Часть 4. Тест на мужество.

Ночью Гермионе приснился сон — тяжёлый, липкий, как смола, от которого тело не отдыхает, а душа просыпается с криком. Ей снова казалось, что она стоит во дворе заброшенного храма. Воздух был неподвижен и густ, как перед грозой, но небо не сулило дождя — оно висело низко, мутно-серое, без звёзд. Камни под ногами были холодны, будто вобрали в себя вековую сырость и чужую боль. И только статуя речной богини возвышалась в центре зала, как и прежде — строгая, величественная, с опущенными глазами. Но что-то в ней было не так. Гермиона смотрела — и не могла понять, что именно тревожит её, пока вдруг не заметила: по каменному плечу богини медленно, с ленивой тяжестью, стекала тёмная струйка. Она падала на постамент, оставляя влажный след, и казалось, что камень стонет, принимая её. Внезапно воздух вокруг дрогнул. Из углов храма, из-под обвалившихся камней, из самой тени начали отделяться тёмные, бесформенные сгустки — чёрные клубы дыма, шевелящиеся, вздымающиеся, меняющие форму. В их глубине мелькали обрывки лиц, когти, пустые глазницы. Они поползли к ней, цепляясь за платье, за руки, за саму мысль о бегстве. Одна тянула влево, другая — вправо, третья будто вцепилась в грудь, лишая дыхания. От них веяло холодом, древним и сырым, как от глубины реки. Гермиона вырвалась и побежала. Тропинка вниз казалась бесконечной. Вокруг сгустились сумерки, не вечерние и не ночные — такие, в которых теряется время. Ветки хлестали её по лицу, царапали руки, цеплялись за подол, словно лес сам не желал отпускать её. Корни выползали из земли, и ей чудилось, что они шевелятся, подстерегая шаг. Рядом неслись тени — не отставая и не догоняя, а просто сопровождая, как сопровождают приговорённого. Она споткнулась о тёмный камень, упала, больно ударившись коленом, и в тот же миг всё вокруг стихло. Гермиона обернулась. Перед ней, там, где только что была тропа, собиралась тьма. Не облако и не дым — нечто, что медленно сжималось, набухало, словно вбирая в себя весь лесной мрак. Внутри его мерцало что-то живое, и от этого взгляда — хотя глаз у тьмы не было — по спине пробежал ледяной холод. Гермиона закричала. Она проснулась резко, с хриплым, сорванным вскриком, сев на постели. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Простыни были влажны от пота, дыхание — прерывистым. В комнате было темно и тихо, лишь где-то за окном шумел ночной ветер. Сон рассеялся, но чувство — будто она что-то пробудила — осталось.

***

Утром Гермиона почувствовала ту особенную усталость, какая бывает не от недосыпа, а от тяжёлых мыслей, не нашедших выхода. Сон всё ещё держал её, как тень, и потому она решила выйти в город — не столько по делу, сколько затем, чтобы привести в порядок собственные чувства. Улицы были уже оживлены: лавочники раскладывали товар, слышались голоса, скрип телег, запах свежего хлеба смешивался с дымком утренних очагов. Всё это действовало успокаивающе, возвращало к обыденности. Гермиона шла не спеша, глядя по сторонам, пока взгляд её не зацепился за узкую лавку с потемневшей вывеской, на которой было выведено: «Книги и свитки». Она вошла. Внутри пахло пылью и старой бумагой. Стеллажи тянулись до самого потолка, полки были заставлены фолиантами, свитками, связками рукописей. Гермиона с живым интересом стала рассматривать корешки, вынимая то одну, то другую книгу. И вдруг, словно сама собой, рука её остановилась. «Чёрный дракон. История и предания северной провинции». Она нахмурилась, медленно вынула книгу и раскрыла её. Текст был неровный, местами явно переписанный с более древнего источника. Гермиона углубилась в чтение, не сразу заметив, что рядом с ней кто-то стоит. — Вижу, вас интересуют местные легенды, — раздался негромкий голос. Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял молодой человек; нижняя половина его лица была скрыта тёмной вуалью. Виднелись лишь внимательные глаза — усталые, но живые, с тем особым выражением, какое бывает у людей, много наблюдавших и мало говоривших. — Простите, я не хотел напугать вас, — добавил он с лёгким наклоном головы. — Билл. Билл Уизли. Хозяин этой лавки. — Вы… Билл Уизли? — переспросила Гермиона, вглядываясь в него внимательнее. Он усмехнулся — усмешка вышла неровной, горьковатой. Рука его невольно поднялась к лицу, коснулась вуали. — Вижу, моя репутация идёт впереди меня. — Дело в том, что я знакома с вашей сестрой Джинни, — поспешно сказала Гермиона, словно желая сгладить неловкость. — А ваша матушка работает у нас с отцом… кухаркой. — Так вы… — начал он. — Гермиона Грейнджер. Дочь нового лекаря. — Ах вот оно что, — проговорил Билл, чуть склонив голову. — Рад знакомству. Они замолчали. Это было не тягостное молчание, а скорее выжидательное — каждый словно примерял слова, которые мог бы сказать. — Не скажете, — нарушил его Билл, — чем вас так заинтересовала эта книга? Вы не производите впечатление человека, склонного верить в городские сказки. Гермиона слегка улыбнулась — коротко, почти рассеянно. — Чтобы лечить людей, нужно знать не только их тело, — ответила она, — нужно знать их привычки и страхи. А страхи часто питаются тем, во что люди верят. Он смотрел на неё внимательно, без насмешки. — Хотите спасти Поттера от проклятия? Гермиона растерялась. Вопрос был задан просто, даже серьёзно. Взгляд Билла словно ощупывал её, стараясь понять, что за человек перед ним. — Некоторые недуги, — сказала она после паузы, — переходят от отца к сыну. Когда люди не могут найти этому разумного объяснения, они обращаются к суевериям… — Как вы сейчас? — спокойно спросил Билл, приподняв бровь. Гермиона не ответила сразу. Перед внутренним взором вспыхнули образы ночного кошмара — камень, кровь, тени. Она невольно поёжилась. — Ваша мать сказала, что вас изувечил оборотень, — продолжала она, не столько из любопытства, сколько потому, что чувствовала: за этой историей скрывается нечто большее, чем простая деревенская сплетня. Билл тихо усмехнулся — без веселья. — Моя мать любит приукрашивать, — сказал он сухо. — Романтизирует глупость, из-за которой я стал тем, кем стал. Он произнёс это спокойно, но в этой спокойности слышалась усталость человека, который слишком часто повторял одни и те же слова, чтобы лишить их боли. — Тогда… — осторожно начала Гермиона, — не скажете, что случилось на самом деле? Она ожидала, что он уйдёт от ответа, но, к её удивлению, он заговорил: — Скоро в городе состоится фестиваль в честь дня, когда генерал Джеймс Поттер поверг Чёрного дракона. Большое празднество. После феерверков все юноши, достигшие совершеннолетия, по традиции проходят обряд посвящения в мужчины — проводят ночь в Запретном лесу. Он говорил ровно, почти буднично, но Гермиона заметила, как дрогнули пальцы его руки. Он сразу же спрятал их в широком рукаве и отошёл к прилавку, будто разговор этот был для него лишь случайным воспоминанием. Гермиона подошла следом. — Вы прошли этот обряд, — тихо сказала она. — Да, — ответил он безрадостно. Потом, словно желая оборвать разговор, добавил: — Вы будете брать книгу или нет? — Я возьму, — поспешно сказала она, кладя на прилавок серебряную монету. — Могу я… задать последний вопрос? Билл посмотрел на неё внимательнее и усмехнулся. — Вы очень любознательны. — Мне часто это говорят, — призналась Гермиона, чуть смутившись. — Когда мы с отцом были в дороге, хозяйка одной таверны сказала, что Чёрный дракон стал злым духом. Разве такое возможно? Разве Чёрный дракон… не считается существом священным? Билл некоторое время молчал. В лавке было тихо; за окном проехала телега, скрипнули колёса, и этот звук почему-то сделал паузу между ними ещё ощутимее. — Что вы знаете о семи страстях? — спросил он наконец. Гермиона чуть удивилась, но ответила сразу, словно повторяя урок. — Говорят, в