5 глава. Лугнасад*

Время текло, и события шли своим чередом. Новая реальность постепенно тоже накатала себе колею и спокойно шла по ней. Она была такой же странной и сюрреалистичной, как в первый день, точнее, в ночь. Но и к ней Эграсса привык. В его жизни снова появился распорядок, не сильно отличающийся от предыдущего: встав, он готовил завтрак, в восьми случаях из десяти спорил с отцом и уходил из дома в среднем настроении. Где-то до полудня гулял с друзьями, если кто был свободен, потом уходил в библиотеку. Ему нужно было учиться: во-первых, потому что в недалёком будущем поступать в академию, во-вторых, потому что он любил получать новые знания. Потом он обедал, где придётся и если придётся. Обедом ему обычно служило что-то вкусное, но не очень питательное. На полноценный приём пищи в какой-нибудь таверне не хватало денег, а домой возвращаться не хотелось из принципа. А после Эграсса снова и снова втихую убегал в лес, где его неизменно ждал верный Лололошка. Дракон предпочитал охотиться по ночам, когда его никто не видит, а маленький друг мирно спит (это было практически требованием!) у себя дома. Днём же он нежился под солнцем, урчал на поглаживания мальчика и лишь смотрел в небо грустными глазами. Он хотел летать. Хотел снова взмыть в небо, свободно расправляя крылья, выписать пару пируэтов, коснуться носом облаков. Но всё это было возможно лишь в тёмные ночи, когда его точно никто не увидит. Двуногие создания всё ещё виделись ему опасными. Все, кроме его маленького друга. Эграсса изучал дракона и параллельно учился у него сам. Изучал его, как живой организм: зарисовал, как смог, записал основы рациона, принцип полёта, даже магию, которую он проявлял! А учился... Учился понимать сам себя. Мало кому удаётся взглянуть на себя чужими глазами, такой шанс упускать было нельзя! Как все эльфы, люди и прочие подобные им существа, Эграсса виделся дракону маленьким и нескладным. Без крыльев, когтей и огня, потому не способный ни улететь, ни постоять за себя. Уязвимый. Но умный, достаточно умный, чтобы в нужный момент взять инстинкт под контрольной, а в нужный — поверить и подчиниться. Лечение, которым занимался мальчик, не было для Лололошки магией: да, он не понимал, как это работает, но сам принцип опирался на логику. Обработать рану тем, что поможет ей зажить. Это правильно. Это разумно. Дракон не видел в нём существо свыше, но и за нерадивого птенца не считал. Он принимал Эграссу как равного. Со своими особенностями и своими недостатками. Лололошка готов был восполнить слабые стороны своего маленького друга и отдать контроль над ситуацией, где у Эграссы было преимущество. Доверие и уважение казались ему основой основ. Он не видел причин, по которым один из них мог бы предать другого. Но их хорошие отношения не значили, что Лололошка во всём соглашался с Эграссой. Скорее наоборот, он всегда имел своё мнение и всегда уведомлял об этом мальчика. Иногда они спорили, насколько это было возможно. В большинстве случаев дракон побеждал. Просто потому что его взгляд был лишён предубеждений, которые годами формировались в Эграссе. И со временем мальчик смирился. Прошло два месяца. Связь между ними крепла. Порой Эграссель мог узнать мнение своего друга даже находясь дома. Например, он всегда просыпался со знанием, была ли ночная охота Лололошки удачной. Изменилось и отношение к отцу. Мальчик больше не мог смотреть на него без... Жалости. Почему? Он не знал. И пока не был готов обсудить это с Ло. По крайней мере, отношения с друзьями у Эграссы не изменились, разве что иногда казалось, что дракон его ревнует. Но он никогда не заставлял мальчика отказываться от чего-то в угоду себе. Для Эграссы это было ценно. Даже с ребятами ему приходилось потихоньку выстраивать чётко выраженные личные границы. С отцом всё их общение держалось на отработанной годами системе сдержек и противовесов. Лололошка же... Просто принял всё с первого же момента. Хочешь поговорить? Говори, я слушаю и стараюсь понять. Хочешь моего участия? Ты всегда чувствуешь мои ответы. Хочешь узнать что-то обо мне? Я покажу. Да, лишённый