Часть 19. Пожар.

Джинни в который раз украдкой бросила на свою госпожу тревожный, испытующий взгляд. Обычно Гермиона отдавалась делу с той истовой, почти фанатичной сосредоточенностью, которая не оставляла места праздным мыслям, но сегодня за всё утро она не смогла скрутить и дюжины перевязочных бинтов. Её мысли явно витали где-то очень далеко от лекарской палаты, а тонкие пальцы рассеянно, механически сминали белое полотно, превращая его в бесформенный ком. К тому же, Гермиона то и дело неосознанно подносила руку к шее, прикрывая воротником нежную кожу, и тут же густо, маково краснела, опуская ресницы. — Госпожа, с вами всё в порядке? — Джинни отложила ножницы и подошла ближе, в её голосе звучала неподдельная тревога. — Вы бледны, а щёки горят. Может вы заболели? Гермиона резко вздрогнула, выронив рулон ткани, словно её поймали на месте преступления за чем-то невыразимо постыдным. — Всё в порядке, Джинни, — поспешно ответила она и с удвоенной, почти яростной силой принялась мотать злосчастный бинт, нещадно стягивая ткань. — Я просто задумалась. Разумеется, она ни за что на свете не смогла бы признаться верной служанке в том, что на самом деле до основания разрушило её душевный покой. Прошлой ночью она впервые в жизни перешагнула черту, за которой заканчивалось девичье целомудрие и начиналась первобытная, тёмная магия плоти. Воспоминания об этом до сих пор будоражили кровь, заставляя сердце испуганно и сладко замирать. Её губы всё ещё горели, храня память о его требовательных, властных поцелуях. Кожа на шее и ключицах до сих пор призрачно ныла от его дразнящих укусов, а собственнический, хриплый шёпот Северуса проносился в её памяти снова и снова, заставляя судорожно, до боли сжимать колени под тяжёлыми складками юбок. Прошлая ночь была незабываемой, сокрушительной… Но Гермиона Грейнджер скорее предпочла бы умереть старой девой в безвестности, нежели сдаться на милость победителя и прийти к нему просить… нет, умолять повторить это безумие. Она была благодарна небесам, что за целый день не встретилась с ним ни разу. Её измученное сердце просто не выдержало бы этого испытания. Одиночество этого дня стало для неё единственным убежищем, где она могла хотя бы попытаться вернуть себе прежнюю, утраченную за одну ночь безмятежность. После обеда мистер Грейнджер велел дочери заняться травами в теплице. Гермиона шла по узкой садовой дорожке, вдыхая прохладный осенний воздух, когда столкнулась с тонкой фигурой в тёмной накидке. Незнакомка явно старалась не привлекать внимания, но от намётанного глаза Гермионы не укрылась искусная вышивка по подолу платья — слишком яркая и дорогая для порядочной горожанки. Так одевались лишь обитательницы «весёлых кварталов». — Прошу меня извинить, — прошептала девушка, низко склоняясь в поклоне и пряча лицо в тени капюшона. Она уже намеревалась ускользнуть, точно пойманная за кражей тень, но Гермиона остановила её. — Чуюй? — удивилась Гермиона. — Это ты? — Госпожа… — куртизанка вздрогнула, и в её голосе послышалась паника загнанного зверька. — Мне правда… мне уже пора. Гермиона выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает горькое чувство, так похожее на ревность. Она заблокировала дорогу, не давая девушке пройти. — У меня к тебе только один вопрос, — тихо произнесла она. — Ты приходила к моему отцу… или мужу? Чуюй вскинула голову, и в её глазах отразился неподдельный испуг. Она смотрела на Гермиону так, словно та могла сокрушить её одним словом. — Так и знала, — процедила Гермиона, и разочарование отозвалось тупой болью в груди. Значит, все его клятвы, все слова, сказанные в полумраке спальни, были лишь искусной ложью? — Госпожа, всё совсем не так! — порывисто воскликнула Чуюй. — Видите ли… после того, как Скабиор… — голос её надломился, и лицо исказилось от воспоминания о пережитом ужасе. — После того, как он изувечил мне руку, я больше не могу играть. Гермиона невольно опустила взгляд на перевязанные пальцы девушки. Холодная волна сочувствия захлестнула её, смывая остатки гнева. Она знала методы Скабиора — этого мясника в человеческом обличье. Лишить музыкантшу возможности играть было хуже, чем лишить её жизни. Это было всё равно что подрезать птице крылья. — Господин… — продолжала Чуюй, и теперь в её голосе не осталось страха, лишь глубокое, почти религиозное благоговение, — он выкупил меня из заведения мадам Бо. — Что? — Теперь я свободная женщина, — с тихой, торжественной гордостью ответила куртизанка. — И он дал мне сто лян серебра, чтобы я могла начать новую жизнь вдали от этих стен. Этих денег хватило бы, чтобы до конца дней не знать нужды, даже если бы она больше никогда не взяла в руки инструмент. Гермиона молчала, поражённая этим жестом Северуса — жестом неожиданного сострадания, которое он так тщательно скрывал за маской ледяного цинизма. — Госпожа, спасибо… — Чуюй потянулась, чтобы пасть на колени, но Гермиона быстро подхватила её под локти, не позволяя унизиться. — Вставай. Не нужно этого, — проговорила Гермиона. — К тому же… моей заслуги здесь нет. Это его решение. Чуюй поднялась, глядя на неё с робкой надеждой. В этот миг между ними не было пропасти в сословиях — остались лишь две женщины, чьи судьбы странным образом переплелись благодаря одному человеку. — Ступай, — тихо, но тепло произнесла Гермиона. — И живи счастливо. — Благодарю, госпожа, — оживлённо ответила Чуюй. Она ещё раз поклонилась и лёгкой, почти невесомой походкой поспешила к воротам, навстречу своей новой, подаренной свободе. Гермиона долго смотрела ей вслед, чувствуя, как в душе расцветает незнакомое ей прежде чувство гордости за своего мужа. Он не просто спас эту женщину — он искупил свою собственную тьму. Поборов смятение, она решилась разыскать его. Но кабинет встретил её лишь запахом старого пергамента и пустующим креслом. Постояв в нерешительности в дверях, Гермиона направилась к теплицам, решив, что тяжёлый разговор может подождать, а работа — нет. С трудом толкнув рассохшуюся деревянную дверь, которая с противным скрежетом прочертила глубокую борозду на сырой земле, Гермиона шагнула внутрь. Воздух здесь был тяжёлым, напоенным влагой и душным ароматом цветущих трав. Жар мгновенно коснулся её щёк, и она, не медля, сбросила накидку, повесив её на кованый крючок у входа. — Не ожидал, что ты придёшь так скоро, — раздался насмешливый голос, заставивший её вздрогнуть. Северус выглянул из-за густых, пахучих зарослей мяты. Он сидел на корточках, и его широкие рукава были небрежно закатаны выше локтей. Гермиона замерла, не в силах отвести взгляда от его обнаженных рук — сильных, испачканных в тёмной земле, с четко проступающими венами. У неё предательски подогнулись колени, а к лицу хлынул жаркий, неудержимый румянец. Она судорожно сглотнула, пытаясь вернуть себе самообладание. — Отец велел мне собрать мелиссы, — ответила она глухо, нарочито сосредоточенно повязывая поверх платья грубый полотняный фартук. — А вы… что вы здесь делаете? Северус медленно выпрямился и ленивой, хищной походкой направился к ней, на ходу стягивая грязные тряпичные перчатки. Он подошёл вплотную, вторгаясь в её личное пространство, и Гермиона инстинктивно отступила на шаг, упершись спиной в деревянную стойку. Уголок его тонких губ дрогнул в едва уловимой, понимающей усмешке. — Сажаю корень белоцвета, — просто ответил он, не сводя с неё внимательного, пронизывающего взгляда чёрных глаз. Она растерянно моргнула, не веря своим ушам. Осторожно заглянув ему за плечо, она увидела свежевскопанную, присыпанную золой грядку, из которой действительно