каждом живом существе живут семь бесов, порождающих страсти, которые считаются препятствием на пути к бессмертию, — ответила девушка. — Лишь поборов все старсти, можно возвыситься и получить шанс на перерождение. — Неплохо, — одобрительно заметил Билл. — Вот только Чёрный дракон не человек… но и не бог. Чтобы стать божеством, таким существам нужны тысячи лет культивации. Но есть и другой путь — прожить жизнь смертного и познать все страсти самому. — Значит… он не преуспел, — задумчиво сказала Гермиона. — Напротив, — возразил Билл. Она посмотрела на него с недоумением. — Только бог способен наложить проклятие такой силы, — продолжал он. — Познав последнюю страсть, он перестал быть человеком. Но проклятие, наложенное им в гневе, разрушило его божественную сущность, и он стал злым духом. Гермиона долго молчала. Слова его звучали слишком логично для простой легенды и слишком печально — для вымысла. — Есть ли способ снять такое проклятие? — спросила она наконец. Билл пожал плечами. — Кто знает? — сказал он. — В конце концов, это всего лишь городская легенда.

***

Гермиона возвращалась домой медленно, не замечая ни шумных лавок, ни голосов торговцев, ни детского смеха, доносившегося с площади. Всё услышанное в книжной лавке не оставляло её в покое. Легенда, которую она прежде считала лишь удобным объяснением людских страхов, вдруг приобрела тяжесть и какую-то тревожную правдоподобность. Ей казалось, будто она коснулась края чужой судьбы — старой, забытой, но всё ещё живой в памяти этого места. У ворот её уже поджидала Джинни. Девушка встретила её с таким выражением лица, какое бывает у людей, искренне рассерженных не столько проступком, сколько пережитым страхом. — Госпожа, так нельзя, — сказала она почти сердито. — В городе сейчас неспокойно, а вы ушли одна, никому ничего не сказав. Гермиона устало улыбнулась. — Прости, Джинни. Я не думала, что задержусь. В следующий раз обязательно возьму кого-нибудь с собой. Ей не хотелось ни спорить, ни объяснять, отчего эта прогулка оказалась для неё столь необходимой. Сославшись на усталость и лёгкое недомогание, она поднялась к себе. Комната встретила её тишиной. Сквозь окно падал мягкий вечерний свет, и всё казалось спокойным и обыденным — настолько, что пережитые утром разговоры начинали казаться сном. Она сняла шляпу, распустила волосы и села за стол, раскрыв купленную книгу. Страницы пахли пылью и старой бумагой. Легенда о Чёрном драконе излагалась здесь иначе, чем в таверне или на кухне у миссис Уизли. Где-то дракон был чудовищем, где-то — обманутым духом, где-то — почти святым существом, погубленным человеческой жадностью. И чем дальше Гермиона читала, тем яснее понимала, что правда, если она вообще существовала, давно растворилась во времени. Она ловила себя на том, что всё время возвращается к одному и тому же вопросу: был ли генерал Джеймс Поттер героем, защитившим честь молодой жены и избавившим землю от чудовища? Или же в ту ночь им двигало не благородство, а желание власти, столь обычное для людей, привыкших побеждать? Гермиона вспомнила слова Билла о семи страстях. Любовь, страх, нужда, боль, гнев, радость… и предательство. Если это было правдой, то предательство становилось не случайностью, а неизбежной частью пути, который должен был пройти Чёрный дракон. Она закрыла книгу и некоторое время сидела неподвижно, глядя на дрожащий огонёк свечи. Ей вдруг стало странно и тревожно от мысли, что любая легенда рождается не из вымысла, а из чьей-то настоящей боли. Наконец Гермиона вздохнула, словно отгоняя ненужные размышления. В конце концов, как и сказал Билл, это была всего лишь местная легенда. И ей, дочери лекаря, следовало думать о болезнях живых людей, а не о призраках прошлого. Но, задувая свечу, она поймала себя на том, что имя Чёрного дракона звучит в её памяти уже не как сказание, а как чья-то незавершённая судьба.

