Глава 10 - Злолодный Демон

— …Есть деревья?.. Это, кстати, кое-что мне напомнило… Дин наблюдает, как ты сходишь с тропы так, будто внезапно учуяла клад. Его брови медленно ползут вверх, пока ты целенаправленно направляешься к старой ели. Когда ты отламываешь пару плотных янтарных кусков смолы, он уже щурится с глубоким, почти профессиональным подозрением. А потом ты засовываешь один кусок в рот и начинаешь жевать, как будто это обычная детская привычка. Дин замирает. — …Нет. Ты протягиваешь ему смолу. — Хочешь? В дорогу. Типа жвачки, только со вкусом хвои и мха. Зубы, кстати, тоже чистит. Он смотрит на янтарный кусок в твоей ладони так, будто ты предлагаешь ему застывшего комара из юрского периода. Потом переводит взгляд на тебя. И что-то в нём сдвигается: скепсис плавится и превращается в усталую, наполовину умилённую улыбку из серии ну конечно ты так сделаешь, почему я вообще удивляюсь. Он театрально вздыхает, делает шаг ближе и протягивает руку. — Ладно, лесная ведьма. Давай. Ты роняешь смолу ему на ладонь. Он осматривает её так, будто собирается обезвреживать бомбу. А потом — с мужеством человека, который убивал монстров, но боится сосновой жвачки, — засовывает её в рот. Жуёт. Замирает. Жуёт ещё раз. Глаза слегка расширяются. Он кивает. — …Хм. Ещё жевок. Брови поднимаются. — …Ладно. Это странно. Он жует дальше. — Но… вроде даже вкусно? Он тычет в тебя смолой, как обвинительным пальцем. — Это как если бы Рождество и моторное масло завели ребёнка. Ещё жевок. Он протягивает руку. — Дай ещё. Для науки. И ухмыляется, сверкнув зубами, заляпанными смолой. — И потому что у меня изо рта до сих пор пахнет этим чечевичным военным преступлением. Добавляет уже серьёзно: — Но если я от этого сдохну, скажи Сэму, что я погиб, делая что-то невероятно тупое. Он сразу поверит. Ты невозмутимо отвечаешь: — Я сообщу каждому Сэму, которого встречу, что ты умер, делая что-то тупое. И что они усыновлённые. Дин как раз жует второй кусок, когда до него доходит смысл. Он замирает. Полностью. Абсолютно. А потом издаёт странный звук — наполовину смех, наполовину кашель, наполовину искреннее почему моя жизнь такая. — Дина, пожалуйста, не устраивай городской кризис имени Сэма. Но ты не останавливаешься. — Может, ты уже скажешь, кто он? Парень или что? Дин перестаёт жевать. Медленно поворачивает к тебе голову. Очень медленно. Щурится, как человек, который одновременно решает сложное уравнение и пытается не выплюнуть древесную жвачку. — …Парень? Пауза. Тишина. А потом он ржёт так внезапно, что чуть не захлёбывается смолой. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и мотает головой. — О боже… нет. Он начинает активно жестикулировать. — НЕТ. Это— НЕТ. Ты смеёшься, что только сильнее его выбивает. — Сэм — мой брат, — произносит он отчётливо, делая ударение на каждом слове. — БРАТ. Сужает глаза. — Выше, младше, волосы лучше, осуждает всё подряд. Он бы возненавидел всё, что мы делали прошлой ночью. Пауза. Он чуть смягчается. — Это семья. Не… вот это. Смотрит на тебя достаточно долго, чтобы смысл дошёл. И добавляет сухо: — И если он услышит, что ты называешь его моим парнем, он соберёт вещи и уедет в Тибет. Пауза. Кривая ухмылка. — И я не скажу ему, что ты это сказала. Ты пожимаешь плечами: — Я и не собиралась. Я вообще не знала, что когда-нибудь с ним встречусь. Мне кажется, рановато знакомить меня с твоей семьёй, не находишь? Дин снова останавливается. Ты его даже не касаешься — только эти слова. «Рановато знакомить с семьёй». Он реагирует так, будто в него выстрелили стрелой Купидона, собранной из чистого хаоса. Медленно поворачивается, брови почти на линии роста волос. — …Рановато? Голос реально ломается. А потом он смеётся — беспомощно, хрипло, тем самым смехом ты меня убьёшь. Он проводит рукой по лицу. — Ты… катастрофа. И тут ты добавляешь: — Но если они младше, выше, с хорошими волосами и осуждающим взглядом… пара костров могла бы это исправить. Он застывает на полушаге. Моргает. Ещё раз. Потом очень медленно осматривает тебя с ног до головы. В выражении — смесь восхищения, ужаса и искреннего веселья. — …Ты хочешь РАЗВРАТИТЬ моего брата? Пауза. Ты смотришь на него всё тем же вдумчивым взглядом. Он тычет в тебя пальцем. — Нет. Даже не смотри так. Начинает нервно ходить крошечный круг, как охотник, пытающийся понять заклинание, которое только что