Быть здесь

Первые дни после примирения были осторожными, как первые шаги после долгой болезни. Люмин и Дотторе двигались вокруг друг друга аккуратно, стараясь не задеть свежие раны, не наступить на те места, где все еще болело. Но постепенно жизнь возвращалась в привычное русло. Дотторе уходил на смены, возвращался, проверял ее руку с прежней методичностью. Люмин снова открыла ноутбук, начала искать клиентов, восстанавливать репутацию после провала с предыдущим заказом. Это было сложнее, чем она ожидала. Отрицательный отзыв от разозленного клиента висел на ее профиле как клеймо. Новые заказчики видели его и проходили мимо. Биржа фриланса все еще держала аккаунт заблокированным – нужно было писать в поддержку, объяснять ситуацию, доказывать, что она надежный исполнитель. Люмин потратила три дня на переписку с администрацией, предоставляя доказательства форс–мажора, обещая закрыть долги, извиняясь за срыв сроков. В конце концов аккаунт разблокировали, но рейтинг упал настолько, что она оказалась в самом низу поисковой выдачи. Приходилось начинать почти с нуля. Она брала мелкие заказы – логотипы для стартапов, баннеры для соцсетей, визитки. Работа простая, оплата символическая, но каждый выполненный проект возвращал по крупице утраченного доверия. Положительные отзывы начали появляться, медленно перевешивая тот единственный негативный. Дотторе не комментировал ее усилия. Не давал советов, не спрашивал о заработке. Просто иногда, проходя мимо, бросал взгляд на экран ее ноутбука и коротко замечал: «Хорошо вышло» или «Композиция удачная». Немного, но достаточно, чтобы она знала – он видит ее труд и ценит. Постепенно заказы становились крупнее. Через две недели после примирения Люмин получила предложение сделать дизайн сайта для небольшой юридической компании. Оплата приличная, сроки разумные. Она взялась, работала допоздна, вкладывая в проект все накопленное мастерство. Клиент остался доволен. Оплатил сверх договоренности, оставил восторженный отзыв, обещал рекомендовать друзьям. Впервые за месяц Люмин почувствовала, что почва под ногами снова становится твердой. В тот вечер, когда деньги пришли на карту, она закрыла ноутбук, откинулась на спинку стула и выдохнула с облегчением. – Все хорошо? – спросил Дотторе, проходя мимо с кружкой чая. – Да, – улыбнулась она. – Клиент оплатил. Больше, чем обговаривали. Он кивнул, присел рядом. – Значит, работа стоила того. – Надеюсь. Они помолчали. За окном темнело, город зажигал огни. – Ты справилась, – сказал Дотторе негромко. – После всего, что произошло, многие бы сдались. Ты встала и продолжила. Это требует силы. Люмин посмотрела на него. В его глазах читалось искреннее уважение. – Спасибо, – ответила она. – Но я не одна справлялась. Ты... ты был рядом. Это помогало. Он пожал плечами. – Я просто жил своей жизнью. – Нет, – возразила она. – Ты оставлял записки. Готовил ужины. Не давил вопросами, когда видел, что мне тяжело. Просто был. Это больше, чем кажется. Дотторе промолчал, но уголок губ дрогнул в легкой улыбке. Они сидели на кухне, пили чай, смотрели в окна на вечерний город. Обычный вечер. Ничего особенного. Но именно такие вечера, наполненные тихим присутствием и короткими разговорами, складывались в то, что Люмин начинала осторожно называть счастьем.

