* * *

      — Какая к черту инструкция, Дженсон?! — Ава была вне себя от возмущения. Внутри бурлила не просто злость, а горькое разочарование. Кажется, ее голос был слышен даже за стенами кабинета, который стал безмолвным свидетелем выяснения всех подробностей произошедшего в эту ночь в ее отсутствие.       Женщина с силой бросила ручку на свой широкий стол, и та, с сухим щелчком ударившись о поверхность, быстро укатилась к близлежащей тонкой папке с документами, словно желая найти у нее защиту от праведного гнева своей хозяйки.       Стоило ей лишь ненадолго оставить базу по неотложным делам, как тут же начались неприятности. И виной всему — ее заместитель. Она уже собиралась использовать образцы полученного из крови иммунов вещества для создания лекарства, как Дженсон ошарашил ее потрясающей новостью: каким-то образом эти проклятые детишки прознали, какая участь их ждет, и во главе с Томасом сбежали с базы. Все произошло слишком быстро и слаженно, словно заранее у них был заготовлен четкий план действий, а сам Дженсон не сумел остановить их.       Эта новость буквально выбила почву из-под ног канцлера. Она была уверена, что иммуны под надежной защитой, что им наконец-то ничего не угрожает, и она может заняться своей работой. А теперь, видимо, придется отложить ее на неопределенный срок. Будто времени у нее вагон!       Неужели наступил тот самый момент признать очевидное: ее заместитель не соответствует требованиям и не справляется со своими обязанностями? Однажды она уже задумывалась над этим, но эти мысли так и не обрели силу. Они забылись. А теперь, возможно, наступила пора расстаться с Дженсоном и найти того, кто сможет безукоризненно выполнить поставленную задачу. Но где отыскать такого же идеального исполнителя, который с такой же преданностью служил бы ПОРОКу и главное — умел хранить тайны организации от посторонних ушей? В их нынешнем мире, где каждый второй является безумцем, это едва ли возможно без потерь. Выходило, что Дженсон по-своему являлся ценным сотрудником.       Он часть этой системы, которая использовала детей как расходный материал. А Ава Пейдж — воплощение спокойствия, рассудительности, символ уверенности в этой системе. Ее холодный, расчетливый ум, для которого человеческие жизни были лишь цифрами в отчете, всегда заставлял Дженсона проявлять уважение к ней, полностью считаться с ее мнением и исполнять ее волю.       Но каждую его ошибку Ава воспринимала как свою собственную. Ведь это она его выбрала, она сама назначила его главой отдела безопасности, она ему доверяла, она дала ему власть. Она помнила лицо Дженсона в тот день, когда предложила ему должность. Его горящие глаза, его клятвы в верности, его искренняя, как ей тогда казалось, благодарность. Она хотела найти того, кому можно было бы доверять так же, как самой себе в вопросах поимки и безопасности иммунов. Она так устала от тотального контроля, от необходимости регулярно проверять каждый шаг, каждое слово. И Дженсон стал не просто главой отдела безопасности, а символом надежды на то, что она не одна в этой борьбе.       И эта вера теперь обратилась против нее самой, превратившись в сомнение, которое пускало корни в ее душе. Возможно, проблема была не только в Дженсоне, а в ней самой, в ее неспособности найти по-настоящему надежных людей. Но эта мысль была еще более невыносимой, чем побег подопытных иммунов. Признать свою ошибку в кадрах означало признать свою уязвимость, а этого Ава позволить себе не могла. Никогда. Иначе ей не выдержать такой колоссальной нагрузки, день за днем обрушивающейся на ее плечи. Именно поэтому она продолжала держаться за Дженсона, даже когда логика и факты кричали об обратном.       Он ровно стоял перед своей начальницей, чувствуя себя нашкодившим щенком, который, заигравшись, не выдержал и невольно напрудонил на хозяйский ковер. Он старался выглядеть так, словно его не задело то, в каком тоне сейчас с ним разговаривает канцлер, но опущенная голова и бегающие глаза выдавали его истинное состояние. Ему было слишком противно и гадко. Он не заслужил, чтобы на него повышала голос та, которая понятия не имеет, как это не просто следить за безопасностью такой оравы иммунов и создавать для них иллюзию комфорта, чтобы ни один из них не заподозрил, что снова оказался в руках ПОРОКа.       