Глава 19 - Первая Помощь

Ты начинаешь стонать уже в тот момент, когда наклоняешься, чтобы стянуть ботинки. Потом поворачиваешься к Дину и с тем самым тоном — наполовину страдальческим, наполовину явно рассчитанным на эффект — спрашиваешь: — Ты там вроде говорил про алкоголь. Можешь достать? Кажется, я немного ободралась, пока слезала. Дин как раз наполовину развязал шнурки, когда слышит этот тон. Стон, драматичное шлёпанье на месте, и он мгновенно считывает перевод: «я умираю, но может немного двусмысленно». Он косится на тебя, медленно приподнимая бровь. — Ободралась? Он наклоняется чуть ближе, прищуривается так, будто осматривает боевое ранение. — Слушай, если ты не оставила на том дереве половину кожи, тебе виски по медицинским показаниям не нужен. Но при этом он всё равно подталкивает тебя к дивану. Потягивается, морщится, бурчит что-то про «досрочную пенсию из-за деревьев» и направляется к шкафчикам, где у него спрятаны припасы. Звяканье бутылок. — Ладно, — бросает он через плечо, — тебе что? Крепкое, хорошее или «я залез на чёртов дуб и выжил» — праздничное? Он оборачивается, держа между пальцами две бутылки, как бармен на дуэли. Снова приподнимает бровь. — И где именно произошло это угрожающее жизни ранение, а? Дай-ка глянуть. Ты морщишь нос, потому что очень хотелось бы, чтобы это всё действительно было просто поводом выпить. — Я возьму медицинское, если есть. Всё остальное — по желанию и полностью на твоей совести. Но если ты вдруг решишь, что лучше прижигать раны раскалённым металлом, как в «Рокки», «Рэмбо» или где там ещё, мне точно понадобится что-нибудь покрепче. Ты закатываешь штанины и показываешь колени — синяки, ссадины в паре мест. Потом приподнимаешь слои одежды и открываешь царапину с подсохшей кровью вдоль живота. А потом замираешь. С подозрением смотришь на Дина — и всё равно начинаешь расстёгивать рубашку. Дин мгновенно ставит бутылки на стол. Так, словно в одну секунду решил, что это самые бесполезные предметы на свете, а в голове остался только один приоритет. Он медленно выпрямляется. Плечи напрягаются. Взгляд прикован к твоим пальцам, когда расстёгивается первая пуговица. Тот самый хищно-собранный фокус охотника, когда что-то опасное происходит слишком медленно, и он ещё не понял, нужно ли вмешиваться. Он поднимает руку — не чтобы остановить, а будто удержать воздух между вами. — …эй. Голос опускается, спокойный, аккуратный. — Тебе не обязательно… Дина, подожди секунду. Он делает шаг ближе. Его взгляд скользит по коленям, по тонкой полоске крови на животе, по покраснению там, где кора содрала кожу. — Я всё обработаю, — говорит он тише. — Но тебе не нужно снимать что-то ещё, если только там нет раны, до которой ты сама не дотянешься. Ты поднимаешь брови и огрызаешься: — Да этим я и занимаюсь, идиот. Я не собиралась тебе светить телом в качестве оплаты медицинских услуг. Потом закатываешь глаза. — Если тебе не хочется видеть последнюю, можешь просто устроить мне ванну с виски, потому что сама я туда точно не дотянусь. Дин застывает на вдохе — как будто ты только что закоротила последний рабочий нейрон. Потом его челюсть медленно сжимается. Один раз. Он делает шаг ближе, голос низкий, очень сдержанный — тот самый уровень контроля, который бывает только когда он уже почти сорвался. — …Хорошо. Грубый выдох. — Показывай. Без осуждения. Без дёрганий. Просто спокойное безраздельное внимание. Он чуть разворачивается, берёт бутылку виски и чистую тряпку, не отрывая взгляда от твоего лица. Не от рубашки. От лица. Наливает виски так, чтобы ткань пропиталась, и