***

Жизнь вошла в ритм: работа, ужины вдвоем, фильмы по вечерам, иногда долгие разговоры на балконе о чем угодно – от устройства вселенной до смысла существования. Дотторе по–прежнему был сдержан, экономен в словах, но теперь Люмин научилась читать между строк. Понимать, когда короткое «Нормально» на вопрос «Как смена?» означает «Устал, но не хочу обсуждать», а когда за ним скрывается «Было тяжело, побудь рядом». Гипс все еще сковывал руку, напоминая о том, с чего все началось. Еще полторы недели до контрольного рентгена и, если повезет, снятия этой белой, давно потерявшей первозданность конструкции. Люмин привыкла к нему настолько, что иногда забывала о его существовании. Пока не пыталась сделать что–то, требующее обеих рук, и не натыкалась на ограничение. Дотторе все так же проверял запястье каждый вечер – ритуал, который теперь был не просто медицинской процедурой, а способом соприкосновения, моментом близости. Сегодня вечером, как обычно, его пальцы скользнули к пульсу, посчитали удары. – Все хорошо, – констатировал он. – Еще немного, и избавишься от этой штуки. – Не дождусь, – призналась Люмин. – Хочу нормально печатать. И спать, не боясь задеть рукой что–нибудь. – Скоро. Он отпустил ее руку, но не отошел. Закашлялся. Кашель был резким, отрывистым, заставляющим сгорбиться. Дотторе прикрыл рот ладонью, повернулся в сторону, чтобы не кашлять на нее. Несколько секунд судорожных попыток унять приступ, потом он выдохнул, разогнулся. – Все в порядке? – спросила Люмин, нахмурившись. – Ты заболел? – Нет, – ответил он ровно. – Просто подавился. Горло першит. Она не выглядела убежденной, но не стала настаивать. Дотторе отошел, прошел на кухню якобы налить воды. Включил кран, наполнил стакан, выпил медленно. Когда убедился, что Люмин не видит, открыл шкафчик с лекарствами, достал упаковку противовирусного. Выдавил две таблетки в ладонь, запил той же водой. Но тело уже сигнализировало, что с ним не все в порядке. Легкая ломота в мышцах, которую он списывал на усталость. Тяжесть в голове, которую объяснял недосыпом. Першение в горле, которое игнорировал. Классические признаки начинающейся простуды, которые любой врач распознал бы за милю. Но когда дело касалось собственного здоровья, Дотторе включал избирательную слепоту, отказываясь признавать очевидное. Он вернулся в гостиную. Люмин сидела за ноутбуком, сосредоточенно разглядывая макет. – Я лягу пораньше, – сказал он. – Устал. Она подняла взгляд. – Ужинать не будешь? – Не хочется. Поем утром. Люмин кивнула, не стала настаивать. Она знала, что смены выматывают его сильнее, чем он признает. Если говорит, что устал – значит, действительно на пределе. – Спокойной ночи, – сказала она. – Спокойной. Дотторе прошел в свою комнату, закрыл дверь. Разделся, лег под одеяло, но заснуть не мог. Тело ломило все сильнее, будто его проехал каток. Голова раскалывалась. Нос начинал закладывать. «Завтра пройдет, – убеждал он себя, закрывая глаза и пытаясь расслабиться. – Противовирусное подействует. Утром будет легче». Но утро встретило его ощущением, будто он провел ночь под грузовиком.