Дженсон в целом не помнил, чтобы канцлер в прошлых разговорах с ним хоть раз срывалась на крик. Не было с ней такого. Видимо, сейчас ситуация поменялась, а никакого другого плана по созданию сыворотки доктор Пейдж не имела. И иммуны были единственным путем к заветной цели — спасению человечества.       Но это все равно не повод разговаривать с ним так… будто он самолично организовал побег объектов. В конце концов Дженсон не машина для круглосуточной слежки и убийства, а тоже человек со своими естественными слабостями. С самого первого дня в ПОРОКе он безоговорочно принимал каждое решение канцлера, исполнял любой ее приказ, каким бы сомнительным тот ни казался. Он был самым верным сотрудником. И, видимо, именно поэтому малейшая ошибка, один неверный шаг с его стороны теперь воспринимался как предательство, грозящее самыми страшными последствиями.       Он не смел поднять глаза, но знал — Ава смотрит прямо на него. Холодно, пристально, оценивающе.       Дженсон понимал: оправдания здесь не помогут. Любая попытка объяснить канцлеру, что эти дети — не просто живые объекты, а непредсказуемые, отчаянные подростки, которые умеют чувствовать и бояться, прошедшие через ад Лабиринта, готовые на все, чтобы не вернуться обратно в клетку, — будет воспринята как слабость. А слабость в ПОРОКе не прощали. Он уже видел, как исчезли те, кто позволял себе сомнения. Провал был очевиден, и теперь оставалось лишь ждать последствий. А в этой организации последствия всегда были жестокими и окончательными. Поэтому он молчал.       И теперь вся головная боль лежала только на его плечах. Объектов необходимо было вернуть на базу как можно скорее, пока ими в Жаровне еще не полакомились зараженные.       — Та самая инструкция, доктор Пейдж. Пункт 9.3, подпункт «в», — наконец тихо, почти обыденно ответил Дженсон. — Та, которую вы утвердили полгода назад на случай… — он замялся. Слишком долго пересказывать. — Именно на такой случай.       Ава обошла стол, ее каблуки отбивали по безупречно чистому полу резкий, зловещий ритм. Она остановилась прямо перед Дженсоном, заставив его ощутить всю тяжесть ее взгляда. От нее пахло стерильностью и дорогим парфюмом — запах власти, который сейчас казался удушающим. Власть, которая порой лишает человека человечности.       Ее губы, накрашенные идеальной красной помадой, едва заметно дрогнули, а тонкие брови придавали ее лицу выражение безоговорочного превосходства. Она помнила каждое слово, каждую запятую в инструкциях ПОРОКа, ведь все они были выверены ею лично.       — Ты уверял меня, Дженсон, ты лично уверял, что все под контролем. Что они доверяют тебе. Что они видят в тебе спасителя. И что же вижу я? Пустые койки и испорченную систему безопасности, о безупречной работе которой ты с восхищением тут всем рассказывал! — парировала Ава. Ее взгляд снова впился в Дженсона. Холодная ярость сменилась ледяным спокойствием, что было куда страшнее.       Ее слова были не просто обвинением, они были приговором его компетентности. И слушать дальше жалкое обращение заместителя к какой-то инструкции доктору Пейдж казалось пустой тратой бесценного времени.       Дженсон стиснул зубы, чувствуя, как его захлестывает горячая волна унижения. Он хотел выкрикнуть, что она ошибается, что он сделал все возможное и даже больше. Ее ведь не было в тот момент, когда все случилось.       — Они не могли действовать в одиночку, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно, совсем не так, как он хотел. — Возможно, у них был помощник. Кто-то изнутри. Кто-то, кто знал наши протоколы и надоумил их предпринять попытку бегства.       Это было лишь скудным, не имеющим никаких доказательств, предположением Дженсона. Да и кто из сотрудников мог встать на сторону объектов? В это вряд ли возможно поверить, но эта идея имела право на существование. Ведь идеальный предатель — это не тот, кто выделяется, а тот, кто сливается с фоном, кто действует незаметно, используя свои знания не для защиты, а для разрушения.       — Помощник? — Ава усмехнулась. — Дженсон, не перекладывай свою ответственность на мифических предателей. Ты отвечал за персонал. Ты отвечал за безопасность. Ты отвечал за то, чтобы их мозги были промыты настолько, чтобы они молились на нас! А вместо этого они сбежали, прихватив с собой еще и Терезу.       Она начала мерить шагами кабинет, теперь уже не просто злясь, а просчитывая последствия. Ее гнев сменился ледяной, расчетливой яростью, которая была куда опаснее.       — Все наши планы, все исследования… Все поставлено под угрозу из-за твоей халатности. Мы потеряли годы, Дженсон! Годы! Пока мы тут создавали для них курорт с трехразовым питанием, мир за стенами Лабиринта продолжает умирать. А лекарство, ключ к спасению, сейчас находится где-то в Жаровне, и все из-за того, что ты не смог уследить за кучкой детей! — продолжила Ава строить обвинения в адрес заместителя, хотя это уже не поможет в два счета вернуть иммунов.       Дженсон молчал, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Каждое слово Авы было раскаленным клеймом, выжигающим на его самолюбии слово «неудачник». Он был загнан в угол, и Ава это знала. Она будто наслаждалась этим, медленно, методично уничтожая его, прежде чем вынести окончательный приговор.       Дженсон наконец поднял на нее глаза. В них читалась только обида и холодная решимость. Он с треском провалил свою работу. Да. Так получилось. Но он не был сломлен. Этот провал стал личным оскорблением, вызовом, который он не мог не принять.       — Ты думаешь, я не знаю, что происходит на этой самой базе? — она остановилась прямо перед ним, заглядывая в глаза с такой силой, словно пыталась прожечь его насквозь. — Ты думаешь, я не вижу, как расслабились твои люди? Это сентиментальность, Дженсон. Гниль, которая разъедает дисциплину изнутри. И ты позволил этой гнили распространиться.       Он медленно разжал кулаки, чувствуя, как в занемевшие пальцы возвращается жизнь. Пускай он и не был согласен с суждением канцлера, но все равно не стал говорить ей, что не права.       Она отошла к небольшому окну, за которым простиралась выжженная, безжизненная земля Жаровни.       — Эти дети не понимают истинной ценности того, чем обладают. Они будут убегать, прятаться, умирать по одному от голода, жажды или от шизов, и вместе с ними будет умирать надежда для всего человечества. Мы не можем позволить себе такую роскошь, как ошибки, Дженсон, — сказала Ава уже гораздо тише, но все таким твердым голосом, не поворачиваясь к заместителю лицом. — Не сейчас. Не тогда, когда каждый день на счету. Не тогда, когда вокруг умирают миллионы. Ты думаешь, что мы можем просто махнуть рукой на это и начать все сначала? Думаешь, что у меня есть время на это?       В глазах Дженсона мелькнуло отчаяние. Он вновь должен был что-то сказать, что-то сделать, чтобы переломить ситуацию. Но канцлер продолжала приводить справедливые факты об его неготовности быстро и умело решить непредвиденные проблемы.       — Я дала тебе ресурсы. Я доверила тебе самую важную часть моего эксперимента. Твоя теория о помощнике смехотворна, но даже если в ней есть доля правды, это лишь усугубляет твою вину. Это значит, ты не просто не справился с детьми, ты не смог проконтролировать даже собственный персонал. Ты слеп и некомпетентен!       Пожалуй, она возложила слишком большие надежды не на того, на кого следовало бы.       Дженсон почувствовал, как внутри него закипает ярость. Хотелось колко и больно ответить ей, но слова застряли в горле. Каждый ее упрек был точен и от этого становилось только хуже. Он знал, что она права в том, что подвел ее. Но это не давало ей права считать его чуть ли не бездарностью в своем деле. Он не позволит своему провалу стать окончательным приговором.       