто эти стены ждали именно такой лик – усталый, тонкий, с провалами там, где раньше было что-то живое. Она напоминала котёнка, которого приютили с улицы, который впервые ночует под крышей и каждую минуту ждёт, что его вышвырнут обратно. Она не выбивалась. Она вписывалась. Её принимали стены. И это было самое невыносимое. Зайдя в ванную, я щёлкнул выключателем. Свет больно ударил по глазам, как пощёчина. Зажмурился, но фантомные назойливые пятна всё равно поплыли под веками – жёлтые, синие, белые, фиолетовые. Подождал с секунду и подошёл к раковине в слепую, открыв кран. Тёплая вода потекла по пальцам. Я чувствовал, как она срывается с кончиков в слив, как она струится. Набрал её в руки и плеснул себе в лицо. Та потекла по запястьям к локтям, капая вниз. Потёр глаза, щёки, лоб. Она затекла за воротник, побежала по шее на спину. Затем наклонился к крану и засунул голову под струю, не думая ни о чём. В голове был только ровный, белый, убаюкивающий, как дыхание спящего зверя, звук. Стоял так склонившись минуту, две, пять, может дольше. Я не понимал. Словно засыпал обратно раз в какое-то время, когда нужно было проснуться вперёд. Поймал себя на том, что смотрю на свои руки. На длинные грязные, с въевшейся в складки чернотой, пальцы, с обкусанной у ногтей кожей до крови. Вода стекала по ним извилистыми струйками, с волос крапало на пол. От чего-то не хотелось смотреть в зеркало. Оно висело прямо передо мной, но взгляд не шёл выше. Я словно знал, что если посмотрю, то увижу не лицо, а ту лишённую жизни оболочку, что от него осталась: мешки, провалы, серая кожа, отросшая щетина, которую давно следовало сбрить. И я не хотел этого видеть. Не было сил. Ни на страх, ни на отвращение. Отойдя от транса, навеянного танцем воды, я на секунду прикрыл глаза – так легче. После выключил кран и долго стоял, испытывая взглядом пожелтевшую от времени поверхность раковины и сливное отверстие, в которое с тихим журчанием уходила последняя струя. Может, вместе с ней утекала и эта ночь. Следующей остановкой всегда выступала кухня. Тесная, такая же грязная, как и всё в этой квартире, лишённая всякого, даже намека на уют. Я сел на стул, бросив глаза на, так и не помытую, сейчас выглядящую куда менее приятно, посуду в раковине, облокотился на стену за спиной и тихо, одним языком стал передразнивать тиканье часов. Телефон, оставленный здесь на столе со вчерашнего дня зажужжал звонком. Он лежал экраном вниз, будто прятался. Я протянул к нему руку и принял вызов, даже не взглянув на имя. Голос в трубке показался незнакомым. Первые секунды я глупо моргал, перебирая в уме знакомые тембры. Не найдя подходящего, я сдался и всё же посмотрел на дисплей. В верхней части экрана горело: «Диманка» на фоне фотографии парня с лысой головой, крашенной в рыжий, и в несуразных очках на пол-лица. Я заматерился про себя – беззвучно, одними губами, стиснув зубы. Опрокинул голову на стену и, зажмурившись, приложил телефон обратно к уху. — Алло! Ты тут? — продолжил голос на том конце. Его обладателем был мой друг ещё с института. Дима. Тот, кому каким-то образом удавалось оставаться жизнерадостным при любом раскладе. Мы давно перестали видеться. Я не помнил, сколько прошло времени с последней нашей встречи. Год? Два? Время потеряло счёт, после переезда. Мы лишь изредка перекидывались парой слов в переписках. Он часто звонил – я отвечал по праздникам. — Да. Здесь. — голос прозвучал глухо, будто я откашлялся после недели молчания. — Я всех наших к себе зову. — звонивший в трубке звенел солнечной бодростью, которая в такое утро казалась почти неприличной. Таким тоном он уговаривал нас на авантюры в юности. Но сейчас его напор казался чужим. Неправильным. Как музыка в опустевшем доме. — Ты свободен четвёртого? Если нет, бери отгул! На своей работе поселился уже! — Даже не знаю… — начал я. — Отказы не принимаются! — перебил он. Тон был решительный. Звучал так, будто вопросы "до" были лишь формальностью – он не спрашивал. Он утверждал. Я слышал эту интонацию сотню раз, и обычно она работала. Представил, как он сейчас сидит на своём балконе, смотрит на город сверху и пьёт горячий кофе из турки. Человек, в котором нет ни капли сомнения. — Просто сейчас нет настроения куда-то ехать. — сказал я и посмотрел в окно. Там, за стеклом, была только темнота и редкие