***

Весь город, казалось, только и ждал начала фестиваля. Главная улица, обычно спокойная и деловая, теперь сияла фонарями и цветными лентами; над крышами домов тянулись полотнища с изображениями чёрного дракона, пронзённого копьём, и герба рода Поттеров. Гермиона шла рядом с отцом, невольно оглядываясь по сторонам. Джинни, обычно простая и сдержанная, сегодня была в новом платье, и в её движениях появилось то неловкое старание выглядеть взрослее, которое выдавало особенное значение этого вечера. Молли Уизли то и дело поправляла повязку Рону, чтобы убедиться, что рука его заживёт в скором времени как положено. Даже Билл, редко покидавший свою лавку, сегодня вышел вместе со всеми; лицо его, как всегда, было наполовину скрыто, но глаза внимательно следили за происходящим. Мимо них с радостными криками пронеслась стайка детей. Несколько мальчишек несли на длинных палках огромного чёрного дракона из бумаги и ткани, который, подхваченный ветром, извивался над толпой. Следом бежали другие — с деревянными мечами, в самодельных шлемах, разыгрывая битву и громко выкрикивая имя генерала Поттера. Люди смеялись, подбадривали их, и в этом смехе слышалась гордость, давно ставшая частью городской памяти. И только Гарри среди этого веселья казался чужим. Он улыбался, когда к нему обращались, отвечал на приветствия, но взгляд его всё время ускользал куда-то в сторону, будто он слушал не музыку и смех, а нечто другое, слышимое лишь ему одному. — Переживаешь, что не пройдёшь обряд посвящения? — с лёгкой насмешкой заметил Билл, поравнявшись с ним. — О чём ты говоришь? — тут же всполошилась Молли. — Наш Гарри храбрый малый, истинный потомок генерала Поттера. Она сказала это с такой гордостью, словно говорила о родном сыне. И, быть может, в глубине души она именно так и чувствовала — ведь почти воспитала его, так как родители Гарри умерли очень рано. Гарри лишь улыбнулся, но улыбка эта была короткой. Джинни тем временем всё сильнее сжимала пальцы, и Гермиона заметила, как напряжены её плечи. Девушка смотрела на праздничную толпу, но мысли её, очевидно, были далеко отсюда — там, где ночь должна была испытать на прочность того, кого она любила. Гермиона мягко взяла её за руку. — Давай попробуем местных сладостей, — сказала она, увлекая её к прилавку, откуда доносился сладкий запах карамелизированных каштанов и медовых лепёшек. Джинни благодарно улыбнулась, позволив увести себя в сторону, хотя тревога не исчезла из её глаз. В остальном праздник мало отличался от столичных. На площади выступали акробаты, играли музыканты, торговцы наперебой зазывали покупателей, а воздух был наполнен запахами жареного мяса, пряностей и сладостей. Люди смеялись, спорили, вспоминали прошлые годы — всё было так, как должно быть на празднике, посвящённом победе. И всё же в этой радости чувствовалось что-то неуловимо тревожное. Когда над городом начали вспыхивать первые огни фейерверков, Гермиона вдруг заметила, что свет их кажется тусклее, чем следовало бы. Искры поднимались в небо, но словно гасли раньше времени, будто ночная тьма поглощала их, не давая разгореться в полную силу. Никто вокруг этого не замечал. Люди смеялись, аплодировали, дети кричали от восторга. Лишь Гарри, подняв голову, долго смотрел в небо, и в выражении его лица было что-то такое, что заставило Гермиону невольно почувствовать холод — словно этот праздник был не торжеством, а ожиданием чего-то неизбежного, что должно было случиться до рассвета.