речи в прямом смысле — хотя и уже запомнивший несколько слов — Ло мог показать ему свои воспоминания так же, как давал почувствовать свои эмоции и узнать своё мнение. Эграсса иногда мог прямо на улице замереть от нахлынувших ощущений. Основой жизни Лололошки был полёт. На свободе, которую он дарил, строилась вся драконья личность. Физическая часть жизни дракона тоже во многом опиралась именно на этот аспект: в полёте он охотился, поддерживал своё тело в дееспособном состоянии, банально был в безопасности. И тем не менее, дракон любил и то время, что проводил на земле с Эграссой. Это были их островки спокойствия на двоих. Сам мальчик не вполне понимал даже, где кончается его тело и начинается драконье. Нередко ему самому хотелось довольно урчать, разминая пальцами кожу между гребней. Или лакомясь очередным ночным трофеем Лололошки. Дракон научился выбирать для него прожаренные, но не подгорелые куски, а сам Эграсса теперь всегда носил в кармане соль и специи. Мальчик завёл специальную тетрадку, где зарисовал дракона со всех необходимых ракурсов — не сказать, что похоже, но хотя бы узнаваемо — и подписал ему анатомию. Туда же записывались все факты и догадки, часть которых потом зачёркивалась. Впрочем, и уже собранной информации хватало на небольшую энциклопедию, коей, по сути, и являлась тетрадка. Эграсса думал, а не показать ли её друзьям? Было два аргумента против. Во-первых, ребятам сложно будет понять и принять это. Во-вторых, Лололошка явно не желал никому показываться, кроме своего маленького друга. Чем больше они открывались друг другу, тем меньше Эграссе хотелось возвращаться домой. Но правила есть правила, и мальчик не мог остаться на ночь в лесу. Правда, уже на третью неделю их знакомства, когда ночи стали достаточно тёплыми, он стал продумывать вескую причину, по которой даже отец не смог бы ему отказать. И так, случай представился ему на Литу. Летнее равноденствие считалось днём эльфов, а так же лучшей порой для сбора лекарственных трав. Праздновали его тихо, но красиво. Ну, кто праздновал, а кто — Тадмавриэль, например — сидел всю ночь за обеденным столом, глядя на портрет умершей жены. Даже позы не менял! Эграсса же, из уважения к почившей как раз в канун Литы матери, тоже из дома не уходил и не праздновал. Во всяком случае, он делал так во все прошлые годы. В этот раз мальчик решил подойти к делу основательно. План был прост до гениальности: подойти к отцу за пару дней и упросить его отпустить на Литу к Туилин. Последнюю он, конечно же, не предупредил об этом. Друзья вообще никогда не спрашивали его об этом празднике. Один раз на них Эграсса сорвался после этого отцовского ночного бдения, они приняли, что лучше не стоит. Отец выслушал его торопливую и немного сбивчивую речь с серьёзным сосредоточением. Эграсса, специально для этого разговора вернувшийся домой сильно раньше, честно даже не надеялся на удачный исход. Но отцу удалось его удивить: — Иди. Надеюсь, ты хорошо проведёшь время. — И увидев, как округлились глаза мальчика, продолжил. — Я ведь не слепой. Это моя трагедия, не твоя. Я никогда не держал тебя. Эграссель не нашёлся с ответом. И правда, он ведь сам оставался. Хотя, помимо уважения, была в нём и опаска, что с отцом за эту «ночь скорби» что-то случится. И так, пока остальные эльфы проводили время с семьёй, собирали лекарственные травы и гадали, Эграсса провёл ночь, обняв Лололошку за шею. Мальчик рассказывал обо всём, что приходило в голову, не заботясь о том, понимает ли его дракон. Нет, Ло ещё не настолько хорошо понимал речь по интонациям, а потому просто уютно и привычно урчал, слушая рассуждения своего маленького друга о звёздах, о Первой Матери, о жизни и смерти... А когда мальчик устал и задремал, ласково вылизал ему голову и укрыл крылом. Но это была Лита, с неё прошло чуть больше месяца, и теперь приближался Лугнасад. Лугнасад знаменовал собой начало сбора урожая и считался днём людей. Это праздник жизни и земли, на который положено было печь хлеб и сажать в землю семена многолетних растений, которые всем доставались случайно. Эту дату Эграсса