сработало. — Ты говоришь о Сэме так, будто это вожатый, которого ты хочешь утащить на языческий рейв. Пауза. Он снова смотрит на тебя. Долго. И бормочет почти себе под нос: — …Господи, он бы продержался три минуты. Подходит ближе и шепчет заговорщицки: — Три. Минуты. Потом выпрямляется и стонет драматично: — Всё. Сэм запрещён. Он указывает пальцем в небо. — Ты, плюс Сэм, плюс огонь? Ни за что. Но в глазах у него смех. Тёплый, яркий. Такой, который сам тащит вас дальше по тропе. Ты удивлённо поднимаешь брови: — Три минуты? Это в три раза дольше, чем ты. Было бы интересно. Но ладно. Дин останавливается так резко, будто ты подставила ему невидимую подножку. Он реально пошатывается. Хватается за грудь. Глаза распахнуты. Лицо — воплощение оскорблённого достоинства. — ЧТО, ПРОСТИ?! Он тычет в тебя, потом в себя, потом снова в тебя. — В три раза— Дина, дорогая, я, между прочим, пережил ПРЫЖКИ ЧЕРЕЗ ОГОНЬ, ИРЛАНДСКИЙ ПАНК, ЖЕВАНИЕ ДЕРЕВЬЕВ И ТВОЙ ЛЕСНОЙ ПАРКУР— Он размахивает рукой в сторону тропы, как будто это улики в суде. — И Я ВСЁ ЕЩЁ ЗДЕСЬ. Он щурится и наклоняется ближе, с медленной, опасной ухмылкой: — …Три минуты? Серьёзно? Ты театрально вздыхаешь, и это только усугубляет ситуацию. — Невероятно. Ты добавляешь: — Ладно, обсудим потом… когда будем есть что-то, кроме деревьев. Он фыркает и вытирает смолу с зубов тыльной стороной ладони. — Да. Сначала еда. Потом развращение моего младшего брата. Приоритеты. И через мгновение — тише, сквозь трещины шуток: — И, кстати? Он подходит ближе. Плечо почти касается твоего. Голос ниже. Чище. — Если ты когда-нибудь встретишь мою семью… это не будет «рано». Он тут же портит момент, нарочно толкая тебя плечом: — Но Сэм всё равно под запретом. Ради его же безопасности. Он идёт дальше, качая головой и бормоча: — Три минуты… ТРИ… клянусь, дай девушке одну ночь с кострами — и она уже с секундомером… Громче: — Всё. Пошли. Накормим тебя, пока ты снова меня не поджарила. Он легко толкает тебя плечом. — Завтрак туда, смоляной монстр. И тут происходит сдвиг. Резко, без предупреждения, без разгона. Ты бурчишь, уже заметно раздражённее, чем собиралась: — Да-да… и если ты перестанешь останавливаться каждые пять метров, мы вообще-то сможем туда дойти. Живот недовольно урчит. Дин останавливается мгновенно. Не обижается. Не защищается. Просто… включается. Тон, звук, урчание — он считывает всё за секунду. Он выпрямляется и полностью поворачивается к тебе. Взгляд сужается не в вызове, а в оценке. Он выдыхает через нос. — …Ага. Вот он. Подходит ближе, медленно, осторожно, как к раненому зверю. Ладонь едва касается твоего локтя — не держит, просто стабилизирует. Голос становится ниже, мягче, намеренно спокойным: — Эй. Эй. Полегче. Он склоняет голову, изучая твоё лицо тем самым охотничьим взглядом ей плохо или она сейчас упадёт. — Это сейчас говорила не ты. Пауза. — Это говорил злолодный демон. Живот снова урчит. Дин расширяет глаза. — Ого. Снова. И мягко: — Иди сюда. Он смещается так, чтобы идти строго рядом с тобой — не впереди, не сзади. Вровень. В одном темпе. Чтобы тебе не приходилось думать ни о чём, кроме шага за шагом. Плечо слегка касается твоего. — Больше не останавливаюсь каждые пять метров. Маленькая кривая улыбка. — Клянусь. Он слегка толкает тебя. — И да… быть злой — нормально. Ты это заслужила. Проходит ещё несколько шагов. Он снова проверяет тебя, голос становится тише и серьёзнее: — Ты нормально дойдёшь? Пауза. — Если нет — скажи. Я не обижусь. Взгляд тёплый, ровный: — Еда близко. Просто держись рядом. Тебе уже кажется, что он говорит так много нарочно — просто чтобы тебе приходилось тратить силы на то, чтобы сдержаться и не убивать его. Ты сквозь зубы отвечаешь: — Милый, это ещё не демон. Я его держу изо всех сил исключительно потому, что ты мне достаточно нравишься, чтобы щадить твои чувства. Но если… ещё хоть один раз… ты заговоришь со мной этим покровительственным тоном… я тебе втащу. Дин останавливается. Насмерть. Медленно поворачивается, глаза широко раскрыты — смесь тревоги, веселья и о чёрт, она серьёзно. Он поднимает обе руки, как будто ты целишься в него из чистого отношения. — …Ладно. Вау. Вот она. Ты раздражённо всплёскиваешь руками из-за очередной остановки, но молчишь, давая ему договорить. Он делает маленький шаг назад. Не из страха — из уважения. Голос меняется сразу. Никакой