***

Когда настал час, шум праздника постепенно стал стихать, словно сам город, наигравшись в веселье, вспомнил о том, ради чего всё это затевалось. К воротам потянулась процессия — юноши, достигшие совершеннолетия, и за ними толпа горожан с факелами. Огни колыхались в вечернем воздухе, освещая лица то снизу, то сбоку, и от этого улыбки казались напряжёнными, а тени — слишком глубокими. Одни шли бодро, громко переговариваясь и стараясь казаться храбрее, чем были на самом деле; другие молчали, то и дело поглядывая на тёмную стену леса, которая поднималась впереди, неподвижная и чужая, словно не принадлежащая человеческому миру. Запретный лес начинался почти сразу за городскими воротами — чёрный, густой, и даже ветер, казалось, обходил его стороной. Рон шёл рядом с Гарри, стараясь держаться уверенно, хотя рука его, перевязанная и всё ещё болезненная, двигалась осторожно. — Как твоя рука? — спросил Гарри, кивнув на повязку. — Ещё болит? Рон криво усмехнулся — в этой усмешке не было ни веселья, ни привычной простоты. — Если бы остался дома, стал бы всеобщим посмешищем, — сказал он тихо. Он обернулся и, отыскав взглядом Гермиону в толпе, неуклюже помахал ей. Девушка в этот момент разговаривала с Молли и не заметила его жеста. Рон поспешно отвернулся, и на лице его мелькнуло то короткое, почти детское разочарование, которое он сам постарался скрыть. Гарри, заметив это, лишь мягко улыбнулся. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Вот увидишь. — Ты как всегда самоуверен, Поттер, — раздался рядом холодный голос. Драко Малфой, проходя мимо, нарочно задел его плечом. Лицо его было бледным, но взгляд — острым и злым, будто сама эта ночь раздражала его тем, что ставила всех в равные условия. — Думаешь, раз твой прадед убил Чёрного дракона, так к тебе должно быть особое отношение? Рон фыркнул. — Обряд посвящения в благородные девицы будут проводить только в следующем месяце, Малфой. Ты, кажется, перепутал дни. Несколько юношей впереди прыснули со смеху. — Ах ты жалкий простолюдин, — зашипел Малфой, резко оборачиваясь. Его спутники, Гойл и Крэбб, поспешно удержали его за руки, понимая, что ссора сейчас будет выглядеть нелепо. — Кто давал тебе право говорить? Гарри остановился и посмотрел на него спокойно, почти устало. — Этой ночью ни титул, ни происхождение не имеют значения, — сказал он. — Мы все равны. Или сыну главы управы требуется особое отношение? Малфой побледнел ещё сильнее, стиснул зубы. — Ты ещё пожалеешь об этом, Поттер. Он отвернулся и пошёл вперёд, стараясь не замечать тихого смеха, прокатившегося по толпе. — Снова пожалуешься своему отцу? — бросил ему вслед Рон. Кто-то громко рассмеялся. Малфой резко шикнул, и смех тут же стих — не столько из страха перед ним, сколько из-за того, что впереди уже виднелась граница леса. Факелы один за другим поднимались выше, освещая первые деревья. Там начиналась тьма, густая и неподвижная, и даже самые разговорчивые теперь умолкали. Шум города остался позади, и только треск огня да шорох листвы сопровождали их шаги. Гермиона, стоявшая среди провожающих, вдруг почувствовала, как по спине её пробежал холод. Ей показалось, что лес смотрит на них — терпеливо, выжидающе. Луна ещё минуту назад стояла над полем ясная, круглая, словно медный щит, и вдруг — будто кто-то невидимой рукой задул её — на неё наползла тяжёлая чёрная туча. Не медленно, не по-небесному степенно, а резко, как бывает только в дурных снах. Свет исчез разом. Поле, люди, факелы — всё погрузилось в такую густую темноту, что казалось, её можно было тронуть рукой. Толпа зашевелилась, загудела, но никто ещё не