пропустить не мог, хотя бы потому что Вальдхар никогда не давал ему с этим покоя. Со словами «Я человек, мой праздник, мои правила» он тянул лучшего друга развлекаться. Не сказать, что мальчик был против. На праздники правило «с сумерками быть дома» не распространялось, хотя бы по той простой причине, что Тадмавриэля на Лугнасад вытаскивали так же исправно и с таким же девизом. Да, у отца тоже был своей лучший друг человеческой расы. Звали его Лукием, и работал он епископом в церквушке неподалёку. И надо сказать, несмотря на свой степенный и немного неповоротливый вид, а так же достаточно солидный возраст, пороха в его пороховницах хватало, чтобы даже в отце разжечь запал. Лукий был единственным за последние восемь лет, кому хоть как-то это удавалось. И хотя Эграсса каждый год традиционно смотрел с лестницы на второй этаж, как отца вытаскивают из дома едва ли не за шкирку, в этот раз он не стал дожидаться любимого зрелища. Прихватив с собой хлеб, выпеченный по всем традициям, он смотался незадолго до темноты и направился, разумеется, в лес. Праздник положено проводить с семьёй, желательно, с кровной, но и близких по духу стоит поздравить. — Здравствуй, Ло. Как ты тут без меня? — больше по привычке спросил мальчик, протягивая руку и гладя урчащего дракона по носу. Тому никогда не нужно было отвечать, даже если смысл вопроса он со временем стал улавливать. Да и зачем? Их души связаны, Эграсса так и так знает, как Ло рад его видеть. — Прости, сегодня не могу задержаться, праздник. Зато я угощение тебе принёс. Дракон снова громко уркнул, тычась головой ему под руку. Всё так часть слов он уже понимал. Но вот свой быстрый уход Эграссе всё же пришлось объяснять ментально. Лололошка недовольно заклокотал и отказался от принесённого хлеба. Мальчик лишь вздохнул, погладил его по шее и ушёл. Но связь, конечно же, не оборвал. Когда он вернулся в город, солнце уже почти зашло, а празднование начиналось. Горели первые большие костры, то тут, то там виднелись переносные торговые лавочки с символами праздника, кругом сновали дети. В воздухе витал запах свежевыпеченного хлеба и скошенной травы. — Эй, Эграсса! Сюда, мы тут! — раздался радостный голос Вальда неподалёку. Обернувшись на звук, эльф увидел всю свою компанию, вместе сидящую у одного из костров. Картина была на редкость мирная: Вальдхар что-то радостно рассказывал, пока не заметил Эграссу, Фалинда молча грелась у огня, Туилин и Нардуш плели обереги-куколок из соломы. Последний всегда их делал, ведь ещё через два месяца ему предстояло вместе с торговыми караванами отправляться в другие города, а такие обереги хранили в себе память родной земли. Эграсса тихо поприветствовал всех и сел рядом. Он не делал оберегов, вместо этого взяв три нити — чёрную, красную и золотистую — и начав сплетать их в узорчатый браслет. Это не был оберег. Это был способ молитвы. На рассвете, когда будут догорать костры, он вытянет одну из ниток из браслета и бросит в огонь. Чёрная нить символизировала землю и человеческий род. Её бросали в огонь хлебопашцы, прося обильного урожая и простого сенокоса. Красная — символ семьи, рода, крови. Обычно её бросали молодожёны или пары, планирующие обзавестись ребёнком. И те, у кого тяжело болел член семьи, молясь тем самым за его выздоровление. Золотая нить — связь с Первой Матерью, знаменновавшая собой любую молитву, просьбу, обращённую к Ней. Эграсса всегда кидал именно золотистую, прося здоровья для своих друзей и всем им удачи на будущее. Костёр мерно трещал, скрашивая их тихий разговор о будущем. Они планировали, как проведут остаток лета и начало осени, обсуждали взрослых и наслаждались теплом и обществом друг друга. Эграсса готов был поклясться, что где-то в лесу Лололошка, слышащий всё это через него, снова закатывается уютным урчанием. — Кстати, — словно бы вспомнила Фалинда через полтора часа, когда Вальд притащил горячую хлебную лепёшку, — а чего вы двое, — она махнула крылом на сидящих рядышком Туи и Эграссу, — с нами первый хлеб делите? Я видела ваших родителей. Конечно, мало того, что в праздники в общем и целом