огни, как глаза зверей в лесу. Ни одного человека. Ни одной машины. Город вымер, будто специально. — У тебя всегда его нет. — Он сделал паузу, и я услышал, как он затягивается сигаретой. Крепкий, горький выдох. Потом снова голос. — Вот скажи, — звучит тише, почти без напора. — Когда ты в последний раз смотрел на закат не через окно? — говоря это, он сделал акцент на слове «не». Маленькое такое «не», которое прозвучало ножевым в область рёбер. Я задумался. Пальцы царапали воздух в поисках ответа – машинально, как слепой в попытке найти опору. Но в голове было пусто. В ней проносились дни, недели, месяцы. Работа. Квартира. Дорога от дома до участка и обратно. Окна. Всё время окна. Они смотрели на меня. Я смотрел из них. Даже когда я выходил на улицу, глаза были прикованы к дороге под ногами, к асфальту. Скользили мимо окурков, трещин. Закат. Настоящий закат. Не через стекло машины. Не через мутный пластик окна в кабинете. Я не мог вспомнить. Сердце ёкнуло. Не больно. Страшно. Потому что такого момента не было в моей жизни? Или был, но я его забыл? Как вчерашний кусок ночи. Я забывал систематически, будто кто-то вырезал из памяти не только события, но и саму способность их удерживать. Не просто пустота, а выскобленное пространство, по которому прошлись жёсткой щёткой, оставив в голове зияющую проплешину. От этого стало тошно – той особой тошнотой, которая подкатывает к горлу, когда стоишь на краю крыши и смотришь вниз. — Давай, — продолжил Дима, не дождавшись ответа. Голос друга стал мягче, хотя всё ещё звенел той настойчивой теплотой, которую я так ненавидел и ценил одновременно. — Приезжай. Соберёмся как раньше. Хоть рожу твою щетинистую увижу. — Я молчал. В трубке вздохнули. Устало, по-дружески, с какой-то примесью беспомощности, когда понимаешь, что человека не вытащить силой. — Просто не хочу, чтоб ты стал одним из тех, кто выходит на улицу полуголый в мороз, забыв своё имя. — Он дал мне время, чтобы слова достигли цели, врезаясь под кожу мелкими занозами. Чтобы внутри шевельнулась усталость от борьбы с неравным по силе противником. — Я таких уже насмотрелся, Саныч. — Я слышал, как беспокойство повисло в сумраке, и как друг трёт пальцем край стакана – скучный, бытовой звук, который вдруг стал почти невыносимым. — Подумай об этом на досуге. Надеюсь, прислушаешься к моим словам. — Не дожидаясь ответа, он сбросил вызов. Мне был известен этот его приём: швырнуть тряпкой мысль и дать ей время прорасти. Я убрал телефон от уха и заглянул в погасший экран – чёрный прямоугольник, в котором не отражалось ничего, кроме потолка. «Забыв своё имя». Я и так его уже забывал. Иногда, просыпаясь, я не понимал, где нахожусь. А вчера утром не помнил, как вернулся домой. Может, он прав. Может, пора что-то менять. Или хотя бы попробовать вспомнить, когда всё это началось. Я вновь окинул кухню взглядом, заставив себя подняться, и пойти обратно в комнату. Там было тихо. Только дыхание Иры – ровное, спокойное, как вода в замерзшем озере. Я неспеша подошёл к ней и сел на край дивана. Пружины жалобно скрипнули. Девушка чуть сморщила нос, но не проснулась. Я смотрел на её лицо. Бледное, спокойное. Глубокие тени под глазами, походили на размытые акварельные пятна. Губы, покрытые сухой с сукровицей коркой, были чуть приоткрыты. Ресницы вздрагивали, а зрачки бегали под тонкими веками. Я смотрел на неё и ощущал что-то крайне знакомое. Словно сам я забыл, какого это, но тело помнило. Я привык к отсутствию. К тому, что в квартире нет ничьих ресниц на подушке, ничьих пальцев, сжимающих край постельного белья, ничьего дыхания, кроме моего – прерывистого, тревожного, с хрипом в конце каждого выдоха. Я привык быть единственным объектом в этом музее собственной агонии. А теперь здесь лежала она. И выглядела как экспонат, который кто-то принёс и поставил рядом со мной. Как засохший цветок в вазе, который никто не выбросил, потому что перестал его замечать. Как фотография чужой жизни, случайно попавшая в мой семейный альбом и скромно застывшая там навечно, без подписи и даты. Мы оба были здесь – в этой квартире, в этом полусне, как две вещи, которые когда-то зачем-то были нужны, а теперь просто занимают место. Её присутствие казалось мне чужим не потому что она была другой. А потому что я слишком долго не видел рядом никого. И сейчас чувствовал