Часть 1

Сперва он просыпается и засыпает, просыпается и засыпает, а перед глазами одинаково чёрная непроницаемая пелена. Кто-то поит его водой, медленно капая на губы, подсовывает ладонь ему под затылок, и изо всех звуков вокруг тоже только капель, непрерывный, тихий шелест дождя. То сливающийся в сплошной шум, то рассыпающийся на весёлую дробь, затихающий и усиливающийся. Затихающий... Он снова засыпает. *** Это совершенно обычный день и час, когда он просыпается, моргает и видит, как светлеет перед ним мир. *** Кажется, он впервые познаёт на своей шкуре, что это такое, когда удивляться нет сил. Раньше о таком доводилось только читать, и тогда слова не находили отклика. Путь мастера в мире рек и озёр, безусловно, полон вершин и падений — мало кто из сделавших себе имя хоть раз в жизни не терял уровень-другой, а то и целый предел силы из-за ошибки в тренировках, ранения, сердечной одержимости или сильного потрясения. Его же собственный путь был подвержен рискам в особенности: и потому, что считался «демоническим», и потому, что даже при правильном развитии истощал жизненные силы. Но всё-таки весь прежний опыт заставлял считать слабостью, например, неспособность исполнить хотя бы десять взмахов меча собственной техники вместо положенных тринадцати. А не состояние, когда лежишь, как младенец, и ждёшь, пока тебя кто-нибудь покормит. Так что личность благодетеля воспринимается без особых потрясений — он слишком измотан для сильных чувств. — Ли Чаншэн, — вот звук собственного слабого сипения, признаться, вышибает из него искру изумления. Техника Бога демонов определённо затронула связки, сделав его голос низким, но несомненно женским — завершился этот процесс как раз во время их последней с Ли Чаншэном встречи, что было особенно унизительно. К тому же, само это изменение было прямым признаком, что последствия техники зашли слишком далеко и конец приближается. Но сейчас впечатление было такое, будто он скользнул обратно на один-два шага в своей практике — голос вновь стал «двоящимся», женским и мужским одновременно. Не самый приятный для уха звук, да к тому же с головой выдающий демонический путь, но он ещё помнил, как отчаянно цеплялся даже за такую мелочь. Он не был женщиной, ясно? — Ли Чаншэн, — пробует он снова, больше от удивления, чем из необходимости: давний его соперник и так прекрасно всё расслышал. — Ошибаешься, я утончённый и элегантный учёный господин Наньгун Чуньшуй... — Ли Чаншэн запинается на середине речи, которая выглядит давно отрепетированной. Ставит на стол плошку с лечебным отваром, смотрит на реку за распахнутой дверью маленькой хижины. Молчит. — А впрочем, да. Ли Чаншэн. *** Выглядит он не тощим едким старцем, как запомнилось. Худощавый, это да, но молодой и ещё красивый мужчина, разве что волосы белые, как туман. Сейчас они сошли бы за ровесников, если бы... — Двадцать лет прошло, — говорит Ли Чаншэн. Это была самая дикая, невероятная история из когда-либо слышанных Юй Шэнмо. В Наньцзюэ сменился правитель, в Бэйли сменилось два: сейчас на троне сидел уже внук покойного Тайаня. Случилось две войны и несколько бедствий. В цзянху поднялся город Ушуан, а Сюэюэ переживал трудные времена. Другой внук Тайаня сделал себе имя среди рек и озёр... А Ли Чаншэн практиковал Чунь. Юй Шэнмо едва не подавился, услышав это название впервые — Весеннее искусство, правда?! Кто вообще придумал дать название, место которому разве что в сборнике непристойных анекдотов, нормальной технике?! «Дерево Чунь — волшебное древо, весна и осень, закат и увядание которого длятся по восемь тысяч лет», так писал Чжуаньцзы в своей «Книге гор и морей». Давным-давно исчезнувшая секта вложила все свои силы, чтобы наградить одного-единственного ученика, выдающийся талант, что рождается раз в столетие, уникальным навыком — чем-то близким к бессмертию, о котором грезят императоры и глупцы. Каждые тридцать лет техника Чунь запускала новый цикл, омолаживая своего носителя до того возраста, в котором он ею овладел, — и следующие тридцать лет он жил и старел, как любой другой человек. А потом вновь становился юношей. Правда, в первый год после каждого омоложения его настигал сильный упадок сил, уровень сил обрушивался на несколько пределов вниз, но если пережить это