следовало быть с кровной семьёй, ведь именно кровь — кровь Первой Матери, родительницы всего сущего — лежала в основе их веры, так ещё и сами эльфы славились своими непоколебимыми традициями и единством семьи. А первый хлеб года следовало делить именно с семьёй. Эграссе, впрочем, не было совестно, что свой первый хлеб он разделил с драконом. Тем более, он даже не уверен, съел ли в конечном итоге Лололошка угощение. — У моих родителей в этом году юбилей, хрустальная свадьба, — пояснила Туилин, — они решили, что им стоит отпраздновать вдвоём. — А мне, прежде чем отпраздновать с отцом, не помешало бы найти его, — усмехнулся Эграсса. И действительно, в толпе празднующих найти одного конкретного эльфа не представлялось возможным даже усилиями всей их компании. Они и не пытались. — Тадмавриэль обычно там же, где Лукий, а его найти всегда на порядок проще, — справедливо заметил Нардуш, не отрываясь от плетения оберега. Уже третьего. — Давайте просто позволим моему отцу праздновать, — поспешил отмазаться Эграсса, — уж поверьте, ребят, мне и с вами совсем неплохо. — Мы тоже тебя любим! — радостно крикнул Вальд и обнял друга так, что тот только и смог что-то невнятно прохрипеть. Остальные рассмеялись, позволяя эксцентричному человеку продолжать веселить всех и вся своими выходками. Вскоре вышеупомянутые Тадмавриэль и Лукий нашлись сами. Компания подростков услышала чуть издалека голос последнего и, не сговариваясь, встала и пошла туда. Хотя костры горели уже несколько часов, именно с официальной речи епископа начинались полноценные гуляния. — Друзья, сотоварищи, братья! — начал Лукий свою речь, стоя на маленьком помосте у самого большого костра. Рядом мелькала седая голова Тадмавриэля, — Сегодня мы чевствуем землю и начинаем сбор урожая. Мы славим Первую Мать и её дары. Пусть хлеб ваш всегда будет пышен, огонь — ярок, а семья — крепка. Всем счастливого Лугнасада! И с этого момента начиналось веселье! Все вставали в хороводы вокруг костров, затягивали песни и танцы, славящие землю и Мать. В одном из таких хороводов, помимо пятёрки подростков, оказались отец и Лукий. Епископ, вероятно, устроил это специально, судя по сердитым отцовским взглядам, брошенным на него. Эграссе же внезапно стало всё равно. Не было того раздражения, что вечно сквозило в их семейных отношениях. Была только радость и удовольствие моментом. Были песни и танцы, занимавшие его мозг и тело. Были ладони друзей, сжимающие его собственные. И было ощущение, как где-то далеко Лололошка порыкивает и стучит хвостом в такт песне. В какой-то момент в огонь полетели нити. Эграсса видел, как Лукий кидает золотистую, Вальд и Нардуш — чёрные, а отец, почему-то, красную. Может, за упокой мамы? В любом случае мальчик потянул руку к своему браслету и резко осёкся. Подумал немного, вытянул из него красную и её кинул в огонь. Семья — это не только кровь. У него своя семья: Вальд, Туи, Фалинда, Нардуш и теперь ещё Лололошка. И пусть в этом году им всем сопутствует удача! Эта громкая, суматошная эйфория длилась ещё несколько часов, покуда не забрезжил рассвет. Хороводы распались, песня сменилась. Из рук в руки стали переходить семена растений. Вырастив такое семечко, получишь растение-хранителя, напитанное солнцем и силами Матери. Но хватало их, конечно же, не на всех. Потому Эграсса очень удивился, когда под конец песни у него в ладони таки оказалось одно. Фалинда весело ему подмигнула. Солнце уже практически встало, когда мальчик вернулся к дому. Несмотря на то, что шёл он специально окольной дорогой, в дверях столкнулся с отцом. Если бы Эграсса не был таким сонным, он бы понял, что отец ждал его и не заходил в дом. — Как провёл Лугнасад? — спросил отец, пропуская его в прихожую. — Норма-ально, — отозвался мальчик чуть хрипло от пения и зевнул. И показал семечко, — Вот, кстати. — Иди немного поспи, потом посадим... То есть посадишь. — Ага... Спокойной ночи, пап... Не обратив даже внимания на собственную фразу, Эграсса ушёл на второй этаж. Не заметил он, и как отец остался стоять на месте, подобно изваянию, и глядя на него грустными глазами.