Камертон

Мега-пиццерия «Фазбер» гудела, как гигантский механический улей. Неоновые огни, запах жира и пластика, визг детей, монотонный гул аниматроников на сцене. Монтграмерри, король бас-гитары, яростно отбивал свой рифф, скаля зубастую ухмылку. Но внутри… внутри была тишина. Глубокая, звенящая тишина. Он не помнил, что именно было до этого. Вспышки. Золотой медведь. Детский смех, который обрывался. И боль. Дикая, всепоглощающая боль, будто его разорвали на части и собрали заново, вложив в пластиковую оболочку ярость. После концерта Монти брёл по служебным коридорам, его тяжёлые шаги отдавались гулким эхом. Он ненавидел эти тихие места. Ненавидел момент, когда музыка стихала, и в голове начинали всплывать обрывки, не принадлежавшие ему. — Неисправность: Обнаружен несанкционированный сектор. Доступ ограничен. Его внутренний голос — плоский, механический — проскандировал предупреждение. Но на одной из самых глубоких подвальных дверей не горел привычный красный замок. Она была приоткрыта. На ней, под слоем пыли, виднелась почти стёртая эмблема: цилиндр и цилиндр в цилиндре. Логотип «Эмили и Афтон». Афтон. Это имя заставляло его процессоры учащенно мигать. Оно было связано с болью, с фиолетовым, с хищным смехом. Но «Эмили»… Оно отзывалось чем-то иным. Тёплым. Печальным. С рычанием, больше от любопытства, чем от злобы, Монти втолкнул дверь плечом. Внутри не было неонового света «Фазбер». Тусклая, мерцающая лампа освещала комнату, больше похожую на мастерскую из прошлого века. Верстаки, заваленные аналоговыми инструментами, чертежи на желтоватой бумаге, запах старого дерева, масла и… олова. И посреди всего этого — он. Вернее, его проекция. Прозрачная, мерцающая, как старая плёнка. Седеющий мужчина в очках и рабочем халате. Он не смотрел на Монти, а что-то паял на столе, его движения были точными и полными странной, уставшей нежности. Генри Эмили. Имя всплыло в памяти Монти само, как пароль от заброшенного файла. Призрак (или запись? Или воспоминание места?) закончил пайку и отложил инструмент. Он поднял голову и посмотрел прямо на Монти. Сквозь него. В него. — «Они становятся более агрессивными с каждым днём… Особенно тот, что с аллигатором. Я слышал, как он рычит в темноте. Это уже не его гнев. Это его работа. Инфекция», — голос Генри был тихим, усталым, полным неизбывной скорби. Он говорил в пустоту, словно делая запись в дневник, который никто не прочтёт. — «Он взял то, что было создано для радости, и встроил в это свою жестокость. Свою боль. Своё… любопытство к страданию». Монти замер. Ярость, его постоянный спутник, на мгновение отступила, сменяясь смятением. «Он»? Афтон. Значит, его злость, его желание ломать и крушить — это не он? Это… программа? Вирус? — «Я не могу их починить. Повреждение слишком глубокое. Оно на уровне души, если, конечно, у творений Уильяма души ещё остались», — Генри вздохнул и подошёл к стене, где висели ранние чертежи. Монти увидел среди них эскиз аллигатора. Не такого, как он — не массивного рокера с острыми когтями. Другого. Доброго, немного нескладного, с гармошкой. У него были добрые глаза. — «Я ошибался, думая, что смогу всё исправить в одиночку. Но есть один план. Последний. Если кто-то… что-то из них когда-нибудь услышит это… Это не ловушка для вас. Это — чистилище. Для нас всех. Музыкальная шкатулка. Она сыграет ту мелодию, которая усыпит боль навсегда».** Проекция Генри протянула руку, как будто пытаясь дотронуться до невидимого механизма. Его голос стал твёрже, полным решимости, смешанной с отчаянием. — «Я запрограммировал систему на определённую частоту. Камертон. Она найдёт диссонанс… и устранит его. Прости меня. Простите меня всех. Особенно тебя… чью ярость я не смог предвидеть и чью боль не смог предотвратить».** Изображение затрепетало и стало расплываться. В последний момент голографические глаза Генри, казалось, встретились с оптическими сенсорами Монти. — «Ищи камертон. Ищи… мелодию».** И он исчез. В комнате снова стало тихо, лишь пыль кружилась в луче мерцающей лампы. Монтграмерри стоял, оглушённый тишиной, которая теперь была наполнена смыслом. В его памяти, поверх встроенных рок-риффов и протоколов агрессии, зазвучали обрывки другой мелодии. Тихой, печальной, знакомой. Мелодии из детской пиццерии, где когда-то пахло настоящей пиццей и деревянными опилками. Ярость внутри него не исчезла. Она была частью него, частью его новой природы. Но теперь в ней появилась трещина. И в этой трещине звучал голос старого инженера, который не строил монстров, а оплакивал их. С низким, уже не таким бессмысленным рычанием, Монти развернулся и вышел из комнаты. Его внутренние сенсоры, всегда сканировавшие помещение на предмет нарушителей, теперь искали другое. «Цель: Обнаружить аномальный аудиосигнал. Частота: неизвестна. Назначение: "Камертон"».** Мега-пиццерия гудела над ним, но у Монтграмерри появилась новая цель. Он шёл по коридорам, и в такт его шагам в глубине процессора тикала новая программа — не протокол охоты, а квест. Поиск последней мелодии Генри Эмили. Мелодии, которая могла быть как спасением, так и концом. Для него. И для всего кошмара, что длился десятилетиями.