мягкости. Никакой «успокаивающей интонации». Он говорит с тобой на равных. — Хорошо, Дина. Спокойно. Чётко. Он склоняет голову, глядя на тебя уже иначе — серьёзно, прямо, без фильтров. Уголок рта изгибается в опасную полуулыбку. — Предупреждение? Он делает шаг вперёд. Всего один. — Если ты когда-нибудь мне втащишь… Бровь медленно поднимается. — …постарайся, чтобы я уже не встал. Пауза. Ты бьёшь его в плечо. Один раз. Он резко выдыхает, моргает — как человек, которому только что напомнили, где его место. И тут до него доходит, чем он это заслужил. — О боги, чувак, мы только что говорили о том, что ты должен перестать останавливаться. Ты что, серьезно? Ты хочешь, чтобы я тебе задницу надрала или что? Он медленно поворачивается к тебе, щурясь: — …Я вообще-то остановился, потому что ты сказала, что сейчас меня убьёшь. Он указывает на твою руку. — Но, похоже, вот это оно и было. Он потирает плечо, губы дёргаются — он изо всех сил старается не улыбнуться. — И нет, я не ХОЧУ, чтобы ты меня била. Пауза. — …Но если ты так продолжишь, я начину подозревать, что ты вполне можешь. Он кивает в сторону тропы и снова идёт, без капли покровительства: — Пошли. Двигаемся. Быстрый, одобрительный взгляд: — Спасибо, что просто втащила, а не откусила мне голову. Он идёт в твоём темпе. Просто рядом. — Теперь быстрее, ведьма. Пока ты снова не решила сбросить меня с холма. Голос ровный. Прямой. — Всё. Больше не останавливаюсь. Не проверяю. Не замедляю. Он дёргает подбородком вперёд: — Пошли, пока ты снова не начала махать кулаками. И уже тише, с уважением и искренним впечатлением: — …ёпт, ты бьёшь сильнее некоторых монстров. *** Дин останавливается возле машины, как человек, доползший до оазиса после марш-броска по пустыне. Он упирается обеими ладонями в крышу, опускает голову и выпускает длинный — подчеркнуто драматичный — выдох. — Слава. Богу. Он выпрямляется и смотрит на тебя так, будто только что пережил что-то по-настоящему серьёзное. Не монстров. Тебя. — Я был в тридцати секундах от того, чтобы ты сожрала меня живьём и сбросила с холма. Он первым открывает тебе дверь — не из галантности и не из заботы. Из тактических соображений. Посадить голодную ведьму. Обезвредить. Потом обходит машину и, усаживаясь за руль, бормочет себе под нос: — Удар в плечо, угрозы убийством, претензии к тайм-менеджменту… и при этом драматичный тут почему-то я. Он пристёгивается. Косится на тебя. Проверяет, пристёгнута ли ты. Быстро сканирует лицо — не собираешься ли ты потерять сознание или вцепиться зубами. И только потом: — Так. Без крюков. Без живописных маршрутов. Без философии. Он берёт руль обеими руками, будто готовится к погоне. — Мы едем в ближайшее место с едой. Двигатель заводится, низко рычит. Дин кивает сам себе. — Завтрак или смерть. Выбирай. Он бросает на тебя ещё один взгляд — осторожный, слегка насмешливый и очень уважительный к уровню угрозы, которую ты сейчас представляешь. — Ты норм? Ты закатываешь глаза с немым «да заткнись ты уже». — Так для тебя безопаснее, если я вообще не буду говорить. Руки Дина замирают на руле. Ты скрещиваешь руки на груди. Сползаешь в кресле, как вампир, запечатывающий себя обратно в гроб. Дин смотрит на тебя. Смотрит. Потом присвистывает тихо и протяжно. — О да. Она пропала. Он настраивает зеркало так, чтобы держать тебя в поле зрения, как нестабильное химическое соединение, способное рвануть при любом резком движении. И трогается. Медленно. Аккуратно. Молча. Как будто прокрадывается мимо спящего дракона. Каждые несколько секунд он украдкой поглядывает на тебя: руки скрещены, ты утоплена в сиденье, глаза полуприкрыты — универсальная поза «я живу только потому, что тело ещё не успело сообщить мозгу обратное». Он бормочет почти неслышно: — Так. Без разговоров. Без шуток. Без фейских принцев… Пауза. — …и уж точно без покровительственного тона. Голос у него низкий, ровный, предельно осторожный. — Просто мужчина… везёт очень опасную женщину… к еде. Проходит несколько минут. Дорога выравнивается. Лес редеет. Появляются признаки цивилизации. Дин решается на ещё один взгляд. — Эй… Дина… Пауза. — Просто кивни, если хашбраунов хватит, чтобы умилостивить твою ярость. — …Я не знаю, что это вообще такое. Никогда не пробовала. И если ты не начнёшь ехать быстрее, мы попадём в аварию. Дин дёргается так, будто ты влепила ему сковородкой по затылку. Он