пробивались характерные резные листья. — Но ведь… — она запнулась, чувствуя, как тревога в груди сменяется робким, пугающим восторгом. — Почему? Я ведь проиграла спор. Северус чуть наклонился вперёд, и его тень накрыла её, точно крыло ворона. Гермиона замерла, сердце пустилось вскачь; она была уверена, что сейчас он поцелует её. Не выдержав тяжести его взора, она в смущении опустила глаза, но вместо жаркого прикосновения губ она почувствовала лишь лёгкий, почти насмешливый щелчок по кончику носа. — Будем считать, что я просто… хотел тебя порадовать, — небрежно бросил он, отстраняясь. Он принялся невозмутимо отряхивать руки и опускать закатанные рукава. Гермиона смотрела на него, и внезапный прилив досады опалил её грудь. — Сегодня вы… невероятно щедрый, — произнесла она, стараясь придать голосу твёрдость, чтобы скрыть разочарование. — Посадили корень белоцвета… и даже выкупили Чуюй. Северус посмотрел на неё через плечо. — Я встретила её в саду, — продолжала Гермиона, — и она всё мне рассказала. Это было… очень благородно с вашей стороны. — Она пострадала лишь потому, что я совершил ошибку, — ровно ответил он. Гермиона мгновенно поняла, что он имел в виду. Если бы он тогда не заставил её играть на гуцине, их бы не раскрыли, и Чуюй бы не пострадала. — Дать ей свободу было не актом благородства. Это было единственно правильное решение. — И всё же… спасибо, — сказала она. — За корень белоцвета и за то, что вы не остались безучастны к судьбе этой женщины. Северус иронично вскинул бровь, и в углу его рта залегла знакомая едкая складка. — А я-то думал, ты разозлишься. Ведь я потратил целое состояние на другую женщину. — Это ваши деньги, — невозмутимо парировала Гермиона. — Мне всё равно, на что вы их тратите. Северус негромко усмехнулся. — Всё такая же гордая. — Так вы только поэтому решили посадить корень белоцвета? — спросила Гермиона, надеясь, что за сарказмом скроет обиду. — Боялись, что я устрою сцену ревности. Северус подошёл ближе. Он не сводил с неё глаз, пока медленно пропускал завиток её волос через пальцы, завороженно наблюдая, как пружинка волос выпрямляется и снова упруго возвращается в прежнюю форму. От этой пугающей близости у Гермионы сладко и томительно заныло внизу живота. — Когда тобой овладевает ревность, твоя шея покрывается красными пятнами и ты начинаешь поджимать губы, точно в обиде, — заметил он вкрадчиво. — Прямо как сейчас. — Глупости, — бросила Гермиона. Она резко отвернулась и прядь её волос выскользнула у него из рук. Гермиона принялась безжалостно щипать куст базилика, чувствуя, как сердце гулко, точно барабан, бьёт в грудную клетку. Его присутствие за спиной было почти физически ощутимым — тяжёлым и жарким. — Разве отец не велел тебе принести мелиссы? — раздался за плечом его насмешливый голос. Гермиона замерла. Только сейчас она осознала, что в её руках — истерзанные листья совсем другой травы. Краска жгучего стыда мгновенно залила её щеки. Ей хотелось, чтобы земля под её ногами разверзлась и поглотила её вместе с этим злосчастным кустом. — Базилик тоже нужен, — едва слышно выдавила она, продолжая с остервенением обдирать несчастное растение. — Для кухни. Северус снова усмехнулся. — Вот как. Он отошёл, и вместе с ним словно ушло и тепло. — А вы… — начала она робко, не смея обернуться, — хоть раз… чувствовали уколы ревности из-за меня? — Нет, — ответил он без малейшего колебания. Сердце Гермионы болезненно сжалось, но его следующие слова заставили её затаить дыхание: — Ты никогда не давала мне повода. Она замерла, еле сдерживая смущённую улыбку. — Завтра, — добавил он после короткой паузы, уже направляясь к выходу, — надень своё самое красивое платье. — Зачем? — удивилась она, наконец обернувшись. — Малфои пригласили нас на банкет в честь дня рождения Нарциссы, — бросил он через плечо, и его глаза на миг сверкнули недобрым, предвкушающим блеском. — Это будет очень увлекательно.

***

Поместье клана Малфоев — огромный дворцовый комплекс, раскинувшийся среди туманных холмов, — встретило их ледяным великолепием. Если дом Грейнджеров пах травами и старыми книгами, то здесь воздух был тяжёлым от аромата редкого сандала и цветущих лотосов, чей запах казался почти осязаемым в неподвижном вечернем воздухе. Гермиона чувствовала себя так, будто ступила на тонкий лёд пруда, где под зеркальной поверхностью притаились голодные карпы. Главная зала была залита светом сотни бумажных фонарей, расписанных серебряными драконами. Полы, выложенные чёрным лакированным деревом, были натёрты до такого зеркального блеска, что Гермиона всерьёз опасалась совершить неловкое движение и нарушить эту пугающую гармонию. За столами, уставленными посудой из тончайшего фарфора и яствами, достойными императорского стола, восседал цвет местной аристократии. Женщины в шелках, стоивших целые состояния, обменивались улыбками, которые были острее кинжалов. В центре, точно королева на призрачном троне, сидела Нарцисса Малфой. Её платье из тяжёлой парчи цвета «лунного серебра» при каждом движении издавало тихий, вкрадчивый шелест, напоминающий чешую змеи. А высокая причёска, скреплённая жемчужными шпильками, казалась такой тяжёлой, что Гермиона невольно задалась вопросом, как Нарцисса удерживает голову с таким невозмутимым изяществом. — Господин культиватор, — раздался тягучий, бархатный голос Люциуса, который поднялся им навстречу. — Мы уже начали опасаться, что ваши дела окажутся важнее нашего скромного торжества. Он выглядел элегантно. Его длинные светлые волосы, перехваченные серебряным кольцом, спадали на плечи безупречным каскадом. В руке он сжимал трость из чёрного дерева с навершием в виде головы кобры. — И… прелестная Гермиона. Вы сегодня выглядите… весьма изящно. Люциус наградил её мимолетным, снисходительным взглядом — так знатный лорд окидывает взглядом симпатичную, но бесполезную безделушку, — и тут же переключил всё свое внимание на Северуса. Для него она была лишь досадным дополнением, неизбежным аксессуаром, который он был вынужден терпеть в своём доме. — Ваша карта Запретного леса, — начал Люциус, властно увлекая Северуса за собой под руку вглубь залы, — поистине бесценное приобретение. Я бы желал обсудить детали нашего дальнейшего сотрудничества без лишних ушей… Гермиона, оставшись стоять на месте, хмуро смотрела им в спины. Чувство заброшенности и острого негодования захлестнуло её, как холодная волна. Северус, словно почувствовав её гнев, завёл руку за спину и едва заметным, но повелительным жестом указал ей на отведённое им место. Гермиона сдавленно хмыкнула и, стараясь сохранять величие осанки, опустилась за столик. Чтобы унять дрожь в пальцах, она принялась с нарочитой небрежностью щипать виноград, хотя ягоды казались ей горькими от досады. Она не знала здесь ни души и чувствовала себя так, словно оказалась на вражеской территории без оружия. Несмотря на то что Северус позаботился о её наряде, выбрав шёлк, не уступавший по качеству одеждам столичных княжон, ей казалось, что каждый взгляд, брошенный в её сторону, пропитан либо ледяным любопытством, либо насмешливым сочувствием. Внезапно до её слуха долетел приглушённый смешок. Какая-то девица, чье платье было перегружено безвкусной вышивкой, негромко назвала её «деревенщиной». Кровь ударила Гермионе в голову. Она, рождённая и воспитанная в самом сердце Столицы, знавшая толк в изысканных манерах, должна была терпеть оскорбления от этой провинциальной выскочки? С поистине королевским хладнокровием Гермиона достала свой круглый веер, украшенный вышивкой из расцветающих пионов — такими пользовались лишь при императорском дворе, — и принялась мерно и изящно обмахиваться. Эффект был мгновенным. Заметив этот символ высочайшего статуса, обидчица побледнела, а её глаза округлились от зависти и запоздалого страха. Девица тут же судорожно сложила свой дешевый веер и спрятала его в складках рукава, точно он внезапно стал осквернённым или невыносимо убогим. Гермиона едва заметно улыбнулась. Торжество маленькой победы разлилось по жилам приятным теплом. Она попробовала засахаренных фруктов, пригубила вино, принесённое безмолвным слугой, и мир вокруг поместья Малфоев перестал казаться таким уж безнадёжно враждебным. По крайней мере, теперь все знали: в эту теплицу занесло не сорняк, а редкую розу, у которой достаточно шипов, чтобы защитить себя. Спустя некоторое время Северус вернулся. Он расправил складки своего тёмного ханьфу и опустился рядом с Гермионой. Его взгляд, проницательный и острый, мгновенно отметил и полупустой кувшин с вином, и общипанные ветки винограда. — Вижу, ты без меня не грустила, — произнёс он с той едва уловимой ноткой сарказма, которая всегда выводила её из себя. Гермиона почувствовала, как в груди разливается раздражение. — А что мне ещё оставалось делать? — пробурчала она, стараясь не смотреть на него. — Я никого здесь не знаю. Да и хозяйка не представила меня никому из гостей. Она украдкой взглянула в сторону Нарциссы. Та за весь вечер ни разу не удостоила её даже мимолетным кивком, демонстрируя то ледяное пренебрежение, на которое способны только женщины её круга. Нарцисса никогда не простит ей того, что Гермиона предпочла стать законной женой «простого культиватора», нежели занять место в гареме её сына — наследника великого клана. Впрочем, Гермиона была не сильно этим опечалена. Иметь такую свекровь было бы хуже любого проклятья небес. Словно почувствовав на себе её взгляд, Драко, сидевший подле матери, шевельнулся. Пока гости предавались ленивой беседе под звуки гуциня, он поднялся и с нарочитой, вызывающей медлительностью направился к их столу. Каждое его движение было пропитано ядом высокомерия. — Я слышал, вы сражались плечом к плечу со Скабиором в Запретном лесу, — обратился он к Северусу, игнорируя Гермиону. — И вам единственному удалось избежать смерти. Довольно… удивительно, учитывая то, что вы всего лишь вольный культиватор. По залу пролетел шепоток, похожий на шипение змей в сухой траве. Гости, почуяв запах крови, подхватили его насмешливый тон. Северус не шелохнулся. Он смотрел на Драко поверх края своей пиалы с вином, и в этом взгляде была такая бездна холода, что у любого другого подкосились бы ноги. — Истинные культиваторы уделяют время не только духовным практикам, но и боевым искусствам, — ровно ответил он. — Не покажете ли нам… своё искусство? — Драко широко развёл руками, обращаясь к залу за поддержкой. Толпа отозвалась одобрительным гулом. Гермиона чувствовала, как внутри неё закипает ярость. Драко не просто хотел прилюдно унизить Северуса — он хотел обвинить его в трусости. Это было низко, подло и так в духе Малфоев, что у неё перехватило дыхание. Она инстинктивно накрыла ладонь Северуса своей рукой. — Учитывая, что вы лишь недавно оправились от ранения, — продолжал Драко, и его голос сочился ложным сочувствием, — я обещаю не бить в полную силу. Что скажете, господин культиватор? Северус медленно допил вино и с сухим стуком поставил пиалу на лакированный стол. — Почему бы и нет, — он пожал плечами, и уголок его губ опасно дрогнул в той самой кривой усмешке, которая не предвещала ничего хорошего. Зал взорвался аплодисментами. Скучающая аристократия жаждала зрелища. Гермиона поднялась вслед за мужем. Северус обернулся к ней, ожидая увидеть в её глазах страх или мольбу об осторожности, но вместо этого он встретил взгляд, полный живой, яростной преданности. — Сотри его в порошок, — прошептала она. Северус на мгновение замер, и в его чёрных глазах вспыхнуло ответное пламя — мрачное торжество и тёмная, собственническая нежность. — Как пожелает моя госпожа, — ответил он, склонив голову в коротком, почтительном поклоне, и вышел в центр залы. Воцарилась тишина. Драко стоял в классической стойке, его меч сиял, точно полоска лунного света. Северус же стоял расслабленно, почти небрежно. В его правой руке замер длинный воронёный цзянь, а в левой — короткий клинок, чей обух был едва длиннее его предплечья. Драко атаковал первым. Он вихрем пронёсся по циновке, нанося удары с быстротой молнии. Он дрался с той отчаянной, безумной яростью, которая выдавала в нём юношу, готового на всё ради одобрения отца. Северус не сделал ни одного лишнего движения. Он словно танцевал, уклоняясь от ударов с той небрежной грацией, которая выдавала в нём истинного мастера тёмных искусств. Его воронёные клинки работали в идеальном унисоне. Один меч блокировал яростную атаку Драко, в то время как второй, точно жало змеи, наносил молниеносный контрудар, останавливаясь в дюйме от горла или запястья юноши. Северус сделал резкий выпад внутрь защиты Драко. Короткий клинок промелькнул у самого лица Малфоя, заставив того в ужасе отшатнуться. Драко взмахнул мечом, пытаясь отбиться, но Северус перехватил короткий меч обратным хватом. Рукоятью он ударил Драко в запястье, выбивая кисть из равновесия, а лезвие длинного меча прижал к его груди, останавливая всякое движение. Драко, задыхаясь от ярости и унижения, предпринял последнюю попытку. Он вскинул меч, но в этот миг его руки образовали незащищённый треугольник. Северус среагировал мгновенно. Он вонзил свой короткий клинок прямо в этот зазор между эфесами Драко, провернул кисть, зашёл ему за спину. Драко замер, тяжело дыша, чувствуя смертельный холод стали на своей шее. В его глазах читался не страх, а глубокое потрясение. И вместе с тем — горечь поражения, которая, как он знал, станет новым разочарованием для его отца. В зале по-прежнему стояла мёртвая тишина. Даже Люциус, обычно невозмутимый, подался вперёд, заинтригованный. Он сжал кулаки так крепко, что костяшки пальцев побелели. Но в его глазах, тёмных и непроницаемых, как ночное небо, читался не гнев, а ледяное, расчётливое признание мастерства Северуса. Он понял, что недооценил этого человека, и теперь ему придётся пересмотреть свои планы. Северус медленно, с той же тягучей грацией, убрал мечи в ножны. Сначала короткий — с сухим, окончательным щелчком, затем длинный — с долгим, затихающим звоном, который, казалось, ещё долго вибрировал в воздухе залы. Северус обернулся к своему столику. Его взгляд нашёл Гермиону. Она сидела, не дыша, её веер был прижат к губам, а в глазах горел огонь, который не имел ничего общего с этикетом. Он едва заметно склонил голову, подтверждая, что воля его госпожи исполнена. В наступившей после боя тишине внезапно грянули аплодисменты — звонкие, ритмичные и совершенно неуместные. В центр залы, сияя улыбкой, от которой свечи, казалось, стали гореть ярче, вышел мужчина в одеждах столь ослепительных, что на них было больно смотреть. Его ханьфу было расшито павлиньими перьями, каждое из которых было украшено крошечным драгоценным камнем. — Браво! Браво! — воскликнул он, его голос, поставленный и бархатный, разнёсся под сводами залы. — Это было поистине великолепное зрелище, господин культиватор. Смею заметить, даже я в свои лучшие годы не смог бы исполнить этот выпад чище! Драко, стоявший рядом, в раздражении дёрнул верхней губой. Северус же не шелохнулся. Он смерил незнакомца таким ледяным взглядом, от которого любой другой предпочёл бы провалиться сквозь землю, но мужчина лишь