***

Будильник зазвонил в шесть утра, как обычно. Дотторе протянул руку, нащупал телефон на тумбочке, выключил звук. Попытался открыть глаза – веки были тяжелыми, налитыми свинцом. Все плыло перед взглядом, контуры размазаны. Он сел на кровати, держась за виски. Голова раскалывалась так, будто кто–то вбивал гвозди изнутри черепа. Нос полностью заложен, дышать приходилось ртом. Во рту привкус болезни – сухой, горький. Встал. Комната закружилась, пол уплыл из–под ног. Дотторе схватился за спинку кровати, ждал, пока головокружение пройдет. Через несколько секунд мир перестал вращаться, хотя все еще покачивался, словно он стоял на палубе корабля в шторм. Дошел до ванной, держась за стены. Включил свет – яркая лампа ударила по глазам, заставив зажмуриться. Подошел к раковине, посмотрел на свое отражение. Лицо было бледным, почти серым. Под глазами темные круги, будто он не спал неделю. Нос покраснел. Глаза – обычно яркие, алые – теперь мутные, воспаленные. На лбу блестела капля пота. «Дерьмо». Дотторе открыл аптечку, достал термометр. Сел на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене. Ноги не держали, стоять было невыносимо. Сунул термометр под мышку, закрыл глаза, ждал. Пять минут показались вечностью. Кафель был ледяным, прохладным против горячей кожи. Дотторе сидел неподвижно, дыша через рот, и пытался оценить свое состояние профессионально, отстраненно. Высокая температура. Сильная интоксикация. Ломота в мышцах. Головная боль. Заложенность носа. Классическая клиническая картина ОРВИ в острой фазе. Термометр пискнул. Дотторе вытащил его, посмотрел на экран. 39,2. Высокая температура. Критически высокая для нормального функционирования. Он знал теорию назубок – при такой гипертермии начинается денатурация белков, нарушается работа ферментов, страдают когнитивные функции. И он чувствовал каждый из этих эффектов на себе. Мысли были вязкими, медленными, будто пробирались сквозь густой туман. Тело отказывалось слушаться – простое движение требовало усилий, как будто он пытался управлять чужим, неисправным механизмом. Он с раздражением сжал термометр в руке. Он привык, что тело подчиняется. Что можно игнорировать усталость, голод, боль, если есть задача. Что сила воли способна компенсировать физические ограничения. Но вирус на силу воли не реагировал. Организм просто отключил несущественные функции, перенаправив всю энергию на иммунный ответ. Логично с точки зрения выживания. Но крайне неудобно. Он сидел на полу ванной, держа термометр в руках, и осознавал, что попал. Никакая работа не стоит того, чтобы идти в таком состоянии. Он не просто будет бесполезен – он будет опасен. Для пациентов, для коллег, для себя. Дотторе встал, держась за раковину. Достал жаропонижающее, две таблетки по четыреста миллиграмм. Запил водой прямо из–под крана, потому что идти за стаканом было выше его сил. Дотторе попытался встать. Мир закружился, пол уплыл из–под ног. Он схватился за раковину, ждал, пока головокружение пройдет. Знание механизмов не помогало. Тело все равно не работало. Это бесило. Он был врачом. Лечил других. Понимал физиологию лучше, чем большинство. И при этом не мог заставить собственный организм функционировать нормально. Специалист по реанимации, который не может справиться с банальной простудой. Вышел из ванной, держась за стены, дошел до кухни. Сел за стол, опустил голову на скрещенные руки. Завтрак готовить не было сил. Да и аппетита – тоже. Тошнота подкатывала волнами, особенно когда он двигался. Просто сидел, пытаясь не упасть. Держался за голову, дышал медленно, ждал, когда жаропонижающее подействует. Мысли путались, расползались, как масло по сковороде. Нужно позвонить начальнику. Взять больничный. Предупредить, что его не будет. Найти замену на смены. Но даже думать об этом было тяжело. Все, что хотелось – лечь и не двигаться. Желательно в темной прохладной комнате, где не будет яркого света и звуков. Он услышал шаги в коридоре. Люмин проснулась. Скоро зайдет на кухню, увидит его в таком состоянии. Дотторе попытался выпрямиться, принять более–менее нормальный вид. Не получилось. Тело не слушалось, голова кружилась, перед глазами плыли черные пятна. Он снова опустил лицо на руки, закрыл