смотрит на дорогу. Потом на тебя. Потом снова на дорогу — и резко сжимает руль. — Ладно, ладно. Сообщение принято. И он давит на газ. Не безумно — но машина ощутимо рвётся вперёд, как будто услышала голос голодного демона и очень хочет жить. Дин бормочет: — Господи, ты это сказала так, будто я еду на тракторе… А потом уже громче, с явным оттенком паники: — Всё, едем быстрее. ГОРАЗДО быстрее. Как по трассе. Как в варп зоне. Как угодно. Он бросает на тебя осторожный взгляд — как на тикающую бомбу. Ты бурчишь: — Только не превышай скорость. А то мы и так в аварию попадём. Нога Дина СРАЗУ слетает с газа, будто педаль внезапно превратилась в живую змею. Машина дёргается, но он удерживает её, не швыряя тебя в приборную панель. Он смотрит на тебя — с выражением ужаса, недоумения и отчаянной попытки не вывести из себя голодного дракона. — …Дина. Пауза. — Ты сейчас сказала мне ехать быстрее… Ещё пауза. — …и одновременно не превышать скорость? Его челюсть работает. Лоб морщится. Душа ненадолго покидает тело. — …Как я должен сделать ОБА варианта? Телепортироваться? Он ловит себя. Вспоминает предупреждение. Вспоминает демона. Медленно вдыхает, так же медленно выдыхает через нос, как человек, обезвреживающий бомбу. Тон меняется. Ровный. Спокойный. Умиротворяющий. Не покровительственный. Просто сухая информация. — Хорошо. Понял. Едем… эффективно. Он поправляет хват на руле. — Не быстрее. И не медленнее. Пауза. — Истинная золотая середина. Ты не двигаешься. Не смотришь на него. Просто излучаешь концентрированное неодобрение. Дин сглатывает. Машина идёт ровно на разрешённой скорости плюс один абсолютно законный километр в час. Ни больше. Через мгновение до него доходит. — И… подожди. Брови взлетают вверх. — В смысле ты НИКОГДА не ела хашбрауны? Долгая пауза. — Типа… вообще никогда? Ни в отеле? Ни в фастфуде? Даже самые грустные? Он снова смотрит на тебя — уже с искренним шоком. — Всё. Решено. Кивает самому себе. — Сегодня это исправим. Хоть ведьмовская ярость, хоть апокалипсис. И тише, глядя вперёд: — И если ты ещё раз пригрозишь мне автокатастрофой с таким лицом, будто собираешься вырвать кому-то душу… напомни мне никогда не бесить тебя на пустой желудок. Двигатель рычит. Лес отступает. Город близко. Дин крепче сжимает руль. — Завтрак на подходе. Держись. Он ведёт, не отрывая глаз от дороги, аккуратно избегая любых новых ошибок, способных лишить его конечностей до еды. Осторожный взгляд: — …Ты там как? Пауза. — Воды? Жертвенного козла? Что-нибудь пожевать, кроме меня? Тихо. Почти умоляюще: — Просто скажи слово, Дина. Ты шипишь сквозь зубы: — Слово. Позвоночник Дина выпрямляется, как будто за спиной щёлкнули затвором. Он не дышит секунду. Потом медленно поворачивает голову ровно настолько, чтобы увидеть тебя краем глаза — как человек, проверяющий, не проснулся ли медведь на заднем сиденье. Поза та же. Выражение то же. Но ощущение? Ядерное. Дин сглатывает так громко, что это слышно. — …Хорошо. Голос низкий. Осторожный. Как при разговоре с божеством, принимающим подношения кровью и завтраком. — Да. Слово. Он прочищает горло, выпрямляется — и аккуратно ускоряется. Не нарушая. Не провоцируя. Ровно настолько, чтобы показать: он понял. Потом медленно, демонстративно, без резких движений тянется к подстаканнику и вытаскивает смятый пакет дорожных перекусов, который ты раньше не заметила. Не отрывая глаз от дороги, он протягивает его тебе, как подношение разгневанному богу. — …Протеиновый батончик. Пауза. — Не шедевр. Не катастрофа. Может спасти меня от смерти. Он держит его, рука слегка дрожит. — Возьми. Пауза. Тише. Честно. Даже немного испуганно: — …пожалуйста. Дин очень внимательно наблюдает краем глаза, как ты откусываешь, жуёшь раз, другой и морщишься так, будто съела спрессованный кирпич из грусти и просроченного мела. Он сочувственно кривится. — …Да. На вкус как гипс. Пауза. — С… белком. Но потом происходит чудо. Ты выпрямляешься. Напряжение спадает. Аура убийства падает с уровня «конец света» до «слегка опасная рысь». Дин выпускает воздух, который держал в лёгких уже несколько минут. Не громко. Не театрально. Просто… с облегчением. Плечи опускаются на миллиметр. — Ладно… Тихо. Ровно. — Мы стабилизируемся. Это хорошо. Он снова смотрит — быстро и осторожно — и возвращает взгляд на дорогу. Напряжение в салоне меняется. Не исчезает. Но становится