шире улыбнулся, обмахиваясь алым веером. — Гилдерой Локхарт, — поспешил вмешаться Люциус Малфой. Он подошёл ближе, бросив на сына единственный взгляд, полный ледяного разочарования. Драко, шумно фыркнув, заставил себя отступить в тень колонн. Люциус продолжал: — Прославленный культиватор из Ечена. Прибыл в наши края, сопровождая караван из западных пустынь. — Прославленный культиватор? — медленно повторил Северус. Слово «прославленный» в его устах прозвучало так, словно он пробовал на вкус что-то безнадёжно испорченное. Локхарт в притворном смущении отмахнулся веером, послав в сторону дам в зале каскад искристых взглядов. — О, полноте! Всего-навсего спас караван от легиона демонов из песчаной бездны. Обычное дело для мастера моего уровня. — Неужели? — Северус чуть склонил голову. Его интерес рос, но за ним, точно лезвие в шёлковом рукаве, скрывался ядовитый сарказм. Локхарт, однако, принял это за чистейшее восхищение. Он выпрямился, расправляя плечи и стараясь казаться внушительнее, чем был на самом деле. — Жуткие существа, — начал он, понизив голос до заговорщического шёпота, от которого у впечатлительных гостей поползли мурашки по коже. — Песчаные черви-пожиратели. Они создают воронки, затягивая в них лошадей и людей, точно в бездонную мясорубку. Коварство их в том, что песок скрывает их до последнего мига. Но у меня, мой друг, глаз намётан на подобные каверзы. Локхарт важно тряхнул головой, заставив шпильку в своей причёске мелодично звякнуть, и с сухим щелчком раскрыл веер. — Ещё ни одному демону не удавалось уйти от Гилдероя Локхарта живым. По крайней мере, ни одному из тех, о ком стоило бы писать в моих хрониках. Северус ничего не ответил, лишь его бровь медленно поползла вверх. Люциус, оценив затянувшуюся паузу, примиряюще положил руки на плечи обоим — Северусу и Локхарту, точно пытался укротить двух строптивых зверей. — Как удачно, что судьба свела двух столь… одарённых мужей под моей крышей, — произнес Люциус, и в его глазах блеснул опасный огонёк. — У меня как раз есть для вас поручение, которое требует сочетания безупречной силы и… — он бросил взгляд на Локхарта, — неоспоримой славы. Драко хмуро проводил взглядом удаляющиеся фигуры отца, Северуса и этого павлина Локхарта. Волоски на его шее всё ещё стояли дыбом, храня память о холодном остром клинке культиватора. Он наткнулся взглядом на Гермиону. У неё был такой торжествующий и — на его взгляд — непроходимо глупый вид влюблённой дурочки, что в груди у Драко мгновенно закипело жгучее раздражение. — Как ты смеешь так улыбаться? — процедил он сквозь зубы, словно её радость была личным оскорблением для клана Малфоев. Он резко обернулся и коротко бросил в сторону тени за колонной: — Гойл! Сюда. Его приятель — тучный, нескладный юноша с лицом, которое, казалось, было вылеплено из глины неумелым мастером, — тут же вывалился на свет. — Отличный был бой, Драко, — прогудел он, пытаясь изобразить на лице подобие мысли. — Заткнись, — резко оборвал его Малфой, и его глаза сузились. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. — Конечно, — твёрдо кивнул Гойл, преданно глядя на него снизу вверх. — Мы ведь друзья. Драко пропустил это сентиментальное замечание мимо ушей, словно жужжание назойливой мухи. В его мире «дружба» была лишь вежливым синонимом слова «послушание». — Выйди за ворота и посмотри, стоит ли ещё там повозка Грейнджеров, — приказал он, теребя нефритовое кольцо на пальце. — Повозка? — Гойл растерянно моргнул, его брови сошлись на переносице от невыносимого умственного усилия. — Зачем нам их повозка? — Просто делай, что тебе сказано, и избавь меня от своих вопросов! — огрызнулся Драко. Гойл обиженно поджал пухлые губы, но не посмел возразить. Он исчез в дверях, и через несколько минут вернулся, слегка запыхавшийся. Его широкий лоб взмок от пота, а в воздухе вокруг него распространился тяжёлый запах чесночного рагу, которое он, очевидно, успел перехватить на кухне. — Стоит, — доложил он, тяжело дыша. — Недалеко от главных ворот, ждёт. Драко поморщился от запаха и брезгливо потёр нос. — У меня в комнате, в красном лакированном ларце… — начал было он, планируя доверить Гойлу важное поручение, но, взглянув на его тупое, потное лицо, тяжело вздохнул. — Впрочем, забудь. Я сам найду. От тебя всё равно никакого толку, кроме как создавать тень в солнечный день. Гойл растерянно моргнул, не зная, стоит ли ему обижаться или продолжать стоять на месте, но в итоге покорно поплёлся за Драко, который уже стремительно шагал в сторону жилых покоев поместья.

***

Люциус с изысканной небрежностью наполнил вином нефритовую пиалу Северуса. В другом конце комнаты Локхарт, приняв вид великого знатока и ценителя, причмокивал губами, с деланным восхищением озирая убранство. — Какая редкая, какая тонкая работа… — пропел он, указывая на статуэтку Будды. — Подобное изящество я встречал разве что в императорских покоях. — Зачем вы позвали нас, Люциус? — Северус не стал тратить время на светскую чепуху. Одно присутствие Локхарта действовало ему на нервы, точно скрип несмазанных петель. Ему нестерпимо хотелось стереть эту самодовольную, застывшую улыбку с напомаженного лица Гилдероя. Но тот, казалось, был совершенно слеп к чужому гневу; привыкнув к восторженным вздохам толпы, он принимал угрюмость Северуса за обычную робость безвестного культиватора, ослеплённого блеском истинной знаменитости. — Вы, как всегда, прямолинейны, мой друг, — Люциус ответил холодной, едва заметной улыбкой. Впрочем, в этой холодности не было вражды — Малфой уважал деловой подход, когда речь шла о выгоде. — Видите ли… градоначальник соседней провинции обратился ко мне с весьма деликатной просьбой. В тех краях творится нечто неладное: один за другим начали исчезать женихи. — Женихи? — Локхарт картинно вскинул брови. — Вы не ошиблись? Быть может, невесты? — Именно женихи, — подтвердил Малфой. — Прямо в ночь перед свадьбой. И все, кто видел их в последний раз, говорят о странных зелёных огоньках. — Хм, демон-светлячок? — предположил Локхарт. — Я о таких слышал… Он явно намеревался пуститься в пространные рассуждения о собственных подвигах, но Люциус деликатно, но твёрдо его перебил: — Вот это вам и предстоит выяснить. — Нам? — Северус поморщился, бросив на Локхарта взгляд, полный такого отвращения, что любой другой на месте Гилдероя поспешил бы ретироваться. От мысли о том, что ему придётся делить дорогу с этим напыщенным индюком, у него болезненно свело желудок. — Градоначальник просил прислать лучшего из лучших, — Люциус мягко откинулся на спинку кресла. — Разумеется, я рекомендовал вас. Но поскольку мистер Локхарт также почтил нас своим визитом… почему бы вам не объединить ваши таланты? Северус мгновенно разгадал этот манёвр. Люциус просто жаждал как можно скорее избавиться от присутствия Локхарта в своём доме, и отправить его в глушь, на гиблое болото, под присмотром человека, который его ненавидит, было поистине блестящим решением. — О, это будет незабываемое приключение! — воодушевлённо воскликнул Локхарт, просияв. — Великолепный сюжет для моего нового сборника! Что скажете, друг мой? Он бесцеремонно навалился на плечо Северуса, точно они были закадычными друзьями с детских лет. Северус неприязненно передёрнул плечом, сбрасывая его руку. — Если вы согласны выступить в роли наживки — я принимаю вызов, — процедил он сквозь зубы. Гилдерой на мгновение замер, но затем изящно раскрыл веер. — Я на многое готов ради славы и признания, — тихо ответил он, и его глаза, обычно пустые, на мгновение блеснули фанатичным блеском.