смутное зеркальное узнавание. Я не знал, зачем тяну к ней руку. Может, хотел убедиться, что она настоящая, может, проверить, не исчезнет ли утренним туманом, а может, просто не мог иначе. Я осторожно провёл пальцами по её волосам – сухим, спутанным, жёстким на ощупь, и убрал упавшую прядь с лица. В эту же секунду её глаза распахнулись – широко, с большими пустыми зрачками, которые никак не могли настроиться на мне, бегая по комнате, как игла по битому винилу. Она резко села, будто от удара, как если бы внутри неё щёлкнул рубильник, и посмотрела на меня. Взгляд был настолько пустой, что становилось не по себе. Слишком долго я не встречался ни с кем глазами. А теперь, смотря в лишённые эмоций оловянные зрачки, мысли охватил страх. Плотнее, чем если бы глаза были наполнены жизнью и требовали от меня того же. — Я... — голос сел, превратившись в шепот, похожий на скрип старой двери – хриплый надорванный, будто она кричала во сне, а я не слышал. — У меня дома. — опередил я её вопрос с почти спокойным равнодушием. Как объясняют очевидное тому, кто из раза в раз всё забывает. Она опустила голову, смотря на свои руки, лежащие поверх одеяла, и моргнула; долго, неестественно. — Когда? — Вчера вечером. Ты плакала. — Девушка медленно кивнула, будто вспоминая что-то, что не хотела видеть. Потом встала – быстро, но пошатнулась, будто ноги забыли, как на себе удерживать вес тела. Пальцы ухватились за спинку дивана, чтобы не упасть, белея от напряжения. — Мне пора. — её голос окреп, но в нём всё равно звучало что-то надломленное – трещина в фарфоре, которую уже нет смысла скрывать, поворачивая посуду целым боком. Я помолчал. Секунду. Другую. Внутри всё кипело – вопросы, догадки. Но я заставил себя прикусить язык. — Кофе? — предложил я, хотя знал, что откажется. Может, хотел удержать её на пару лишних минут, но не знал, что ещё сказать, а может, слепо надеялся, что она ответит «да» и тогда этот день станет хоть чуточку другим. На моё предложение, она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз, застряв где-то в уголках губ, так и не добравшись до цели. Глаза остались чужими. Слишком тёмными для утра. Слишком глубокими для человека, который только что проснулся. — В другой раз. — Она помолчала, будто собиралась с силами. Будто каждый звук давался ей с трудом. — Обещаю. — Я не стал удерживать. Проводил до двери. Она надела пальто, обувь, поправила воротник, провела ладонью по волосам. Жесты автоматические, отточенные годами привычки. На пороге она замерла, повернув в пол оборота на меня голову, словно в сомнениях: «стоит ли?», как делают люди, когда боятся, что передумают. — Кирилл, — тихо сказала она. И в голосе впервые за утро появилось что-то живое. — Я... — Рыжая замолчала, часто моргая, и закусила губу, так сильно, что побелела кожа. Ощущалось, что она не хочет этого говорить, но должна. Должна объясниться, чтобы остаться понятой. — Не стоит. — тихо помешал я. И сразу почти пожалел, что остановил её. Девушка отвернулась, пряча от меня лицо, а воздух стал густой от невысказанного из-за украденного куска тишины. Я смотрел на её спину. На то, как напряжены плечи струной. Как тонкие пальцы сжимают край пальто. И вид этой чужой девушки заставил вдруг понять, что я боюсь. Боюсь, что если она сейчас уйдёт, я больше никогда её не увижу. Или увижу, но будет поздно. Слишком поздно для всего, что можно было сказать и сделать. — Не теряйся. — бесконтрольно сорвалось с губ, прозвучав глухо, с надрывом, протяжно – на грани жалкого скулежа. Я услышал слова со стороны и чуть не зажмурился, потому что узнал этот голос человека, который умоляет. Эту интонацию, которую я слышал у других – у тех, кто цепляется, кто просит, кто боится, кто хватается за последнюю нитку и не хочет отпускать. Голос, который я ненавидел больше всего на свете. За этот ползучий, липкий подтекст «только не уходи, только не оставляй меня одного». За момент проявленной слабости, что не смог сжать зубы и промолчать, что показал ей эту гнилую, изнанку себя – липкую, нуждающуюся, жалкую. Я тут же захотел забрать сказанное обратно. Втянуть в горло, проглотить, сделать вид, что ничего не было. Но поздно. Слова повисли в воздухе – маленькие, беззащитные, отвратительно грязные в своей честности. Глаза защипало от злости на собственный рот, который раскрылся