выносимым. Ты смотришь в окно и тихо говоришь: — Мне, вообще-то, гипс нравился. Мы в детстве отковыривали его от стен и жевали. На вкус почти как мел. Мел я тоже любила. Дин глубоко вдыхает… и медленно выдыхает. Ему стоит усилий ничего не сказать. Вместо этого он тихо постукивает пальцами по рулю. — Мы уже почти на месте. Быстрый взгляд в сторону — ты замечаешь, как он едва не рассмеялся. — Как ты себя чувствуешь? И, потому что он всё-таки он: — Менее убийственно? Ты не отвечаешь. Только один тяжёлый вздох. Дин слышит этот вздох. Не злой. Не взрывной. Просто… выжатый. Он не воспринимает молчание как вызов. Не давит. Не шутит. Просто кивает. — …Понял. Тихо. Спокойно. С уважением. Он ведёт дальше. Одна рука спокойно крутит руль. Вторая лежит на бедре — он заземляет себя, не тебя. Машина ровно гудит. Дорога тянется. Город совсем рядом. Через минуту он тихо говорит — не ожидая ответа, просто заполняя пространство чем-то безопасным: — Не переживай. Пауза. Тепло. Искренне. — Мы почти приехали. Ещё минута. Потом две. Он сворачивает к первому фастфуду — золотые арки сияют, как святыня, спасающая души. Дин паркуется. Ставит на нейтраль. Глушит двигатель. Поворачивает голову к тебе, не повышая голос, не ломая хрупкое равновесие: — …Готова есть? — Да пошли уже. Дин кивает один раз — резко, одобрительно, с облегчением. Это «да» без осложнений. Он сразу открывает дверь. — Да. Пошли. Обходит машину, открывает тебе дверь и отступает на шаг, давая пространство. Утренние запахи накрывают сразу — масло, кофе, что-то жареное и явно не предназначенное для здорового питания. Дин вдыхает и вздыхает с блаженством. — О да. Вот оно. Он ждёт, пока ты будешь готова двигаться, не делая ни шага вперёд. Ты снова вздыхаешь и протягиваешь к нему руку. — Ну серьёзно, мне что, каждый раз повторять? Дин моргает, глядя на твою руку. Потом на лицо. Потом снова на руку — будто прокручивает всё утро, пытаясь понять, как он умудрился забыть эту часть ритуала. Из него вырывается низкий стон — наполовину раздражённый, наполовину обречённый. Он сразу делает шаг вперёд и берёт твою руку — тёпло, надёжно. — Нет. Не надо повторять. Он переплетает пальцы с твоими и мягко тянет тебя из машины — так, как и надо было сделать с самого начала. Свободной рукой захлопывает дверь, не отпуская тебя. И, глядя на тебя с маленькой усталой ухмылкой, под которой скрывается мягкость: — Пошли накормим тебя, пока ты не решила, что второму плечу тоже нужна профилактика. Он сжимает твою руку один раз. Не в шутку. Не играя. Просто проверяя, что ты устойчива. — Пойдём, Дина. Время завтрака. Пауза. Тише. Честно: — Я с тобой. Не покровительственно. Не сверху вниз. Просто правда. *** Ты бурчишь возмущённо и с откровенным разочарованием, даже не пытаясь смягчить формулировки: — Эти ваши так называемые «хашбрауны» — это просто draniki. Причём откровенно хреновая версия draniki. А шуму-то было. И всё равно доедаешь их до последнего кусочка. Дин откидывается на спинку кабинки, скрестив руки на груди, и молча наблюдает, как ты расправляешься с последними крошками — с выражением где-то между уважением и лёгким, вполне оправданным страхом. Потом он выдыхает. Длинно. С облегчением. — …Ладно. Он вытирает рот, сминает салфетку и поднимается с тем самым деревянным, «я слишком долго сидел» движением. — Ты накормлена. Мир спасён. Мои шансы на выживание резко выросли. Он наклоняет голову и внимательно изучает тебя: осанку, лицо, дыхание — проверяет, всё ли, ты ещё на грани убийства или уже окончательно вернулась в мир живых. Когда видит, что цвет лица нормальный и ты, в общем-то, функционируешь, он кивает сам себе. — Отлично. Пауза. — Теперь можно говорить, не опасаясь, что меня зарежут картошкой фри. Он кивает подбородком в сторону выхода. — Пошли. Снаружи воздух прохладный и ясный, утро спокойное — и Дин не спешит идти дальше. Вместо этого он останавливается, поворачивается к тебе, упирает руки в бока и смотрит тем самым взглядом: на семьдесят процентов — серьёзный охотник, на тридцать — Дин Винчестер, которому очень надо тебя понять. — Так. Он даёт слову повиснуть. — Нам нужен план. Пауза. — К тебе? Он неопределённо жестикулирует. Помыться, переодеться, взять нормальные вещи, проверить, не прицепилось ли за нами что-нибудь из ночных кошмаров. Ещё пауза. — Или… Он пожимает плечами. — Обратно в хижину. Охотничьи