глаза. Люмин вошла на кухню, собираясь сварить кофе. Увидела Дотторе и остановилась. Он сидел за столом в странной позе – согнувшись, голова на руках, будто заснул. Но это было неправильно. Дотторе никогда не спал за столом. Он вообще не спал нигде, кроме кровати, слишком дисциплинированный для таких вольностей. – Дотторе? – позвала она тихо. Никакой реакции. Она подошла ближе, слегка толкнула его в плечо. – Эй. Ты в порядке? Он медленно поднял голову, повернулся к ней. И Люмин ахнула. Лицо было бледным, восковым. Нос покраснел, кожа вокруг раздражена. Под глазами огромные темные круги. На лбу блестела испарина. Но хуже всего были глаза – обычно яркие, алые, теперь мутные, налитые кровью, воспаленные. Он выглядел так, будто умирал. – Ты... – Люмин не нашла слов. – Что с тобой? – Все нормально, – прохрипел он, и голос звучал как наждачная бумага по металлу. – Нормально? – Она присела рядом, коснулась его лба. Кожа была горячей, обжигающей. – У тебя температура, ты в курсе? Он промолчал, что было ответом само по себе. – Бестолковый, – выдохнула она. – Упрямый идиот. Дотторе попытался возразить, но сил не было даже на спор. Люмин встала, взяла его телефон со стола. – Пароль, – потребовала она. – Зачем? – спросил он хрипло. – Пароль. Давай. Он назвал цифры автоматически, не думая. Только через несколько секунд до него дошло, что она разблокировала телефон и что–то печатает. – Что ты делаешь? – Голос прозвучал настороженно, но слишком слабо, чтобы звучать угрожающе. Люмин повернула экран к нему. На дисплее был открыт мессенджер, чат с контактом «Главврач». В окне набора сообщения был текст: «Заболел. Высокая температура. Не смогу выйти на работу несколько дней. Извините». Она протянула ему телефон. – Либо отправляешь, либо удаляешь. Твой выбор. Дотторе смотрел на экран, не двигаясь. Мысли текли медленно, вязко, проваливаясь в туман лихорадки. Нужно удалить. И все–таки пойти на работу. Нельзя подводить команду. У него сложные пациенты, процедуры, операции. Но если он пойдет, заразит половину отделения. Врачей и без того не хватает. А если заболеют еще несколько человек... – Если не думаешь о себе, – сказала Люмин тихо, – подумай о других. Ты пойдешь больным, заразишь коллег. Потом они заболеют. И что тогда? Кто будет лечить пациентов? Логика безупречная. Он бы сказал то же самое любому из своих коллег. Но признать собственную слабость, собственную болезнь было противно. Неправильно. Он врач. Он должен быть сильнее этого. Дотторе фыркнул обиженно, собираясь возразить, но вместо слов вырвался приступ кашля. Сухой, раздирающий горло, заставляющий согнуться пополам. Он кашлял, пока не закончился воздух, пока перед глазами не поплыли звезды. Когда приступ закончился, он сидел, тяжело дыша, держась за край стола. Люмин молча пошла к плите. Включила конфорку, поставила сковороду, достала яйца из холодильника. Начала готовить омлет, не оборачиваясь. Дотторе сидел за столом, глядя на телефон в руках. Чат с начальником был открыт. Сообщение набрано. Курсор мигал в конце строки. Отправить или удалить. Он знал правильный ответ. Рационально, логически, профессионально знал. Но пальцы не слушались. Не хотели нажимать «отправить». Потому что это значило признать поражение. Признать, что тело сильнее воли. Люмин поставила перед ним тарелку с горячим омлетом и кружку кофе. Запах еды вызвал легкую тошноту, но он заставил себя взять вилку. – Если решишь не идти, – сказала она, садясь напротив, – я позабочусь о тебе. Если что. Он посмотрел на нее. В глазах не было жалости или насмешки. Просто спокойное предложение, без давления. Дотторе молча поел половину омлета, запил кофе. Еда ложилась в желудок тяжело, но организму нужна была энергия. Он встал, покачнулся, схватился за спинку стула. – Уходишь? – спросила Люмин. – Да. Он взял телефон, не отправив сообщение. Прошел в комнату, оделся в рабочую одежду медленно, с трудом. Каждое движение отдавалось болью в мышцах. Взял ключи, вышел из квартиры. Люмин осталась сидеть на кухне, глядя в окно. «Его дело, – подумала она. – Он взрослый человек. Должен сам понимать, что делает». Но внутри скребла тревога. И вопрос, который она не могла заглушить: почему он так плохо относится к себе?