***

Драко извлёк из коробки крошечный бумажный пакетик, до краёв наполненный нежно-розовым порошком. На его лице застыло выражение безоговорочного триумфа. — Слушай внимательно, Гойл, и постарайся не перепутать слова, — процедил Малфой, протягивая пакетик приятелю. — Высыпешь это в кувшин с вином и отнесёшь кучеру из поместья лекаря Грейнджера. Скажешь, что это за здоровье именинницы. Он знал, что Рон Уизли — долговязый парень с лицом, усыпанным веснушками, и вечно растрёпанными рыжими волосами, — обладал прямолинейностью, граничащей с вопиющей наивностью. Рон был из тех простаков, которые скорее заподозрят в коварстве собственную тень, чем поднесённый с улыбкой напиток. План сработал с удручающей лёгкостью. Спустя четверть часа Рон уже напоминал тряпичную куклу, у которой внезапно вытащили все кости. Его голова бессильно свесилась на грудь, а изо рта вырывались тихие, едва различимые вздохи. — Госпожа. Госпожа, я люблю вас. Гойл, пыхтя, обливаясь потом и негромко чертыхаясь под нос, потащил обмякшее тело через залитый лунным светом двор. Рон, несмотря на свою худобу, оказался на диво тяжёлым и неудобным для транспортировки, его длинные ноги то и дело цеплялись за камни дорожки. Наконец, добравшись до уединенного садового павильона, он с глухим стуком бросил Рона на кровать. Плетёный мат жалобно скрипнул под весом рыжего великана. С тяжёлым дыханием Гойл принялся стягивать с него верхние одежды, бесцеремонно дёргая за рукава и путаясь в завязках. Драко стоял в дверях, наблюдая за этой унизительной сценой с выражением ледяного, почти брезгливого любопытства. Полуобнажённый кучер, раскинувшийся на чужой постели в беспамятстве, выглядел жалко — и это зрелище доставляло Малфою почти физическое наслаждение. — Теперь… дело за малым, — хмыкнул он. Драко коварно улыбнулся, предвкушая грядущий скандал. В этом мире, где честь стоила дороже жизни, он только что приготовил сцену для спектакля, в котором у Гермионы Грейнджер не было шансов на спасение. Гермиона тем временем сидела в зале неподвижно, сложив руки на коленях, но это было лишь внешнее прикрытие для бури, бушевавшей в её груди. Она не знала, как унять бешено стучащее сердце. Как и в день их первой встречи, когда Северус победил всех своих соперников в игорном доме, её вновь захлестнула волна неодолимого, горячего восхищения. Но теперь к нему примешалось новое, терпкое чувство — торжествующая гордость обладания. Этот невероятный мужчина, вызывавший у одних страх, а у других — ненависть, был её мужем. Она смотрела на его прямую спину, на его руки, которые только что с такой пугающей лёгкостью управляли сталью, и память услужливо подбросила иные воспоминания. Гермиона вдруг отчётливо ощутила, что этот искусный воин, способный на холодную жестокость в бою, был тем же самым человеком, который в тишине их спальни превращался в чуткого и властного любовника. Его пальцы, знавшие смертоносные точки на теле врага, умели дарить ей наслаждение, от которого перехватывало дыхание. От этой внезапной, вызывающе греховной мысли жаркий румянец мгновенно залил её щёки, окрасив их ярче, чем самые дорогие румяна Столицы. Ей стало невыносимо душно в тесноте праздничного зала, и она начала обмахиваться веером, надеясь, что за его мерным движением никто не заметит того пламени, что горело в её глазах. В этот момент, прерывая её потаённые грезы, к ней подошла старая служанка. Женщина выглядела совершенно растерянной: её руки дрожали, а голос срывался на прерывистый шёпот. — Госпожа, умоляю, простите мою дерзость… — заговорила она, испуганно озираясь. — Я слышала, что вы сведущи в искусстве врачевания. Одна из наших несчастных девушек упала и сильно ударилась головой. Мы наложили повязку, но кровь… она всё не останавливается, госпожа! Я знаю, что не смею портить вам праздник, но в этом доме мне больше не к кому обратиться… Гермиона поднялась, не колеблясь ни секунды. Врождённое чувство долга, которое всегда было сильнее светских условностей и личного комфорта, отозвалось в ней мгновенно. — Ведите, — кратко произнесла она, поправляя складки платья. — О, спасибо вам! Да благословят вас небеса, госпожа! — Старуха принялась низко кланяться, а затем поспешно повела её прочь из шумного зала. Едва они вышли во двор, ночная прохлада коснулась лица Гермионы, и она невольно вздрогнула. Дурман вина и жарких мыслей мгновенно рассеялся; голова прояснилась, а мысли сосредоточились на предстоящей задаче. — Сюда, — служанка услужливо указала дрожащей рукой на тёмный силуэт уединенного садового павильона, стоявшего поодаль от освещённых аллей. — Мы положили её на кровать. Гермиона, не теряя драгоценного времени, решительно перешагнула порог. Но едва она шагнула в густую, пахнущую сыростью полутьму, как из тени за дверью метнулась чья-то фигура. Чьи-то сильные руки прижали к её лицу кусок ткани, пропитанный едким, дурманящим составом. Гермиона не успела даже вскрикнуть — мир вокруг качнулся, свечи в её глазах погасли, и она тяжелым снопом повалилась на руки похитителя. — Теперь можешь идти, — раздался в тишине строгий, властный голос Драко. Он с холодным спокойствием закрыл дверь на засов. — И помни: если проболтаешься, я лично позабочусь о том, чтобы тебе отрезали язык. Служанка — маленькая, высохшая, как осенний лист, старушка — мелко вздрогнула и в ужасе замотала головой. Как только дверь за молодым хозяином захлопнулась, она, подхватив полы своей поношенной одежды, быстро и бесшумно зашаркала прочь, стремясь как можно скорее раствориться в ночных тенях и забыть о совершённом предательстве. Словно сквозь толщу тяжёлой, мутной воды до Гермионы доносились чужие голоса. Сознание возвращалось к ней медленно, болезненными вспышками. Она чувствовала, как чьи-то грубые, потные руки бесцеремонно тянут за завязки её шелковых одежд, лишая её защиты. Она отчаянно хотела закричать, оттолкнуть эти посягающие на её достоинство пальцы, но тело было чужим, ватным и совершенно непокорным. Где-то в самом потаённом уголке её души билась единственная, острая, как осколок стекла, мысль: как она, дочь имперского лекаря, воспитанная в строгости и умевшая распознавать ложь, могла так постыдно попасться в эту примитивную ловушку? — Клади её рядом с Уизли, — раздался резкий, надменный голос Драко, в котором не было ни капли жалости. Гойл жадно облизнулся. Полузабытая, беспомощная, в полумраке душного павильона она казалась ему недосягаемым трофеем, внезапно упавшим прямо в руки. Когда верхнее ханьфу было сброшено на пол, вид её полуобнаженных плеч, мерцающих в сумерках подобно драгоценному фарфору, заставил его замереть на месте. — Чего ты застыл, идиот? — рявкнул Малфой, и в его тоне прорезалось нетерпение. — Скоро прогремят первые фейерверки. Я должен быть на