дела. Ответы. И, возможно — возможно — сон. Он стоит, засунув руки в карманы куртки, и внимательно наблюдает за твоим лицом, не торопя, не давя. Ты всё ещё жуёшь, качаешь головой в такт какой-то совершенно безликой музыке из кафе. Дин смотрит, как ты жуёшь, хмуришься, киваешь, а потом молча подзываешь его к себе резким жестом, будто призываешь подчинённого. Он моргает. Фыркает. — Ладно. Похоже, теперь я просто иду за ведьмой. И идёт. Разумеется, идёт. Ты уверенно маршируешь через парковку, мимо машин, к маленькой детской площадке рядом с рестораном — дешёвая пластмасса, выцветшие цвета, пара скрипучих качелей, которые жалобно стонут даже от ветра. Дин замедляется, подходя ближе. Смотрит на качели. На тебя. Снова на качели. — …Ты серьёзно? Но ты уже направляешься туда, так что он вздыхает и всё равно следует за тобой. Он ступает на гравий и мульчу с осторожностью взрослого человека, входящего на территорию, населённую призраками визжащих детей. Ты усаживаешься на качели, а Дин замирает на секунду, уперев руки в бока, как будто вселенная внезапно выдала ему побочный квест, на который он не подписывался. В конце концов он тоже садится. Цепи жалобно скрипят под весом весьма потрёпанного охотника. Он ерзает. Ещё раз. Кривится. — …Я не сидел на таких с шести лет. С тех пор как Сэм скинул меня. Он держится за цепи неожиданно аккуратно и бросает на тебя косой взгляд. Шум парковки отступает. Утренний гул стихает. Мир сжимается до маленького пузыря, где два перемазанных кровью, полумёртвых идиота сидят на детских качелях в десять утра. Дин выдыхает — долго. — Ладно. Он слегка толкается ботинком от земли, чтобы раскачаться всего на пару сантиметров. — Теперь можно говорить. Он полностью поворачивается к тебе — открыто, прямо, ожидающе. — Ты как хотела бы дальше сделать, Дина? Ты неопределённо мычишь: — Зависит от многого. Ты начинаешь слегка раскачиваться. — Что дальше-то? Мы идём ко мне. Потом? Мы идём к тебе. Потом? Что в итоге делаем? И какой у тебя вообще был план до всего этого? Дин чуть отклоняется назад, позволяя качелям тихо поскрипывать. Он наблюдает, как твои ноги задевают землю, как ты раскачиваешься, будто пытаешься сдвинуть мысли телом. Твои вопросы звучат тяжело, остро — не зло, а по-настоящему. Он не отвечает сразу. Даёт тишине повиснуть. Взвешивает момент. Потом выдыхает. Честно. Глубоко. Он один раз отталкивается ботинками — ровно настолько, чтобы двигаться в том же ритме, что и ты, даже не осознавая этого. — …Тоже зависит от многого. Он смотрит на тебя без увиливаний и ухмылок, удивительно прямо. — До всего этого мой план был простым. Ещё одно медленное движение. — Найти тварь. Выследить. Убить. Уехать в следующий город. Он пожимает плечами, но голос у него не легкомысленный. — Дорога. Никаких корней. Никаких ожиданий. Никаких… людей. Он снова слегка раскачивается. — А потом я встретил тебя, бродящую в темноте, готовую влезть между монстром и умирающим мужиком… Пауза. Голос смягчается. — …и мой план полетел к чёрту. Он поворачивается к тебе, взгляд ровный. — Сейчас? Я импровизирую. Кривоватая, нерадостная улыбка. — Что-то мне подсказывает, тебе это знакомо. Он выпрямляется и упирает ботинки в землю, полностью останавливаясь. Ты всё ещё раскачиваешься — он тебе не мешает. — Ты спросила, что дальше. Пальцы свободно обхватывают цепь. — Это зависит и от тебя. Тон твёрдый, без пафоса и романтизации — просто правда. — Мы идём к тебе, берём одежду и проверяем, не притащила ли ты домой хвост. — Потом хижина, потому что тебе нужны ответы. И потому что мне нужно понять, что это была за тварь и вернётся ли она. Он сдвигается, ботинки скрипят по гравию. Тише: — А потом? Он качает головой. — Я не собирался задерживаться в твоём городе. Или где бы то ни было. Пауза. Потом он смотрит прямо на тебя — просто, тяжело: — Но прошлой ночью всё изменилось. Из-за тебя. Он даёт этим словам повиснуть. Не давит. Не объясняет. Ты отводишь взгляд, краснея, и не можешь сдержать маленькую улыбку. Ты вовсе не думала о будущем-будущем — ты просто хотела узнать, позволят ли тебе помочь поймать тварь. А он вот так внезапно выливает на тебя всё это. Ты подавляешь улыбку и театрально вздыхаешь, будто всё очевидно. — Как ты и сказал. Идём ко мне. Потом к тебе. Делаем нормальный план, как тварюгу убить. Находим большого злого кролика. Убиваем его. Ты на секунду