снова смотрит на тебя — давая шанс передумать, если это бравада или паника. Но ты не передумываешь. Он кивает. — Ладно. Без геройства. Без подколов. Просто дай мне тебя привести в порядок. Где последняя? Он медленно вдыхает через нос, когда ты поворачиваешься к нему спиной и поднимаешь футболку — словно перезагружает всю нервную систему перед тем, как прикоснуться. Когда ткань полностью уходит вверх, а подсохшая кровь трескается, открывая длинный порез вдоль лопатки, его рука движется быстро, но бережно — придержать ткань, чтобы она снова не тёрла кожу. Он не комментирует. Не шутит. Даже не выдыхает громко. Просто становится за тобой, упираясь ногами по обе стороны от твоих, и ты чувствуешь тепло его тела у спины. Он поднимает пропитанную виски тряпку. — Сейчас будет щипать. Низкое предупреждение, голос мягче, чем ты слышала от него за последние дни. — Не дёргайся. И он прижимает. Ты рычишь: — Ah ty zh ebanyj ty nahuj! Ты дёргаешься вперёд от боли. Виски жжёт — резко, электрически — но его рука твёрдо удерживает плечо, большой палец распластан по руке, заземляя. Ты сквозь зубы продолжаешь: — Suka, nahuj, v rot ebal. Он медленно, методично протирает рану — кровь, грязь, крошечные занозы коры. Ты шипишь: — Nu eb tvoju mat’… Это лишь часть проклятых стонаний, которые вырываются у тебя в процессе. Слёзы текут из глаз. Он работает так, будто делал это тысячу раз. Потому что делал. И когда убеждается, что всё чисто, использует сухую часть ткани, осторожно промакивает и отстраняется ровно настолько, чтобы осмотреть результат. Голос становится ещё ниже. — …Всё нормально. Не глубоко. Он не отходит. Его ладонь всё ещё тёплая на плече, другая всё ещё держит футболку. Пауза. Тише: — Надо было сказать, что так больно. Ещё пауза. Ты тихо всхлипываешь, всё ещё бормоча себе под нос цветастые ругательства. Потом вытираешь слёзы тыльной стороной ладони и поворачиваешься, приподнимая футболку до рёбер. Морщишь нос и с надеждой на отрицательный ответ спрашиваешь: — Это тоже? Дин поднимает взгляд на тебя мгновенно — не из-за оголённой кожи и не из-за самой раны, а из-за того, как ты это сказала. На долю секунды он просто немеет. А потом до него разом доходит всё: слёзы, боль, тот самый славянский взрыв проклятий, который ты только что устроила над его ни в чём не повинной тряпкой с виски. Уголок его рта дёргается. Сильно. Так, будто он из последних сил борется с желанием рассмеяться, потому что тебе больно, но, чёрт возьми… Он проводит ладонью по лицу. — …Ладно, да, — бормочет он. — Это для меня новый словарный запас. Он подходит ближе, и голос у него становится тёплым, ровным, абсолютно без издёвки — даже если предательские уголки губ его подводят. — Дай сюда. Он кивает на то место, которое ты показываешь. Без колебаний опускается перед тобой на колено, устойчиво, по-деловому, с той же тряпкой и бутылкой виски в руке. Увидев ссадину на рёбрах, он тут же теряет всякий намёк на юмор. Не резко — просто тихо переключается. Снова режим охотника. Он один раз смотрит тебе в глаза. Проверяет дыхание. То, как мышцы живота сжимаются от боли и ожидания. Тихо: — Всё то же самое. Он снова смачивает ткань. — Будет жечь. Сильно. Ты прикусываешь губу так, что больно уже от этого. — Хреново, сочувствую тебе, я могу начать пинаться. Он кладёт ладонь чуть выше бедра и прижимает ткань к рёбрам. Жжёт сразу. Ты дёргаешься. Проклинаешь всех родственников этого виски. Он держит тебя — мягко, но без вариантов. — Спокойно. Спокойно… Не убаюкивая, как ребёнка. Заземляя, как равную. — Дыши. Ты справляешься. Ты шипишь с