опасное время, восстанавливался он с невиданной скоростью... И знания, умения, а главное, опыт — не девались никуда. Только накапливались. Ли Чаншэну сравнялось уже... — Сколько? — ошеломлённо переспрашивает Юй Шэнмо. — Двести, — отвечает Ли Чаншэн с усталой досадой. — Когда мы с тобой виделись в последний раз, было чуть меньше ста восьмидесяти. — Ничего удивительного, что я не мог победить тебя, — думает Юй Шэнмо вслух. И вправду — ничего удивительного. Тут не помог бы никакой демонический путь, никакая личная жертва — выходит, он напрасно рвал жилы, изуродовал себя техникой Бога демонов... всё было зря. Разве что Е Динчжи, его единственный ученик, в чьё обучение Юй Шэнмо вложил остатки сил, не был в его жизни ошибкой. К этому времени мальчик, должно быть, вписал своё имя в историю цзянху. Возможно, даже возглавил список секты Байсяо, став сильнейшим бойцом Поднебесной и оставив бездарных воспитанников Ли Чаншэна далеко позади. А победа выдающегося ученика — это победа учителя. *** На следующий день Ли Чаншэн рассказывает ему про Е Динчжи. *** Дождь за окном бесконечен. *** Он лежит лицом к стене, пока Ли Чаншэн говорит и говорит, теперь уже про своих учеников. Юй Шэнмо лежит так пятый день подряд. Не реагирует на слова, не отвечает на вопросы. Ли Чаншэн всё равно продолжает: у него было много учеников, с десяток, когда Юй Шэнмо отправился на крошечный речной островок умирать от истощения, а после, уже под новым именем, Ли Чаншэн взял ещё не то двоих, не то троих. Это бесконечное, жуткое перечисление: эти пропали без вести, тот убит на войне, остался в памяти героем, этот казнён за измену, имя вычеркнуто из родового храма, вон тот — первый в списке, герой, легенда, — спился, бросил всё, сбежал на край мира... Должно быть, перечень потерь в Военном ведомстве и то звучит жизнерадостнее. Однако ничьё больше имя не предано проклятию, никто так не ненавистен, как глава секты Тяньвайтянь, один из четырёх великих демонов цзянху, тот, что обрушил войну на земли Бэйли, чудовище и убийца — Е Динчжи. У Юй Шэнмо болит всё внутри: перевёрнутые техникой органы, истощённые меридианы, сорванный боевой предел и душа. *** — ...а потом я обратился за помощью к старейшине Тан, чтобы он усилил действие сильнейших в мире ядов в моём теле и помог мне избавиться от техники Чунь. Это тяжело: жить двести лет и видеть, как уходит твоя школа, соученики, друзья, даже память о них, а потом жёны, а потом уже собственные ученики... Я застрял между небом и землёй и, видят Будды и небожители, пожил и повидал достаточно. Решил уйти на покой. — И что случилось? — с невольным любопытством спрашивает Юй Шэнмо. — Ничего, — хмуро отвечает Ли Чаншэн. В руках у него плошка с рисом и овощами, на столе дешёвое вино. — Я собрался хорошо прожить последнюю жизнь, разобрался с делами, помог ученикам, как мог. Нашёл себе красивую жену, мы уехали... И ничего. Кроме того, что цикл техники Чунь теперь длится двадцать лет, а я потерял десять лет, которые мог бы провести с любимой женщиной. *** — Как ты меня нашёл? — спрашивает Юй Шэнмо. — Случайно. Сам себе не поверил, когда почуял твою ци. Ты ведь никому не сказал, куда ушёл умирать, а твой ученик свято хранил тайну. — Он не знал. — Нет? Ну ладно, в общем, ты просто пропал. А потом я наткнулся на этот островок посреди реки. Нашёл тебя в домишке у рощи. Только не спрашивай, как ты остался жив и почему до сих пор выглядишь, как двадцать лет назад — я не знаю... — У тебя наверняка есть догадка. — Ну... да. Янь Линся. Ещё помнишь её, а? Сильнейшая в Наньцзюэ? — Я был сильнейшим в Наньцзюэ. Я выиграл у неё наш второй поединок. — Да, да, после чего, считай, отдал концы, а первый бой вообще продул. Так вот, если помнишь, она всегда питала к тебе слабость. Настолько, что пыталась чему-то учить Е Динчжи после твоего ухода, долго ему помогала. Поразительная женщина, даже то, что твоё лицо из-за техники Бога демонов становилось всё женственнее, её не оттолкнуло — или, может, ей хватало, что всё остальное у тебя мужское?.. Ладно, неважно. В общем, Янь Линся знала здешние речушки, как свою ладонь, ну и, полагаю, притащила тебя сюда, когда ты впал в предсмертное беспамятство. Уж не знаю, что она делала, молилась богам, или, быть может, использовала твоё