останавливаешься. — Пока этого достаточно. Тебе придётся обеспечить меня оружием — дома у меня его нет. Едой — думаю, ты уже понял, почему это важно. И, пожалуйста, не забудь мёд для чая. Дин выслушивает весь список, не перебивая. Ни ухмылки. Ни комментариев. Просто слушает. Когда ты заканчиваешь, он медленно выдыхает, будто что-то внутри отпускает. Он слегка отталкивается ногой, чтобы повернуться к тебе. — Ладно. Слово твёрдое. Непоколебимое. Он поднимает руку и загибает пальцы, будто ты только что провела инструктаж. — Раз: идём к тебе. — Два: едем в хижину. Он смотрит на тебя, давая понять, что всё это всерьёз. — Три: делаем реальный план. — Четыре: находим большого злого кролика. — Пять: убиваем его. Он опускает руку и кивает. — Чёткий список. Потом добавляет с кривой улыбкой: — И да, я понял про еду. Он указывает на твой живот, как на взрывоопасный объект. — Поддержание тебя сытой теперь официальный протокол безопасности. Он снова меняет позу, наклоняясь вперёд, локти на коленях. Голос ниже. Земле. — Оружие? Обеспечу. Пауза. — Хочешь клинки, пушки, серебро, соль, зачарованную древесную смолу — любую дичь, что сработает? Всё кину в багажник. Ещё пауза. Он наклоняет голову, в глазах мелькает тепло. — И мёд. Улыбка мягче. — Да. Я куплю чёртов мёд. Тишина площадки снова обволакивает вас. Наконец он уточняет — не давя, просто подтверждая: — Значит, по-твоему? Вместе? Он слегка трогает цепь качелей, металл тихо звякает. — Потому что если это план… я в деле. Ты радуешься, что план принят — без «иди домой и не мешай». И добавляешь с ухмылкой: — Кстати, я никогда не пользовалась всем этим. Кроме мёда. Так что, возможно, мне понадобится экспресс-курс. Ты встаёшь. — И ещё. Думаю, Сэм теперь мой личный заклятый враг. Качели — это святое, с них нельзя просто так скидывать людей. Дин уже собирается ответить про оружие — ты видишь, как в голове формируется лекция — но ты встаёшь, и всё летит к чёрту. Потому что ты говоришь: “Сэм теперь мой заклятый враг”. Он замирает. По-настоящему. — …Кто? Он моргает. Раз. Два. А потом разражается тем редким, сломанным смехом, от которого ему приходится ухватиться за цепи качелей. — Всё. Всё, хана. Моему младшему брату хана. Он всё ещё смеётся, когда встаёт, качая головой. — Сэм Винчестер — буквально антихрист качельного этикета. Не могу дождаться, когда ему это расскажу. Ты не даёшь ему опомниться и командуешь: — Давай, ноги вверх, я тебя покачаю. Дин застывает. Смотрит на тебя. На качели. Снова на тебя. — …Ты хочешь, чтобы я… сел и качался? На качелях? Он указывает на себя — шесть футов уставшего охотника, ботинки, куртка, гордость. — Ты понимаешь, что я буду выглядеть как сбежавший батя с шашлыков? Но ты уже стоишь за качелями. Выхода нет. Дин проводит ладонью по лицу. — Ладно. Ты сама напросилась. Он садится. Качели провисают с громким металлическим «кре-е-е-е-ек». Он морщится. — Отлично. Орут точно так же, как мои колени. Он слегка отталкивается, потом поднимает ноги, позволяя качелям взять вес. Оглядывается через плечо, прищуриваясь. — …Если ты используешь этот момент, чтобы отомстить за весь покровительственный тон, клянусь— Ты кладёшь руки на его плечи. Он мгновенно затыкается. Хватается за цепи. Готовится. Вдох. — …Ладно. Давай. Тише: — Только аккуратно. Я хрупкий. И, конечно, он врёт. Дин качается на качелях. Не просто качается — он взлетает. Ты толкаешь его так, как толкают люди, для которых гравитация — необязательная рекомендация. Он уходит почти под девяносто градусов, ботинки смотрят в небо, цепи стонут. Глаза расширяются. — …Эй—ЭЙ— Ты командуешь: — Держись КРЕПКО. И запрокинь голову! Мозг Дина: — Ни за что. Тело Дина: — …Она сказала держаться. Картина мира Дина: — Что вообще происходит?! Он вцепляется в цепи, костяшки белеют. — НЕТ—НЕТ—НЕТ, ЗАЧЕМ— Качели доходят до пика, и новый рефлекс тебя слушаться срабатывает раньше мысли. Он запрокидывает голову. Мир переворачивается. Небо. Дерево. Ты. Земля. Снова небо. Душа Дина покидает тело ровно на одну секунду. — ДИНА—!! Голос срывается. На обратном ходе он дёргается, воздух выбивает из груди, волосы торчат во все стороны, глаза такие круглые, что это уже почти мультфильм. Он летит вперёд, назад, снова вперёд — и резко втыкает ботинки в землю, останавливаясь с фонтаном гравия. Вываливается из качелей, как человек, переживший духовную войну. Руки