Дженсон все еще молча впитывал в себя этот ураган обвинений, чувствуя, как внутри что-то холодное и твердое, выкованное годами службы ПОРОКу, начинает крошиться. Уважение? Нет, оно все еще имелось в достаточном количестве и вряд ли способно было бы просто так раствориться в воздухе. Преданность? Она давно въелась в его кровь, стала частью его ДНК. Но к этим чувствам теперь добавилась и горькая обида. Он отдал ПОРОКу все: свою жизнь, свою совесть, свое будущее. Он доверял этой организации больше, чем самому себе. Он выполнял приказы канцлера, которые заставили бы содрогнуться любого другого, и делал это без вопросов, веря в высшую цель, которую провозглашала доктор Пейдж. Он был ее оружием, а в отдельные моменты — ее палачом. И теперь, когда оружие дало одну-единственную осечку, его готовы были чуть ли ни сбросить со счетов.       И от такого омерзительного к себе отношения ему впервые за много лет стало по-настоящему больно. Не физически. Морально. И эта боль просочилась сквозь его многолетнюю выдержку, разъедая изнутри то, что он считал своим нерушимым стержнем. Он считал себя достойным исполнителем, необходимым винтиком в огромной машине, и всегда гордился своей ролью. Он верил, что все его жертвы, его безжалостность и повиновение служат великой цели — спасению человечества.       И теперь для доктора Пейдж он стал чуть ли ни сломанной вещью, деталью, которая не оправдала ее ожиданий. Внезапно вся его жизнь показалась ему шаткой и фальшивой. Что, если его преданность ПОРОКу была просто удобным инструментом, который можно выбросить, как только он перестанет быть безупречным? Эта мысль, прежде казавшаяся откровенным безумием, теперь ядовитым плющом оплетала его сознание.       Дженсон вдруг вспомнил лица тех, кого без сожаления устранял, тех, чьи жизни он ломал, чьи надежды он с легкостью уничтожал. Он делал это с холодной решимостью, убежденный в правоте своего дела. Он видел в них препятствия на пути к спасению, они — лишь неизбежные жертвы ради общего блага. И теперь, когда он сам стал такой жертвой, когда его собственная ценность оказалась под вопросом из-за одной ошибки, все его многолетние принципы постепенно рушились.       — Я найду их, доктор Пейдж, — наконец твердо произнес Дженсон. Он обязан доказать ей и самому себе, что он не просто оружие, которое можно списать в утиль. Он — сила, с которой все еще придется считаться. — Я верну их всех. И Томаса, и Терезу, и каждого, кто пошел за ним. Они не могли уйти далеко. Они поймут, что бежать от ПОРОКа бесполезно. Они поймут, что за пределами этих стен их ждет только смерть. Я лично им это докажу.       Дженсон не стал говорить канцлеру, что пока весь вчерашний вечер Тереза находилась в медицинском блоке, ей сделали быструю операцию по восстановлению памяти с посылом на то, что она снова примет сторону ПОРОКа. А это может пойти на руку Дженсону в сложившейся ситуации.       Ава медленно обернулась и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, оценивая эту внезапную перемену. Ее гнев немного утих, уступая место логическому объяснению. Как канцлеру ей нужен был результат.       — У тебя мало времени, Дженсон, — отрезала она. — Мир не будет ждать, пока ты играешь в догонялки. Найди их. И когда найдешь… никаких больше иллюзий. Они должны понять раз и навсегда: ПОРОК — это хорошо.       Дженсон кивнул, принимая ее слова не как приказ, а как единственно возможный путь к искуплению. Огонь разгорелся в его груди, вытесняя унижение. Это больше не было просто работой. Теперь это стало его личным делом. Томас и его шайка не просто сбежали — они посмеялись ему в лицо, растоптали его авторитет, выставили его некомпетентным дураком перед канцлером. И за это они заплатят. Горько заплатят.       Не дожидаясь разрешения канцлера выполнять ее волю, он развернулся и твердым, решительным шагом направился к выходу. Его спина была прямой, плечи расправлены — от образа нашкодившего щенка не осталось и следа. Сейчас из кабинета вышел хищник, которому указали на дичь.       Ава молча смотрела ему вслед. Доверие к Дженсону пошатнулось. Но теперь она была уверена, что он не провалит поставленную им же самим задачу. К тому же она не перестала доверять его уязвленному самолюбию. Нет мотиватора сильнее, чем желание доказать, что тебя зря списали со счетов. Она доверяла его жажде мести. И она знала, что он не подведет. Потому что в их мире слабость была непростительна, а месть — единственным способом восстановить равновесие.