террасе подле матери, иначе мой уход заметят. — Можешь идти, Драко, — пробормотал Гойл, не сводя затуманенного взгляда с Гермионы. — Ступай… я обо всём позабочусь сам. Вид неприкрытой, животной похоти на лице Гойла вызвал брезгливую гримасу даже у Малфоя. Он с силой толкнул своего приспешника в сторону выхода. — Ты совсем лишился остатков разума? — прошипел он прямо в ухо Гойлу. — Это тебе не безродная служанка, на которую никто не обратит внимания. Она дочь человека, вхожего в Императорский дворец! Если тебя поймают в этой комнате, ты сгниёшь в тюрьме, а под пытками в застенках Тайного сыска ты сдашь всех нас за глоток воды. Мне такие неприятности не нужны. Убираемся отсюда. Гойл нахмурился, и страх медленно начал вытеснять туман из его головы. Одно упоминание о железных щипцах и кандалах заставило его внутренне содрогнуться. Он в страхе бросил одежды Гермионы на пыльный пол и поспешил вон из павильона. Малфой задержался лишь на мгновение, чтобы окинуть комнату последним взглядом. Картина была безупречной и отвратительной в своей убедительности. Рон Уизли, окончательно разморенный действием дурмана, во сне непроизвольно прижимался к Гермионе, шепча бессвязные, нежные признания. Она же безвольно лежала рядом, не в силах даже отвернуться. Любому, кто вошёл бы сюда, стало бы ясно: двое молодых людей, опьянённых вином и страстью, решили найти уединение под покровом праздничной ночи. Малфой хмыкнул, довольный своим дьявольским искусством, и, не оборачиваясь, закрыл дверь.

***

Оглушительный грохот первых фейерверков ворвался в павильон, точно канонада, разрывающая ночную тишину. Гермиона вздрогнула всем телом; сознание вернулось к ней резким, болезненным толчком. Она попыталась пошевелиться, но конечности казались налитыми свинцом, а холод был таким пронзительным, что у неё задрожали губы. Кое-как, преодолевая тошнотворное головокружение, она сумела присесть на смятой постели. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться, и в этот миг за её спиной раздался приглушенный, мурлыкающий звук. — Госпожа… я так люблю вас, — бормотал Рон в своём беспамятном бреду. На его губах играла блаженная, глупая улыбка. — Я всегда… всегда любил вас… Ужас, ледяной и липкий, парализовал её. В голове яркой вспышкой пронеслась мысль о репутации, о чести отца, о Северусе — если кто-то из гостей заглянет сюда, её жизнь будет кончена в тот же миг. Она поднялась на ватных, дрожащих ногах, и, едва удерживая равновесие, принялась лихорадочно подбирать с пыльного пола своё платье, стараясь не смотреть на полуобнажённого Рона. — Госпожа… куда же вы? — растерянно спросил Рон, приподнимаясь на локтях. Его взгляд был туманным, тяжёлым от дурмана. — Рон, приди в себя, ради всего святого! — с отчаянной мольбой бросила она, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Нельзя, чтобы нас увидели вместе. Ты не понимаешь… мы погибли, если нас найдут! Она с силой швырнула на кровать его одежду, словно эта грубая ткань могла скрыть масштаб их катастрофы. — Одевайся! Скорее, если тебе дорога жизнь! — Госпожа, не надо так сердиться, — пробормотал он заплетающимся языком. В его голосе звучала покорность преданного пса, не понимающего, за что его бьёт хозяин. — Я сделаю всё… всё, как вы велите. Гермиона с невыносимым раздражением и растущим отчаянием наблюдала за тем, как он беспомощно возится с завязками и рукавами. Он путался в собственной одежде, точно неразумное, капризное дитя, в то время как над их головами уже заносился топор общественного позора. Каждая секунда его возни казалась ей вечностью, проведённой на эшафоте. — Господи, скорее же! — не выдержала она, и этот возглас, полный бессильной ярости, сорвался с её губ прежде, чем она успела его подавить. И тут от двери раздался голос, от которого у неё кровь застыла в жилах. — А я-то всё гадал, куда внезапно исчезла моя драгоценная супруга? Оказывается, она здесь… развлекается с конюхом. Гермиона вскинула голову, с немым ужасом глядя на тёмную фигуру, заполнившую собой дверной проём. Северус вошёл внутрь плавной, хищной походкой, и в неверном свете догорающих фонарей она увидела его глаза. В них не было знакомой ей колкости — только клокочущая, первобытная ярость. Гермиона судорожно прижала к груди скомканный шёлк платья, тщетно пытаясь прикрыть свою наготу и свой позор. — Северус, я… — прохрипела она, её голос был похож на надтреснутый шелест. Она в отчаянии оглянулась на Рона, который продолжал нести свою любовную чепуху, забивая последний гвоздь в гроб её чести. — Я люблю госпожу, — бормотал он. — И хочу на ней жениться. — Не слушайте его, — сказала она в отчаянии. — Его опоили дурманом. — Это я вижу. А что здесь делаешь ты? — сухо и беспощадно произнёс Северус, останавливаясь в паре шагов от неё. Каждое его слово било её сильнее, чем пощёчина. — Меня позвала служанка… она умоляла о помощи… сказала, что кто-то ударился головой… Она шмыгнула носом, чувствуя, как невыносимая горечь и унижение душат её. — Я бы никогда… Северус, клянусь всеми предками, я бы никогда так не поступила! Я не спала с ним! Она смотрела на него, моля о понимании, но его лицо оставалось непроницаемой маской, и лишь в глубине зрачков полыхало пламя, способное испепелить всё на своём пути. — Приведи себя в порядок, — бросил он, резко отворачиваясь. — Я позабочусь о том, чтобы об этом никто не узнал. Он вышел, чеканя шаг, и Гермиона почувствовала, как последняя нить, державшая её в сознании, оборвалась. Она больше не могла — и не хотела — быть сильной. Крупные, жгучие слёзы хлынули из глаз, омывая бледные щёки. Она разрыдалась — безнадёжно и горько, как плачут лишь те, кто потерял всё в одночасье. Трясущимися, непослушными руками она принялась натягивать одежду. Шёлк скрыл её наготу, но он был бессилен скрыть клеймо бесчестия, которое, казалось, жгло её кожу. Рон, этот несчастный инструмент в чужих руках, продолжал бормотать свои нежные излияния. Но её душа была глуха к его словам; она вся, до последней капли, тянулась к человеку, который теперь казался ей бесконечно далёким, точно звезда на недосягаемом небосклоне. Всё было кончено. Счастье, едва успев расцвести, осыпалось пеплом. Снаружи громыхнул очередной залп. Небо за окном расцветало яркими красками фейерверка, и до Гермионы долетали восторженные крики гостей. В этом праздничном безумии её павильон казался мрачным склепом, где она могла лишь содрогаться от беззвучных рыданий. Но вдруг гул толпы изменил свой тон. Ликующие возгласы сменились криками ужаса. «Пожар! Пожар!» — разнеслось над поместьем. Гермиона увидела в окно, как крыша соседнего флигеля озарилась багровым заревом. Началась невообразимая суматоха. Она испуганно прижалась к стене, когда мимо павильона с топотом пронеслись слуги. Через