без спроса. Не хватало ещё, чтобы она обернулась и увидела это лицо, которое только бы дополняло, сказанное ранее. В нём только что было всё. Моя выставленная напоказ слабость. Моя почти мольба, которая всё ещё висела между нами грязным бельём. Она увидит то же, что и я в себе. И я не хочу ей этого показывать, чтобы она знала и начала смотреть на меня с отвращением, с жалостью, или, что хуже – со спокойным пониманием взрослого человека, который фиксирует эту уязвимость, как в протокол. Принадлежащий мне. Звучащий как диагноз. Как приговор к одиночеству, который смягчают дежурной фразой. И я сам это сказал. Ей. Стал тем, кого всегда презирал. Лучше бы я ударил кулаком в стену. Лучше бы захлопнул дверь у неё перед носом. Лучше бы вообще ничего не говорил. Пусть бы уходила в тишину, под аккомпанемент моего молчаливого облегчения. Но нет. Я сорвался. И теперь стоял, ненавидя каждую секунду, каждое произнесённое слово, каждый вдох, который делал после них и слушал, как тишина высасывает из квартиры мою гордость. Капля за каплей. И ничего не мог с этим сделать. Только стиснуть зубы и надеяться, что девушка не заметила, как дрогнул голос. Как я выдал себя с головой. Она застыла на пороге. Одной ногой уже в подъезде, другой ещё здесь – на границе, где заканчивается моя квартира и начинается холодная, ничейная земля. В этом замирании было что-то, от чего внутри всё перевернулось. Она не уходила. Но и не оставалась. Стояла спиной ко мне – напряжённая, сжатая, будто в ожидании удара, который должен прилететь с той стороны, где стоял я. Я смотрел на её затылок, на хаотично спадающие волосы, на то, как легонько подрагивают пальца, что не успели забраться в карман и также, как и их хозяйка – налились свинцом. «Неужели она тоже боится?» – мысль пришла не из головы, а оттуда, где только что закончился мой собственный, никем не увиденный позор. Боится не меня, не темноты подъезда, а того, что произойдёт, если она обернётся. Потому что тогда придётся посмотреть мне в глаза, и самой стать, даже не открытой книгой, а детской раскраской с незамысловатыми загадками. Из-за сказанного вчера, из-за неспособности промолчать, из-за того, что вообще позволила себе прийти. Она медлила. Секунду. Вторую. В молчании, которое заполнило стены, почти громогласно, из её лёгких вырвался выдох. Рваный, прерывистый, с острыми краями, что процарапали горло на пути из них. Девушка разрезала его сама, только чтобы он звучал тише, чтобы не развернулся в плач, чтобы я не услышал того, что она не хочет показывать. Но я слышал всё. Каждую неровность. Каждый застрявший в голосе звук, который так и не стал словом. — И ты. — выверенно случайно роняет девушка. Еле слышно. Тише, чем шепот, но громче, чем крик. Она не обернулась. Не посмотрела на меня даже краем глаза, сказав эти три буквы в дверной косяк, в пыльную лестничную клетку, в темноту, где никого не было. И они уместили в себя всё: и прощание, и согласие, и ту самую нитку, за которую я только что вцепился, но которую она теперь сама дала мне в руки. А потом тихо и беззвучно ступила второй ногой на бетонную площадку, скрываясь за медленно закрывающейся дверью. Она прикрылась с протяжным, усталым вздохом пружин и петель. Будто стены дома наконец выдохнули, устав быть свидетелями. Будто сам этот давно разучившийся пускать гостей коридор сказал: «хватит», желая прекратить как мои, так и её мучения. Я потянул дверь на себя и замок щёлкнул, прозвучав окончательной точкой, без возможности дописать предложение. Прислонился лбом к холодной поверхности и стоял так, не двигаясь с места, без шанса отлепить лоб от двери, пока шаги в подъезде не стихли. Сначала громкие, потом тише, затем совсем растворились, превратились в то, что уже не отличить от молчания. А я всё стоял и слушал тишину, которая после ухода девушки стала какой-то другой. Плотной, почти осязаемой – тяжёлой, влажной тканью, повешенной на плечи. Будто в квартире был ещё кто-то, кто стоял за моей спиной, дышал мне в затылок, шевеля и обдавая прохладой влажные волосы. Я выдохнул только когда понял, что вокруг не осталось ничего, кроме лёгкого гула в трубах. Это действие не принесло облегчения – лёгкими нужно было дышать, а я неосознанно перестал это делать из-за волнения. И не знал, благодарить их за этот автоматический выдох или ненавидеть.