***

Дотторе сел в машину, завел двигатель. Руки дрожали на руле – то ли от лихорадки, то ли от злости на собственное тело. Он поехал на работу, но не в привычном смысле. На автопилоте, руководствуясь остатками здравомыслия, которые пробивались сквозь туман болезни, он доехал до больницы. Взял талон в регистратуре, поднялся в кабинет к терапевту. Врач – женщина средних лет с усталым лицом – посмотрела на него и сразу нахмурилась. – Дотторе? – спросила она, заметив бейдж на его куртке. – Да. – Садитесь. Что случилось? – ОРВИ. Температура под сорок. Нужен больничный. Она измерила температуру – 38,4, жаропонижающее начало действовать. Послушала легкие, посмотрела горло, проверила лимфоузлы. – Классическая картина, – кивнула она. – Вирусная инфекция, без осложнений пока. Но с такой температурой вам нужен постельный режим минимум три дня. Противовирусное, жаропонижающее, обильное питье. – Я знаю протокол, – сказал Дотторе устало. – Тогда почему пришли в таком состоянии? Должны были вызвать на дом. Он промолчал. Объяснять было долго и бессмысленно. Врач выписала больничный на неделю, дала рекомендации, выдала рецепт на лекарства. – И предупредите начальника, – добавила она. – Чтобы не ждали вас раньше времени. Дотторе вышел из кабинета, позвонил начальнику. Разговор был коротким. – Заболел, – сказал он. – Больничный на неделю. Извините. – Дотторе? Ты где? Голос как у утопленника. – Терапевтическое отделение. Температура, ломит. Вряд ли буду полезен. Начальник выругался сочно. – Сиди дома неделю. Или десять дней. Хоть две недели. Не смей показываться, пока не выздоровеешь полностью. А то перезаражаешь всех, и останемся без врачей. Тогда пациенты точно начнут мереть пачками. Последнее было сказано с мрачным юмором, но суть ясна. – Понял. – Выздоравливай. Дотторе повесил трубку, сел в машину. Доехал до аптеки, купил лекарства. Потом поехал домой. Дорога была размытой, нечеткой. Он ехал медленно, сосредоточенно, держась за руль обеими руками. Добрался до дома, припарковался, поднялся на лифте. Открыл дверь квартиры, вошел. Ноги подкашивались, перед глазами плыли черные круги. Он прошел в свою комнату, даже не снимая обуви, рухнул на кровать. Сил не было вообще. Ни на что. Только лежать и хотя бы дышать.

***

Люмин услышала, как открылась дверь. Прошел час с момента его ухода – меньше, чем она ожидала. Она вышла в коридор, увидела брошенные у двери ботинки, куртку на полу. Обычно у него все идеально ровно, не как сейчас. – Дотторе? Тишина. Она прошла к его комнате, толкнула дверь. Он лежал на кровати, все еще одетый, лицом в подушку. Не двигался. Люмин подошла, присела на край кровати, коснулась его лба. Кожа была обжигающей. – Эй. Что случилось? Он повернул голову, посмотрел на нее мутным взглядом. – Взял больничный, – прохрипел он. – Неделя. – Умница, – сказала она тихо. – Наконец–то хоть немного здравого смысла. Он закрыл глаза, не ответив. Люмин встала, пошла на кухню. Намочила полотенце холодной водой, отжала, вернулась. Положила компресс ему на лоб. Дотторе вздрогнул от прохлады, но не убрал. Она принесла воду, противовирусное, капли для носа. Помогла ему приподняться, сесть. Дала лекарства, проследила, чтобы он все принял. Потом уложила обратно, сменила компресс на свежий. – Спи, – сказала она. – Я буду рядом. Если что–то понадобится – позови. Дотторе хотел сказать, что не нужно, что справится сам. Но слова застряли в горле, проваливаясь в туман лихорадки. Он просто кивнул и закрыл глаза, позволив ей делать что хочет. Люмин вышла, прикрыв дверь. Села за ноутбук в гостиной, но работать не получалось. Мысли уплывали к спящему в соседней комнате. Каждые полчаса она вставала, тихо заходила к нему, проверяла состояние, меняла компресс. Первые несколько часов Дотторе спал беспокойно, ворочался, бормотал что–то невнятное в бреду. Температура держалась высокой, жаропонижающее действовало слабо. К обеду она решила, что нужно его накормить. Приготовила куриный бульон – на медленном огне, с овощами и зеленью. Принесла тарелку в комнату. Дотторе спал. Она тихо позвала: – Тебе нужно поесть. Он открыл глаза, попытался сесть. Получилось с третьего раза, держась за спинку кровати. Люмин поставила тарелку на тумбочку, села рядом. Взяла ложку. – Давай я покормлю тебя? – предложила она, и в голосе звучало столько жалости, что Дотторе поморщился. – Не надо, – сказал он хрипло. – Я не настолько беспомощен. Взял ложку, начал есть сам. Медленно, с трудом поднося каждую порцию ко рту. Руки дрожали, но он справлялся. Съел половину, отставил тарелку. – Больше не могу. – Хорошо. Попьешь хоть. Она дала ему стакан горячего чая с лимоном и медом. Он выпил, лег обратно. – Спасибо, – прохрипел он. – Не за что. Она вышла, забрав посуду.