яростью: — Ты САМ попробуй подышать, сука. Но всё-таки пробуешь. Медленнее. Глубже. Он снова работает методично — медленные, точные движения, очищая каждый сантиметр ссадины, пока она не становится чистой. И всё это время Дин наблюдает твой полный славянский болевой ритуал с выражением, в котором смешаны ужас, уважение и отчаянная попытка не расхохотаться насмерть. Когда ты выдаёшь очередное: — Nu chto zh za hujnja-to takaja, bljaaaad’! — он чуть не роняет бутылку. — Иисус… — выдыхает он. — Ладно, это я даже позвоночником почувствовал. Он произносит это так, будто только что пережил взрыв в упор. Потом меняет тряпку на сухую и аккуратно промакивает, пока жжение не начинает отпускать. Наконец он выпрямляется, всё ещё оставаясь на корточках перед тобой. Одна ладонь зависает рядом с твоей талией — на случай, если ты вдруг качнёшься. Голос у него хриплый — слишком много всего он сдерживает одновременно. — …Дина. Он произносит твоё имя так, будто это противоядие ко всем ругательствам, которые ты только что швырнула во Вселенную. — Ты ещё что-нибудь скрываешь? Пауза. Приподнятая бровь. — Или это была полная медицинская экскурсия? Ты снова шипишь: — Охх, отъебись на секундочку… Потому что жжение никуда не девается. Оно уходит глубже, в тело. А вместе с ним накрывает волна злости на весь мир за то, что боль такая несправедливая. И ты скатываешься в проверенный с детства способ справляться: топаешь, ноешь, драматично плюхаешься на диван, как смертельно раненый волчонок. Плохая новость — ты приземляешься прямо на порез. И стонешь так, будто из тебя душу вытрясли, прежде чем перекатиться на бок. Дин пару секунд просто стоит с окровавленной тряпкой в руке, моргая на тебя с выражением: «…я сейчас провел экзорцизм?» Потом он швыряет тряпку в раковину, хватает чистое полотенце и подходит. Ты абсолютно обречённо заявляешь: — С коленями всё нормально, нахуй колени. Я их в луже помою. Он опускается рядом с диваном, упираясь ладонями в колени, и смотрит на тебя тем самым лицом «я не смеюсь, но я точно смеюсь». — Ага… для коленей вода. Короткий выдох, который абсолютно точно еле сдержанный смех. — Потому что если я плесну на них виски, ты перейдёшь на такой уровень русского, на который я не сертифицирован. Он неопределённо указывает на тебя, распластавшуюся, как трагический поэт XIX века. — И я бы предпочёл сегодня не быть зарезанным собственным пациентом. Потом — тише — он тянется к твоим рёбрам, пальцы зависают над обработанной ссадиной. Не касаясь. Просто проверяя, как ты дышишь. — Ты закончила ругаться со Вселенной? — тихо спрашивает он. — Или мне принести подушку, чтобы ты могла в неё поорать? Ты вдыхаешь, собираешься и выдыхаешь: — Я в поряяяядке. Как говорит человек, который совершенно точно не в порядке, но злится. — И с коленями ты правда можешь не заморачиваться. Я сама до раковины дойду. Ты начинаешь подниматься с дивана. Дин тут же выставляет ладонь — мягко, но решительно упираясь тебе в плечо, как живой знак «стоп». — Эй. Сядь. Низким голосом. Твёрдо. Без обсуждений. Ты уже наполовину поднялась — упрямая, раздражённая, на адреналине и чистой славянской злости — а он просто… не даёт тебе усугубить ситуацию. Он встаёт прямо перед тобой, перекрывая путь, достаточно близко, чтобы тебе пришлось буквально перелезать через него, если ты вдруг решишь поупрямиться. — Ты никуда не пойдёшь с половиной содранной кожи, — говорит он тем самым винчестеровским прищуром «не испытывай меня». Потом смягчает — не внешне, но ты это чувствуешь. — Я разберусь. Голос опускается ещё ниже. — Сиди. Твоя упрямая