понимал, что происходит. И тут лес вздохнул. Сначала тихо — словно в глубине его переломилась старая ветка. Потом громче, с глухим рокотом, будто земля под корнями застонала. И прежде чем первые юноши успели сделать шаг в сторону деревьев, из самой чащи вырвались тени. Они летели низко, стремительно, как падающие звёзды, только чёрные, без света. С глухими ударами они врезались в землю, взрывая комья грязи и травы. Люди ахнули и замерли, не в силах ни бежать, ни кричать. Тени зашевелились. Они вытягивались, ломались, сгущались — и вот уже там, где мгновение назад клубился дым, поднимались уродливые фигуры: длиннорукие, с провалами вместо глаз; с пастями, распахнутыми в беззвучном вое; с когтями, будто выкованными из самой ночи. Демоны, духи, неведомые твари — всё, что прежде считалось сказкой, теперь ступало по земле. Кто-то закричал. И этого оказалось достаточно. Толпа рванулась к городу — сразу, всей массой, как вода, прорвавшая плотину. Люди падали, их поднимали и снова сбивали с ног, дети плакали, женщины звали друг друга, и крики смешивались с воем существ, вырвавшихся из леса. Некоторые из юношей, побледнев, всё же обнажили мечи. Сталь звякнула о сталь, но звук этот казался жалким перед ревом ночи. Малфой промчался мимо Поттера с диким воплем, потеряв всякое достоинство. За ним, спотыкаясь и ругаясь, бежали Гойл и Крэбб. — Вот тебе и храбрость, — успел бросить Рон, но слова его оборвались. Перед ним вырос оборотень — огромный, выше человека на голову, с мокрой от слюны пастью. Он зарычал так низко, что звук отдался в груди. Рон побледнел, но меч поднял твёрдо. Он сделал шаг вперёд и, собрав всю решимость, ударил. Лезвие вошло в брюхо зверя. Оборотень взвыл — не от боли даже, а от ярости — и одним ударом лапы отбросил Рона прочь, словно тряпичную куклу. — Рон! — крик Гарри прорезал шум. Он отбивался от навалившихся на него теней, но уже видел, как друг падает в грязь. Тем временем толпа разорвала людей на части. Билл Молли и господин Грейнджер исчезли в людском потоке; Гермиону и Джинни оттеснили к краю поля. Они укрылись за перевёрнутой телегой, тяжело дыша. Мимо проносились чёрные сгустки, и от их движения воздух холодел, будто сама жизнь отступала перед ними. И тогда она появилась. Одна тень не металась, не бросалась на людей. Она двигалась медленно, уверенно, как хозяин, вышедший осмотреть своё владение. Чёрный дым стекался к ней со всех сторон, сгущаясь, уплотняясь, принимая форму. Сначала — силуэт. Затем плечи. Руки. Лицо, скрытое серебряной маской, холодной и неподвижной. По подолу его чёрной одежды серебряными нитями извивались драконы. Гермиона поняла прежде, чем успела подумать. Перед ней стоял Чёрный дракон. Заметив её, он поднял меч. По лезвию его бежала чёрная дымка, словно оружие дышало. Гермиона инстинктивно заслонила собой Джинни. — Прошу вас… — выдохнула она, сама не зная, о чём просит. Но клинок лишь коснулся её шляпы. Остриё приподняло сбившуюся вуаль, открывая лицо. Он смотрел на неё долго — слишком долго для мгновения среди битвы. Взгляд его, скрытый маской, был тяжёлым, почти осязаемым, и от него становилось холодно, как от зимней воды. Чёрный дракон не проронил ни слова, плавно отвёл меч в сторону, отступил на шаг и пошёл прочь, растворяясь в хаосе, словно его и не было вовсе. Гермиона опустилась на руки, задыхаясь. Мир вокруг снова ворвался в неё звуками — криками, лязгом стали, воем существ. Праздник, который должен был завершиться торжеством победы над Чёрным драконом, обернулся ночью крови и ужаса. И казалось, сам лес, стоящий на краю поля, молча наблюдал за этим, как за давно обещанной расплатой.