***

День тянулся бесконечно. Люмин ходила к нему каждый час – проверяла температуру, меняла компрессы, давала пить. Работать толком не получалось, вся концентрация уходила на больного соседа. К вечеру она приготовила ужин – рисовую кашу на молоке с маслом. Мягкую, теплую, которая не раздражает горло. Принесла Дотторе. Он снова отказался от помощи, ел сам. На этот раз осилил больше – почти всю порцию. Выпил чай с медом. – Как себя чувствуешь? – спросила Люмин. – Выживу, – ответил он. – Это не ответ. – Плохо. Но терпимо. Она кивнула. Хотя бы честно. К девяти вечера температура начала спадать. Тридцать восемь. Потом тридцать семь и восемь. Жаропонижающее наконец подействовало полностью, принеся облегчение. Дотторе почувствовал, что может двигаться, не опасаясь потерять сознание. Встал с кровати, медленно прошел в гостиную. Люмин сидела за ноутбуком, сосредоточенно глядя в экран. Услышала шаги, обернулась. Увидела его и нахмурилась. – Какого черта ты встал? – спросила она, но голос был мягким, без агрессии. – Иди ложись обратно. – Отлежал уже все, что мог, – ответил он, опускаясь в кресло напротив. – Нужно двигаться. Иначе мышцы атрофируются. Она не стала спорить, лишь слабо улыбнулась. Даже в таком состоянии не меняется. Вернулась к работе, доделывая очередную правку для клиента. Дотторе сидел, наблюдая за ней. За тем, как она хмурится, вглядываясь в детали. Как прикусывает губу, когда что–то не получается. Как печатает быстро, уверенно, несмотря на гипс на руке. – Что? – спросила она, не поднимая взгляда от экрана. – Ничего. Просто смотрю. – Жутковато. – Возможно. Она усмехнулась. Сохранила файл, закрыла ноутбук. – Готово. Наконец–то. – Хорошо поработала? – Надеюсь. Клиент придирчивый. Они молчали. За окном темнело, город погружался в ночь. – Спасибо, – сказал Дотторе тихо. – За то, что помогала сегодня. За еду, лекарства, компрессы. За все. Люмин посмотрела на него. – Услуга за услугу. Ты помог мне с рукой, я помогаю тебе с простудой. Мы квиты. – Тогда мы в бесконечном цикле взаимопомощи. – Наверное. Но мне не жалко. Она усмехнулась. Потом спросила: – Хочешь чего–нибудь? – В смысле? – В прямом. Он задумался на секунду. – Тебя. Она резко подняла взгляд, посмотрела на него удивленно. – Что? – Шучу, – сказал он спокойно, хотя в глазах мелькнуло что–то. – Хочу горячий чай с медом. – Глупые у тебя шутки, Дотторе. Люмин встала, прошла мимо него. Остановилась, коснулась его лба ладонью. – Температура спала. Это хорошо. Ложись на диван, я сделаю тебе компресс и чай. – Не нужно. Я... – На диван, – повторила она тверже. – Сейчас принесу. Он не стал спорить. Лег на диван, устроившись поудобнее. Смотрел в потолок, слушая звуки с кухни. Люмин вернулась с подносом – чай, свежий компресс, тарелка с печеньем. – Держи. Он сел, взял кружку. Выпил медленно, наслаждаясь теплом, растекающимся по груди. Она положила ему компресс на лоб, села рядом. – Лучше? – Да. Намного. Они сидели в тишине, окруженные мягким светом вечерних ламп. Обычный вечер, ничего особенного. Но для обоих он значил больше, чем казалось.