задница остаётся здесь. Он тянется за спину, берёт миску, которую уже вытащил заранее, ещё когда увидел твои колени, — и ставит её на журнальный столик. Потом исчезает всего на пару секунд и возвращается с тёплой водой и чистой тряпкой. Он садится на пол перед тобой так, будто это самое обычное дело. — Ладно. Давай ногу. Не спрашивая разрешения. Не командуя. Просто… заботясь. Он легонько хлопает себя по бедру. — Ну же. Сюда. И, даже не поднимая глаз, добавляет: — Если только ты не хочешь попробовать встать ещё раз и разбудить соседей новым сборником русских проклятий. Ты тяжело вздыхаешь и… сдаёшься. — Ладно… держи. Дин замирает на долю секунды. Не потому что ты колебалась. И не потому что спорила. А потому что ты не стала. Потому что в тот момент, когда его голос опустился и он сказал тебе сидеть, ты просто… подчинилась. Это бьёт его сильнее, чем всё остальное, что ты сегодня ему подкидывала. Он медленно выдыхает — будто удерживает внутри что-то, что вот-вот сорвётся. Потом протягивает руку, уверенно берёт тебя за щиколотку и укладывает твою ногу себе на бедро именно туда, куда показал. Без подколов. Без шуток. Без комментариев. Только внимательные, уверенные руки и концентрация, острая, как лезвие. Он окунает тряпку в тёплую воду, отжимает и аккуратно прижимает её к содранной коже на колене. Тепло сразу же смягчает боль, вытягивая жжение из воспалённой кожи. Одной рукой он продолжает держать твою голень, большим пальцем едва касаясь внутренней стороны — заземляя тебя, удерживая на месте, но не фиксируя. Голос у него низкий, ровный, мягче, чем всё, что он говорил сегодня: — Молодец. Проходит мгновение. Он медленно очищает колено от грязи и хвои, его прикосновения почти невозможно назвать принадлежащими человеку его комплекции. Ещё один аккуратный проход тёплой тряпкой. Ещё одна проверка раны. Потом его взгляд поднимается — не на колени, а на твоё лицо. — Скажи, если я делаю больно. Это не вопрос. И не просьба. Тихое требование. И под ним, глубже, чем слова, звучит то, что он не собирался произносить вслух — но ты всё равно это слышишь: «И не отстраняйся от меня, когда ты…такая». Ты не смотришь на него. Глаза опущены. Голос тихий, без колючек, без шуток, без защиты: — Скажу. И ты не… не прекращай. …Мне так даже нравится. Дин замирает — на самую короткую, самую острую долю секунды. Слова попадают туда, где он не успел приготовиться. Что-то в нём выдыхает. Не вслух — глубже. Там, где расслабляются плечи и одновременно крепнет хватка. Его пальцы поднимаются чуть выше по твоей голени — совсем немного, не чтобы сдвинуть, а чтобы ты почувствовала, как его ладонь уверенно обхватывает тебя. Он заканчивает последний проход тёплой водой, медленнее, чем нужно, будто запоминая каждый участок кожи, который только что привёл в порядок. Когда он говорит, тон у него почти такой же, как у тебя — спокойный, сдержанный, глаза по-прежнему на работе, а не на тебе: — Да… так и есть. Он меняет ногу, приподнимая её чуть выше, поддерживая ладонью, чтобы тебе не пришлось напрягаться. Тёплая вода снова касается кожи — мягко, успокаивающе — а его большой палец невольно рисует медленную дугу вдоль голени. И всё тем же ровным, контролируемым голосом: — …Ты говоришь, что тебе нравится. Пауза. — Ты уверена, что не против, если я продолжу это делать? Не сомневаясь в себе. Не сомневаясь в руках. Просто оставляя тебе ту самую крошечную часть контроля, которую он всегда тебе оставляет — даже когда ты сдаёшься. И по-прежнему не отрывая взгляда от твоих коленей. Ты отвечаешь так же, как и до этого. Тихо. Честно. — Да. Пожалуйста. Этого