мгновение дверь распахнулась, и Северус вернулся. Без лишних слов он накинул ей на плечи тяжёлую дорожную накидку с капюшоном, скрывая её лицо и растерзанный вид. — Пойдем, — велел он. Он крепко прижал её к своему боку, и Гермионе пришлось почти бежать, чтобы поспевать за его широкими, решительными шагами. В какой-то момент, ведомая внезапным уколом совести, она попыталась обернуться, вспомнив об оставленном в беспамятстве Роне, но стальная хватка на её плече усилилась. — Не смей оглядываться, — прошипел он ей в самое ухо. Они пробирались сквозь хаос: люди носились с вёдрами, кто-то кричал в панике, искры летели по ветру, смешиваясь со звёздами. Наконец, когда они оказались в тени разросшегося куста жасмина, чей сладкий аромат теперь казался приторным и тошнотворным, Гермиона остановилась. Она больше не могла дышать под грузом этой лжи. — Я невиновна, Северус! — выпалила она, задыхаясь от слёз и нехватки воздуха. — Клянусь вам, я невиновна! Он замер и посмотрел на неё. В свете далёкого пожара его лицо казалось особенно жестоким. Он тяжело, устало вздохнул. — Я знаю, — тихо ответил он. Гермиона застыла в оцепенении. Горячая волна облегчения, такая сильная, что закружилась голова, накрыла её. Он верил ей. Несмотря на всё, что он увидел, он верил! — Я в бешенстве только потому, что ты оказалась достаточно глупа, чтобы позволить заманить себя в такую нелепую ловушку! — со злостью воскликнул он, и в его голосе снова прорезались ядовитые нотки. — Ты в логове Малфоев, Гермиона! Я предупреждал тебя быть начеку! Он ругал её, осыпал колкостями, но это приносило ей лишь облегчение. Она с рыданием прижалась к его груди, пряча лицо в складках его одежд. «Простите меня… о, Северус, простите!» — шептала она сквозь слёзы. Он обнял её в ответ — крепко, почти до боли, стараясь унять её неистовую дрожь. — Малфой за это заплатит, — проговорил Северус, и в его голосе прозвучала такая мрачная, беспощадная решимость, что Гермиона поняла: пожар в поместье Малфоев был лишь началом его мести. Гермиона медленно подняла голову, и их взгляды встретились в неверном, пляшущем свете догорающей крыши павильона. Гнев Северуса всё ещё вибрировал в воздухе, но в её сердце больше не осталось места для страха. Его заполнило — до самых краёв — уже знакомое, захлёстывающее чувство восхищения и той робкой, мучительной любви, которую больше невозможно было скрывать. — Вы были великолепны, — прошептала она, и её голос, всё еще дрожащий от слёз, вдруг обрёл странную, небывалую твёрдость. Она смотрела на него открыто, без тени привычного девичьего смущения. — Как и в тот вечер… в игорном доме. Северус замер, его суровое лицо на мгновение смягчилось, отражая немую борьбу чувств. Но Гермиона не дала ему заговорить. — Сильный, бесстрашный и пугающе умный… — продолжала она, и каждое её слово ложилось на алтарь его гордости. — Никто не владеет мечом так искусно, как вы. Никто не ведёт игру в го с такой дьявольской хитростью. И никто… никто не умеет одним коротким словом заставить мою кровь закипать в жилах. Она перевела дыхание. — Вы смущаете меня до такой степени, что у меня слабеют колени, Северус. Как я могла бы взглянуть на другого мужчину, как могла бы делить ложе с кем-то иным, когда все мои мысли, все мои грёзы и всё мое существование принадлежат лишь вам? От этой тихой исповеди на фоне пожара в глазах Северуса, обычно столь холодных и непроницаемых, на миг отразилось нечто, похожее на сокрушительный триумф и глубокую, невысказанную нежность. Северус наклонился. Его губы накрыли её в поцелуе — нежном, но с привкусом собственнической жадности. — Мы выйдем через главные ворота вместе со всеми гостями, — прошептал он, его дыхание обожгло её кожу. — Но дома… Даже не надейся поспать этой ночью. Гермиона ахнула, её голова запрокинулась назад, открывая беззащитную линию шеи. Его губы, горячие и влажные, тут же переместились туда, оставляя за собой дорожку огня. Земля уходила у неё из-под ног, и коленки слабели не от страха, а от невыносимого, сладостного ожидания. По всему телу пронеслись сотни крошечных электрических разрядов, заставляя каждый нерв вибрировать. — Я буду жадным, Гермиона… нетерпеливым и грубым, — его голос стал низким, вибрирующим басом, пробуждающим в ней что-то порочное. — Я слишком долго сдерживался. Она чувствовала, как под тонкой тканью перекатываются его мышцы, чувствовала жар, исходящий от него волнами. — Не страшно… — прошептала она, изгибаясь в его руках и подставляя лицо и шею для новых, жалящих поцелуев. В этот миг она знала, что доверила бы ему не только своё тело, но и саму душу. — Пусть будет больно… пусть будет невыносимо. Я хочу только вас. Он издал какой-то низкий, почти животный урчащий звук. И в тот же момент он подхватил её на руки. Когда они оказались за главными воротами, она почувствовала знакомое, лёгкое головокружение. Тяжёлая дорожная накидка, пропитанная запахом дыма и ночной прохлады, соскользнула с её плеч и беззвучно опала на пол её комнаты, обнажая её хрупкий силуэт. Северус не дал ей времени даже вздохнуть. Его руки, твёрдые и горячие, обхватили её лицо, пальцы зарылись в растрёпанные волосы, и он накрыл её губы в поцелуе. Гермиона ответила со страстью, которая удивила её саму. Её руки, всё еще дрожащие от пережитого ужаса и невыносимого облегчения, потянулись к его поясу. Пояс был сложным, и её пальцы нервно возились с пряжкой, путаясь в узлах шёлка. Оторвавшись от её губ лишь на мгновение, он подхватил её под бёдра. Гермиона обхватила его ногами, и он понёс её к широкой кровати, застеленной тонкими матами и мягкими одеялами. Они опустились на ложе, не разрывая объятий, сплетаясь телами в единый узел нетерпения и желания. Его руки, знавшие сотни смертоносных приёмов, теперь с удивительной, лихорадочной нежностью скользили по её плечам, стягивая наспех надетое платье. Когда оно окончательно соскользнуло, оставив её полностью беззащитной перед его обжигающим взглядом, Северус внезапно замер. В полумраке комнаты он увидел её — трепещущую, сияющую в своей первозданной наготе, словно редчайший белый нефрит, к которому ещё никогда не прикасался резчик. А в её широко раскрытых глазах, обращённых к нему, плескалась не только страсть, но и невинность, столь явная, что она ударила его сильнее любого клинка. — Не надо, — выдохнул он, и этот хриплый, ломающийся голос принадлежал не воину, а мужчине, ошеломлённому открывшейся ему красотой. Гермиона инстинктивно попыталась прикрыться, смущённая его пристальным, почти осязаемым взглядом, но он мягко, но властно перехватил её запястья. Он поднёс её руку к своим губам, запечатлев медленный, благоговейный поцелуй на кончиках пальцев, а затем — на нежной коже ладони. — Не прячься от меня, — прошептал он, и в