***

Следующие дни складывались в размытую последовательность сна, лекарств, еды и заботы. Второй день Дотторе провел в основном в постели. Температура держалась около тридцати восьми, то поднимаясь, то спадая. Люмин продолжала ходить к нему каждый час, проверять состояние, давать лекарства. Готовила три раза в день – завтрак, обед, ужин. Не сложное, но питательное. Овсянка с фруктами и медом на завтрак. Куриный суп с лапшой на обед. Запеченная рыба с картофельным пюре на ужин. Дотторе ел мало, но старался съедать хоть половину. Организму нужны были силы на восстановление. На третий день ему стало легче. Температура упала до тридцати семи, кашель стал реже. Он смог встать, пройтись по квартире, не хватаясь за стены. Вечером они сидели на диване, смотрели документальный фильм про космос. Люмин устроилась рядом, прижавшись плечом к его боку. Дотторе обнял ее, и они досмотрели до конца. – Мне нравится, – сказала она, когда экран погас. – Фильм? – То, что ты здесь. Что болеешь дома, а не пытаешься героически работать. Это правильно. Ну, и фильм тоже ничего. Он усмехнулся. – У меня не было выбора. Ты написала начальнику. – Я предложила выбор. Ты сделал правильный. – Возможно. На четвертый день Дотторе уже мог функционировать почти нормально. Температура держалась в районе тридцати шести и восьми. Кашель остался, но не такой мучительный. Нос почти разложило. Люмин все равно не дала ему приготовить обед – все делала сама. После обеда она сказала: – Мне нужно встретиться с клиентом завтра. Обсудить новый проект. – Иди, – кивнул Дотторе. – Я уже почти здоров. Справлюсь. – Нет, – покачала она головой. – Перенесу на неделю. Не хочу оставлять тебя одного. – Люмин, я не ребенок. Не нужно меня нянчить. – Знаю. Но представь: я возвращаюсь со встречи и нахожу твой труп, потому что ты не смог дойти и взять лекарство. Он усмехнулся. – Драматично. Но маловероятно. – Все равно останусь. Клиент подождет. Дотторе не стал спорить. Внутри было тепло от осознания, что она выбирает его. Снова. Без колебаний. К пятому дню он почувствовал себя почти полностью здоровым. Температура нормальная, кашель редкий, силы вернулись. Мог работать за компьютером, читать медицинские статьи, которые накопились за неделю. Но Люмин все равно готовила, следила, чтобы он ел вовремя, пил достаточно жидкости, не перегружался. На шестой день они вместе готовили ужин. Получилось вкусно, хотя она призналась, что готовит такое блюдо впервые. – Неплохо для первого раза, – оценил он. – Спасибо. Я старалась. На седьмой день, когда больничный подходил к концу, Дотторе проснулся с ясной головой и полным отсутствием симптомов. Болезнь отступила, оставив только легкую слабость, которая пройдет через пару дней. Он встал, оделся, беззвучно вышел из квартиры. Вернулся через час с букетом белых лилий. Люмин сидела за ноутбуком, когда он вошел. Увидела цветы, и лицо ее озарилось теплой улыбкой. – Мои любимые. Дотторе протянул ей букет. – В благодарность. За то, что терпела меня всю неделю. Она взяла цветы, прижала к лицу, вдыхая аромат. Потом подошла к нему, обняла. Он замер в ступоре. Не ожидал такой реакции. Но через секунду обнял в ответ. – Спасибо, – прошептала она. – Это мило. Мне никто не дарил лилии. Обычно были лишь розы – потому что так правильнее. – Я помню, как ты говорила, что любишь лилии, – сказал он. – Месяц назад. Упомянула вскользь. Запомнил. Она отстранилась, посмотрела на него с той же улыбкой. – Ты запоминаешь все, что я говорю? – Не все. Важное – да. Люмин пошла на кухню, нашла вазу, поставила лилии. Устроила букет на журнальном столике рядом с диваном. – Знаешь что? – сказала она, любуясь цветами. – У твоей болезни есть свои плюсы. – Например? – усмехнулся Дотторе. – Например, я получила лилии. – Сомнительный плюс. Я бы предпочел не болеть вообще. – Ну да. Но раз уж случилось, пусть будет хоть что–то хорошее. – Справедливо. Она вернулась на диван. – Завтра пойдешь на работу? – спросила она. – Да, – ответил он. – Начну с короткой смены. Не хочу сразу перегружаться. – Разумно, – кивнула Люмин. – Прогресс. Он усмехнулся. – Не привыкай. Я все еще плохо слушаю советы. – Зато иногда следуешь им, – заметила она. Он ничего не ответил. Просто отложил телефон и закрыл глаза, откинувшись на спинку дивана. Вид у него был спокойный, почти умиротворенный – его обычное состояние впервые после болезни.

Наконец–то.