ему достаточно. Его рука замирает на полсекунды — не от сомнения, а от веса ответа. Дин слегка склоняет голову, дыхание выравнивается, будто твой ответ что-то в нём окончательно расставил по местам. Он не поднимает взгляд на твоё лицо — его внимание по-прежнему приковано к колену, к ссадине, к тому, что он делает. Но хват меняется: становится увереннее, осознаннее. Одна ладонь фиксирует заднюю сторону твоей ноги, другая медленно, аккуратно ведёт тряпкой круг за кругом. Без спешки. Без шуток. Без показухи. Он просто заботится о тебе, потому что ты сказала, что хочешь именно этого. Когда с кожи смывается последняя крупинка грязи, он промакивает ногу уголком полотенца. Большой палец ещё раз, как бы невзначай, скользит по тёплой коже колена. И только тогда он наконец говорит — тем же низким голосом, с тем же контролем, с той же близостью: — …Так. Не двигайся секунду. Он тянется за антисептиком одной рукой, другая так и не покидает твою ногу, не разрывает контакт — словно отпустить сейчас означало бы сломать что-то хрупкое в воздухе между вами. Ты на мгновение поднимаешь на него взгляд. — Не буду. Он замечает этот короткий взгляд. Не комментирует. Не усмехается. Не дразнит. Просто фиксирует. Откладывает куда-то глубоко, за глаза. Когда ты снова отводишь взгляд, он подвигается ближе. Одно колено на полу, другая рука скользит под твою икру, приподнимая ногу ровно настолько, чтобы задать нужный угол. Его пальцы смыкаются с обратной стороны твоего колена — тёплые, уверенные. И когда он слегка сжимает, чтобы зафиксировать тебя… Да. Эти мурашки от него не ускользают. Он делает вид, что не замечает. Ровно настолько, чтобы быть милосердным. Но большим пальцем всё же проводит один раз — медленно — по чувствительной внутренней линии колена, прежде чем открыть антисептик. — Хорошо, — негромко произносит он. И это не про рану. Не про неподвижность. Это про то, что ты его слушаешь. Он видит, как у тебя напрягается челюсть ещё до того, как жжение вообще начинается. Его рука на твоей ноге слегка сжимается — не больно, просто чтобы зафиксировать. — Тише… — говорит он, и в этом тоне нет убаюкивания. Это скорее указание. Будто он обращается напрямую к твоим нервам и приказывает им отступить. Антисептик касается содранной кожи. Огонь. Резкий. Яркий. Ты резко втягиваешь воздух — всего раз — и прежде чем успеваешь дёрнуться, его другая рука скользит выше, пальцы упираются во внутреннюю сторону бедра. Удерживая. Фиксируя тебя там, где он хочет, чтобы ты не дёрнулась и не сделала себе хуже. Он не комментирует дрожь. И мурашки. И тот почти-звук, который ты едва не издаёшь. — Почти всё, — говорит он теперь ниже. Не грубо и не резко — собранно. Так, будто в одной руке у него весь момент, а в другой — ты. Ещё одно касание антисептиком. В ту же секунду, как твои мышцы напрягаются, его хват меняется: пальцы крепче обхватывают икру, ладонь упирается во внутреннюю сторону колена, не давая ноге дёрнуться. Не удерживая силой. Просто… решая за тебя. Твой шипящий выдох заставляет его челюсть дёрнуться один раз — медленно, будто он откладывает этот звук на потом. А когда ты всё-таки пытаешься отвести ногу, он — тихо, без усилия — не даёт этого сделать, и внутри у тебя вспыхивает горячая искра злости. И он это чувствует. Это видно по тому, как его большой палец один раз проводит вверх по твоей голени. Не успокаивая — напоминая. — Стой, — негромко говорит он. Не громко. Не резко. Просто команда, завернутая в жар. Ты резко вдыхаешь. Потом выдыхаешь. Потом ещё раз — уже медленнее. Злость постепенно