его чёрных глазах вспыхнуло пламя, способное сжечь ради неё весь мир. — Всё в тебе совершенно. Северус начал целовать её снова — теперь уже медленно, тягуче, смакуя каждый дюйм её лица, шеи, ключиц, давая её телу привыкнуть. Его большие ладони бережно исследовали её изгибы, и под его пальцами она расцветала, точно лотос под первыми лучами солнца. Когда пришёл момент истины, он помедлил, его лоб прижался к её лбу. Он ждал, пока она сама притянет его ближе, пока её нетерпеливый стон не станет безмолвным разрешением. И когда он наконец вошёл в неё, забирая её невинность и отдавая взамен всего себя, Гермиона почувствовала резкую вспышку боли, которая впоследствии утонула в океане нежности и его горячего шёпота. Она изгибалась под ним, её ногти впивались в его мускулистые плечи, а губы искали его губы. В это мгновение она принадлежала ему всей душой и плотью, став единственным сокровищем в его суровой жизни. — Так значит… я был великолепен, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос был подобен бархату высшего сорта. Они лежали на боку. Северус прижимал её спину к своей груди, и Гермиона чувствовала каждый удар его сердца — тяжёлый, мерный, как бой барабанов. Его сильная рука, чья кожа была огрубевшей от рукояти меча, медленно и властно скользнула вниз, по изгибу её бедра. Когда его пальцы коснулись её сокровенного местечка, Гермиона вздрогнула, издав тихий, прерывистый вздох. Он двигался с ритмичной грацией, дразня и лаская, пока она не почувствовала, как мир перед её глазами не начал рассыпаться на мириады искр, точь-в-точь как те фейерверки, что ещё недавно разрывали небо над поместьем Малфоев. — Северус… — простонала она, откидывая голову на его плечо. Её чувства были обострены до предела; ей казалось, что она тонет в океане наслаждения, где каждая волна была выше предыдущей. — Скажи это, — его губы коснулись её шеи, оставляя пылающие следы. — Скажи, что хочешь меня. — Боже мой, да, — жалобно всхлипнула она, когда он в который раз остановился, не давая ей кончить. — Да… Прошу вас… И стоило ему снова войти в неё — неспешно, с мучительной, вкрадчивой сладостью, — как Гермиона испытала такое ослепительное потрясение, какого не могла вообразить даже в самых дерзких снах. Её надсадные стоны и неудержимая дрожь во всем теле заставили Северуса лишь крепче сжать её в своих объятиях. Он отбросил остатки сдержанности; его толчки стали резкими, быстрыми и властными. — Посмотри на меня, — приказал он, заставляя её повернуть голову. В его глазах не было нежности в обычном, сентиментальном смысле этого слова. Там полыхала одержимость — тёмная, собственническая страсть мужчины, который нашёл свою единственную. При виде её раскрасневшегося лица, прикушенных, дрожащих губ и влажных от слёз глаз он и сам не выдержал. Глухой, сдавленный стон сорвался с его губ, когда он достиг предела. Долгое время в комнате слышалось лишь их прерывистое, тяжёлое дыхание. Наконец, Северус бережно коснулся губами её взмокшего виска. — Прости, — произнёс он, и в его голосе проскользнула непривычная нежность. — Если я был… излишне несдержан. — Ничего, — ответила она едва слышно и слабо улыбнулась. Её взгляд невольно скользнул по его шее и груди, где теперь проступила тёмная, матовая чешуя. Гермиона не удержалась — она медленно протянула руку и провела ладонью по этому странному покрову. На ощупь чешуя была грубой, но хранила в себе живое, пульсирующее тепло его тела. Однако в некоторых местах идеальный узор прерывался — там зияли уродливые, рваные проплешины. Гермиона замерла, и сердце её сжалось от внезапной, острой боли. Она коснулась края одной из таких ран, осознавая страшную истину: эти чешуйки не опали сами. Их вырывали. Медленно, с живой плотью, стараясь причинить как можно больше мучений. Она не могла даже вообразить, какую бездну страдания перенёс Северус, сохранив при этом свою непоколебимую, суровую гордость. — Пойдём, — произнёс он, вставая. Чешуя на его теле исчезла, оставляя лишь гладкую кожу. — Я донесу тебя до купели. — Я и сама могу, — ответила Гермиона, густо покраснев. Она попыталась подняться, но тело, измученное потрясениями и страстью, отозвалось тягучей ломотой. — Не капризничай, — почти добродушно проворчал Северус, легко подхватывая её на руки. — Я за тобой ухаживаю. Гермиона лишь слабо усмехнулась, пряча лицо у него на груди. От воды в купели поднимался густой пар, напоенный терпким ароматом целебных трав. Когда Северус бережно опустил её в бадью, Гермиона издала вздох блаженства. Он устроился рядом на табурете и, зачерпывая ладонью тёплую воду, принялся неспешно поливать её плечи. — Как вы меня нашли? — тихо спросила она, всматриваясь в его лицо. Было непривычно видеть его таким — нежным, внимательным. И даже теперь, когда они по-настоящему стали мужем и женой, она всё ещё робела в его присутствии. — Служанка сказала, — просто ответил Северус. — Твой отец когда-то вылечил её сына… Думаю, совесть оказалась сильнее страха перед Малфоями. Гермиона печально опустила глаза, глядя на круги, расходящиеся по воде. — Боюсь, Драко её не пощадит, — пробормотала она. — Она знала это, когда пришла ко мне, — ответил Северус. — Впрочем, его план и так сорвался из-за пожара. Не думаю, что он заподозрит её в предательстве. — Жаль, что их поместье не выгорело до самого основания, — вдруг фыркнула Гермиона, на что Северус усмехнулся. — Я всё ещё могу это исправить, — добавил он. Гермиона улыбнулась. Она подалась вперёд и запечатлела на его губах короткий поцелуй. — Не надо, — ответила она. — Если кто-то из них пострадает, отцу придётся их лечить. Не хватало ещё, чтобы они здесь поселились. — И то верно, — согласился Северус. — Кстати, — уже серьёзнее произнесла Гермиона после паузы, — о чём вы говорили с Люциусом? Чего он хотел? — Он отправляет меня вместе с Локхартом в соседнюю провинцию, — Северус произнёс имя Гилдероя с таким видом, словно проглотил нечто крайне горькое. Гермиона взглянула на него с тревогой. — Что-то случилось? — спросила она. — Местный градоначальник попросил Малфоя о помощи. Гермиона замялась, кусая губы, но решимость в ней была сильнее приличий. — Я могу… могу ли я поехать с вами? Северус иронично вскинул бровь. — Меня не будет всего пару недель… Неужели будешь так сильно скучать? — Я боюсь, это вы не выдержите такой долгой разлуки со мной, — парировала она, гордо вскинув подбородок. — К тому же, зная ваше нетерпение… боюсь, к концу первой недели вы просто придушите Гилдероя Локхарта где-нибудь в канаве. Моё присутствие спасёт его от гибели, а вас — от тюрьмы. — Чертовка, — процедил Северус, и в его глазах вспыхнуло восхищение. Он одним мощным движением вытащил её из воды, прижимая к себе, мокрую и смеющуюся. — Похоже, у меня нет иного выбора.