тело для, ну, для... — Заткнись. — Молчу. Но в меридианах у тебя до сих пор гуляет её ци, имей в виду. *** — Слушай, Демон Дождя, а как тебя зовут, а? — Юй Шэнмо, — отвечает он рассеянно. Ли Чаншэн недоверчиво округляет глаза и начинает хохотать. — Что, серьёзно? Юй Шэнмо? Буквально Демон Дождя?! — На диалекте Наньцзюэ это звучит как Ю Канто. Ли Чаншэн всё ещё веселится, но Юй Шэнмо не в обиде. Когда-то он отбросил прошлое, всецело стал Демоном Дождя и уже давно не откликается на другое имя. Да и не помнит то, прежнее, больше никто. Демон же Дождя однажды пришёл из ниоткуда, больше десятилетия сотрясал Наньцзюэ и ушёл в никуда. Никто не знал, где он родился, а теперь никто не знает, и где он похоронен. Однако у него, человека Юй Шэнмо, всё ещё остались связи в этом мире. Где-то на севере, в Тяньвайтяне живёт мальчик, который мог бы называть его шицзу, «дедом в наставничестве» — сын Е Динчжи. И есть Ли Чаншэн, который был главным камнем на его пути с тех пор, как Юй Шэнмо сравнялось восемнадцать. Соперник и друг в том смысле, в котором умеют дружить только сильные мастера цзянху. Юй Шэнмо достаточно отвлёкся и расслабился, чтобы проговорить эту сентиментальную чушь вслух, чем приводит Ли Чаншэна в восторг. — Четырежды сильнейший в мире мастер Ли Чаншэн и Демон Дождя из Наньцзюэ сходились в битве! — закатывая глаза и завывая, как сказитель в таверне, декламирует он. — Первый раз, когда Демону Дождя не сравнялось ещё двадцати и он не успел сделать себе имя, и потому сведений о той схватке осталось мало! Он проиграл. Тогда, ради шанса на победу, Демон Дождя начал практиковать технику Бога демонов, что позволило ему совершить прорыв на следующий предел всего за год. После чего он второй раз бросил вызов Ли Чаншэну, но увы, опять проиграл! У третьего боя не было свидетелей, — Ли Чаншэн делает многозначительную паузу, — а потому записей о нём не сохранилось, и результат его неизвестен... Юй Шэнмо рычит. С его нынешним голосом выходит и вправду пугающе — демонически и внушительно. Ли Чаншэн трясётся от хохота, размахивает рукавами в полном восторге: — Я мог бы, знаешь ли, восполнить пробел в записях клана Байсяо! Ты должен быть мне благодарен, что я был так сдержан!.. Юй Шэнмо краснеет, как рак, краснеет, как не случалось с ним лет двадцать (или уже сорок), как дурак, как... Как двадцатилетний юнец, которого более старый и сильный мастер прижал к скале в диких горах, без единой живой души на многие ли окрест, и ощупал с головы до ног, не слушая рычащие визги и вопли — потому что «что это тут у тебя с лицом, малец, да и малец ли ты, экая красотка, сколько переодетых девиц развелось по цзянху... тьфу ты, и правда парень!» — Сдохни, — шипит Юй Шэнмо и швыряет в Ли Чаншэна чашку. Но глаза у старого соперника уже не такие усталые и затравленные, как когда он говорил про жену, так что на самом деле Юй Шэнмо не так уж и сердится. *** Они так и живут в крошечной речной хижине на маленьком островке, рассекающим бурное течение реки, как клинок. Юй Шэнмо понемногу начинает вставать, Ли Чаншэн (теперь Шэнмо знает, что и это не настоящее его имя, но по привычке называет его так; и вообще, Цзи Хусе? и этот человек ещё смеет издеваться над чужими именами?!) порой исчезает на пару дней. Потом возвращается с вином и припасами, или новым одеялом, или лекарственными травами. Юй Шэнмо далёк от мысли, что они какие-то мистические родственные души, о которых поют песни в цзянху — таких друзей у Ли Чаншэна за двести лет, должно быть, были десятки. Некоторые из них были ближе к нему, другие — превосходили Юй Шэнмо в силе. Но у него есть преимущество: все те люди давно превратились в прах, а он, Юй Шэнмо, всё ещё здесь. Немногие бессмертные или сравнимые с ними долгожители в мире знакомы друг с другом, потому что иначе можно сойти с ума. Но все они, кроме Ли Чаншэна, предпочитают уединение. Однако Ли Чаншэн слишком любит людей и дольний мир, чтобы уйти в отшельники и довольствоваться созерцанием. А сейчас, впервые в жизни, у него есть шанс заполучить себе такого же компаньона. Кого-то, кто не бросит его из-за бессмертия, не умрёт просто так сам, не развеется прахом без следа. Что же до Юй Шэнмо... он всё ещё питает надежды на победу. На пятый раз у него должно получиться.