Часть 1

Длинные тонкие пальцы стискивают его горло. Он не сопротивляется. Так надо. Он верит, что так надо. Желание быть задушенным любимым человеком — разве это не прекрасно? Но любовь ли это? Конечно, нет. Хватка становится сильнее. Аку глотает воздух. Каждая попытка вдохнуть сопровождается ноткой страха, ведь вдохнуть полной грудью не получается. В пульсирующем сознании только две мысли: «Продолжай» и «Остановись». Наконец, Аку очухивается. Блаженное оцепенение и ожидание скорой смерти исчезают, и его пальцы скребут по полу, ломая ногти и мягкую кожу подушечек пальцев. Жгучая боль не останавливает — даёт стимул. Он дёргается, извивается, изо всех сил пытается кричать. Глаза бешено мечутся из стороны в сторону, в попытках ухватиться за что-то, желательно тяжёлое. Крики становятся хрипами, что-то булькает в горле, голос срывается… но он слышит лишь смешок. — Тише… Аку проснулся. Рывком сев в постели, он провёл рукой по влажным волосам. Короткие резкие вдохи и выдохи, как будто удушье было реальностью. Его трясло. Одеяло вместе с подушками на полу, а простыни неряшливо скомканы. Аку провёл рукой по лицу, а затем прикоснулся к шее. Он как будто может всё ещё чувствовать его руки… Дазай — не идеал. Он это знает. На его руках кровь многих людей, возможно, даже тех, кто не заслуживал столь жёсткой смерти, однако их судьба была давно предрешена им с того самого момента, как они попали ему в руки. Так же было и с Аку. Как бы он ни старался, ему не заслужить было ни одобрения, ни поддержки, ни капли любви, которой он так страстно желал. Прирученный ждать, он терпеливо ждал той ядовитой капли похвалы, которая была для него как морфий для умирающего. Он жил так каждый день, надеясь, что вот-вот он удостоится хотя бы взгляда одобрения. Но, конечно, это случалось нечасто. Стоило ему сильно провиниться, как суровое наказание не заставляло себя долго ждать. Это наказание — молчание. Слова, которые Аку ненавидел: «Вместо тебя я найду другого», «Ты не стоишь ничего», — отражались в этих холодных, давно потерявших душу, карамельного цвета глазах. И Аку верил, что это так. Каждый вечер, оставаясь наедине с собой, он рыдал в подушку, прокручивая в голове каждое слово и действие, каждый момент этого дня, коря себя за любое неверное решение и слово, за невыполненную работу, за своё существование в целом. Он не причинял себе физическую  боль, нет. Это бессмысленно. Если некому увидеть шрамы на запястьях, зачем они вообще нужны? Вместо этого Аку наносил себе травмы на сердце.   Новый день — он снова перед ним. Чужое пальто на его плечах — вечный ошейник. Но Аку не торопился Но Аку не торопился его снимать, он и не сможет. В руках старшего какая-то бумажка. Тот спокоен и равнодушен, как обычно, на губах играет ухмылка. Новое задание. — Да, понял, — ответил Аку. Новый шанс показать, что он может. В груди появилось чувство предвкушения — его шанс, он его не упустит. Сегодня на задании он особенно жесток. Он мучил жертву. Час? Два? Легкая попалась. Пацан быстро сдался и выдал всё, что ему было нужно. С чувством удовлетворения и чрезмерной радости Аку достал пистолет. Прицелился. Чужое тело возникло прямо за ним, длинные пальцы обхватили его руку. — Не надо. Ты молодец. Колени Аку подкосились. Эти слова были тем, ради чего он жил. Он будет стараться, он будет хорошим и делать всё, чтобы слышать их каждый день. Первые разы были лишь тренировкой, теперь он сильнее. Рука с пистолетом опустилась, и он повернулся лицом к Дазаю. Молча смотрел на него чёрными глазами, в которых ещё осталась лишняя для Дазая надежда. Он улыбнулся. Дыхание Аку дрогнуло. Чужая рука скользнула по его щеке, а затем поднялась и взъерошила волосы. Аку стоял не двигаясь, боясь разрушить это заклинание, которое не давало Дазаю ударить или наказать его вновь. Сейчас он был подобен пластилиновой фигурке, из которой можно было лепить всё что угодно. И Дазай лепил. Тонко и больно, зато результативно. Дазай сделал шаг назад. — Иди домой. Аку молча и с постыдной готовностью кивнул. Идя по тёмным улицам, Аку не чувствовал пустоты. Он шёл, почти бежал до дома, голова кружилась, а грудь трепетала новым, чуждым чувством принадлежности. И дома его не отпустило. Он сидел у окна, сжавшись в комочек, и не мог перестать радоваться. Он пищал от радости, на минуту зарываясь лицом в колени и давая волне радости пройти, а затем вновь смотрел на улицу, как будто ожидая увидеть знакомый плащ и карие глаза. Сердце бешено стучало, ему даже пришлось открыть окно, так как воздуха в комнате уже не хватало, чтобы спонсировать маленькое счастье