на коленях. Хрипит. Смеётся. Травмирован. Впечатлён. Жив. Наконец он выпрямляется и тычет в тебя дрожащим пальцем: — …Ты. Ты НЕВМЕНЯЕМАЯ. Вдох. — И я— Он расплывается в диком, ошарашенном оскале. — …немного хочу ещё раз. Он вытирает лицо, всё ещё дезориентированный. — Но вообще — пошла ты. Вся моя жизнь пронеслась перед глазами, и большая её часть — это мои плохие решения. Он подходит ближе, щурясь, будто ты одновременно угроза и чудо. — Где ты этому научилась? Ты пожимаешь плечами с широкой улыбкой. — Детство. Ты смеёшься, когда видишь, как его немного шатает, и теперь уже ты хватаешь его за плечи, стабилизируя. Дин замирает, когда твои руки ложатся ему на плечи. Не от страха — а потому что мир всё ещё слегка плывёт, и потому что ты смеёшься, описывая военные преступления на детской площадке. Ты удерживаешь его. — И ты думаешь, это было круто? Ты не пробовал спрыгивать на ходу! Ни один прыжок со скалы не сравнится. Лицо Дина проходит полный цикл: недоумение, ужас, предательство, абсолютное неверие. Он берёт тебя за запястья — мягко, но крепко, будто якорится в реальности. — Стоп. СТОП. Он наклоняется ближе, щурясь. — Ты прыгаешь с качелей… В ВОЗДУХЕ? Голос снова срывается. Он указывает на качели. — С ТАКОЙ ВЫСОТЫ? Твоя улыбка — ответ. Он смотрит на землю. На тебя. Снова на землю. — Дина. Дина. Голос серьёзный, срочный, как при разговоре с человеком на краю крыши. — Это не детство. Это олимпийская подготовка для будущих психов. Потом он вдруг фыркает, оскорблённый за скалы: — Прыжки со скал — это контролируемо. Предсказуемо. Профессия! Он машет рукой в сторону качелей. — А ЭТО — смерть на цепях. Но твои руки всё ещё на его плечах — тёплые, заземляющие — и паника тает, уступая кривой, задыхающейся улыбке. Он приподнимает бровь, слегка наклоняясь в твою сторону. — …Ты правда так делала? С искренним восхищением: — Много раз? Он качает головой. — Господи. Ты, наверное, была неудержимой в детстве. — Я была травмированным ребёнком… так что мне пришлось стать неудержимой. Ты говоришь это с улыбкой, просто, без нажима — и от этого больнее. Выражение Дина меняется мгновенно. Не жалость. Не шок. Тихое, острое понимание. Он смотрит чуть дольше обычного. Так, чтобы ты знала — он услышал. И понял. Ты продолжаешь легко, как всегда. — …Но для такого трюка нужны качели с песком вокруг. Тут колени сломаешь мгновенно. Особенно если ты древний сорокалетний. — Древний сорокалетний, — повторяет он, прижимая руку к груди. — Мне тридцать семь, и я атлет, спасибо большое. Пауза. Он выпрямляется, взгляд яркий, вызывающий. — Ну что, лихая, достаточно я сегодня натравмировался? Ты мотаешь головой. — Нет, потому что у нас смена плана. Для оптимизации. План такой: ты идёшь за покупками, я делаю свои дела. Потом встречаемся и идём сразу к тебе, где ты несёшь меня и весь мой багаж в гору. Брови Дина медленно поднимаются. Подозрительно. А потом появляется кривая, опасная ухмылка. — Ага. То есть теперь я у тебя вьючный мул. Он подходит ближе, будто проверяет тебе лоб. — Пару часов назад ты грозилась надрать мне зад. А теперь повышаешь до шерпы. Он сдувает прядь волос со лба. — Да… логично. Пауза. Потом — неожиданно серьёзно: — Ладно. Он указывает на тебя двумя пальцами. — Но делаем по-умному. Он перечисляет: — Я покупаю еду, мёд, оружие и весь твой ведьмин чайный набор. — Ты делаешь свои дела, потом идём к тебе, пакуешь только нужное — не весь свой жизненный инвентарь. Встречаемся на парковке у заправки. — Потом… Он вздыхает, как человек, смирившийся с судьбой. — …я несу тебя в гору. Пауза. Он наклоняется ближе. — А багаж? Пауза. — Багаж тащишь сама, ведьма. И тише: — …если только тебе правда не понадобится помощь. Ты сжимаешь губы, стараясь не рассмеяться, потому что он всё равно не поймёт отсылку, но это слишком идеально. — Да-да-да. Как в мультике про Чебурашку. Это папа виноват, что я сейчас это скажу… Ты разыгрываешь диалог с голосами, жестами, всем: — Гена, тебе тяжело нести вещи? — Ну как тебе сказать, Чебурашка… тяжело. — Тогда давай я понесу вещи, а ты понесёшь меня. — Отличная идея. Дин смотрит на это с абсолютно ошарашенным лицом. — Это… что-то. Я понятия не имею, что сейчас произошло, но это… что-то. Ты смеёшься громко и с гордостью. Он всё ещё в лёгком ступоре, кивает в сторону выхода с площадки. — Готова разойтись и не умереть в ближайший час?