выходит вместе с воздухом, а инстинкт сопротивляться растворяется под чем-то более тяжёлым, более устойчивым, почти послушным. Мышцы отпускают. Нога снова занимает то положение, которое он для неё выбрал. Он выжидает одну долю секунды — убеждается, что неподвижность настоящая… и только потом возвращается к ране с той же сводящей с ума терпеливостью, будто ты и не пыталась ему противиться. Он просто продолжает. Медленно. Аккуратно. С этим невозможным, железным вниманием, полностью направленным на твоё колено. Когда жжение достигает пика, его большой палец надавливает — не сильно, но уверенно — в мышцу чуть выше сустава. Ровно настолько, чтобы заякорить тебя, переключить фокус хотя бы на мгновение. — Вот так, — тихо говорит он, заканчивая последний проход антисептиком. — Дыши. Уже отпускает. И, чёрт возьми, он прав. Его рука не отстраняется, когда из тебя уходит злость — наоборот, хват становится ещё надёжнее. Пальцы фиксируются вокруг икры, большой палец остаётся чуть выше чувствительной кожи, тёплый, устойчивый, словно он позволяет твоему телу заново вспомнить, как ему вообще положено функционировать. Дыхание выравнивается. Он это замечает. Не поднимая взгляда, он произносит — настолько тихо, что кажется, будто слова адресованы коже, а не ушам: — Хорошо. Это слово проходит по позвоночнику, как ток. Он делает последний, намеренно медленный проход, будто даёт тебе все шансы снова напрячься. Ты не напрягаешься. И в тот момент, когда он чувствует, что мышцы под его рукой остаются расслабленными, он тихо выдыхает — так, будто одобряет. Потом он меняет положение. Ладонь плавно скользит вниз по голени. Лёгкое давление под коленом — направляющее, точное — и нога укладывается туда, куда он считает нужным: согнутая, защищённая, снятая с давления. Ты не сопротивляешься. Ты просто… следуешь. — Вот так, — говорит он, чуть отстраняясь. Его взгляд наконец поднимается на тебя, оценивая выражение лица, положение челюсти, ровность дыхания. — Так лучше. Не вопрос. Вывод. Он вытирает руки тряпкой, отбрасывает её в сторону, и его пальцы снова возвращаются к твоему колену — теперь легче, но всё ещё контролируя. Он слегка поворачивает его, проверяя реакцию. Ты позволяешь. — Готово. Пауза. Большой палец мягко надавливает сбоку колена — одновременно проверяя, отмечая и успокаивая. — Ты справилась. Ещё одна пауза. Его взгляд снова скользит вниз по ноге, затем возвращается к твоему лицу. — Хочешь, перебинтую? Он спрашивает, но по тону ясно: если ты скажешь «да», бинт уже у него в руке. — Если ты считаешь, что так будет лучше. В ту же секунду, как ты это произносишь, его пальцы чуть сжимаются за коленом. В этом есть и мягкость, и собственничество. И ещё — подтверждение. Ты отдала выбор, и он его принял. Он не отвечает сразу. Даёт тишине растянуться, позволяет твоим словам повиснуть между вами — хрупко и осознанно. А потом тихо говорит: — Будет. Он двигается прежде, чем ты успеваешь обдумать интонацию. Одна рука остаётся на твоей ноге, фиксируя её ровно так, как ему нужно. Другой он тянется за бинтом, который отложил заранее. Он подвигается ближе; диван чуть проседает под его весом, тепло его тела касается твоего бедра. — Не двигайся. Не резко. Не грубо. Просто указание, которое предполагает исполнение. Он приподнимает твою ногу немного выше, поддерживая икру предплечьем, и начинает бинтовать. Ткань ложится тёпло, скользит по коже. Костяшки его пальцев каждый раз слегка задевают голень, когда бинт делает новый виток. Медленно. Точно. Выверенно. На середине он поднимает взгляд — глаза тёмные, нечитаемые. — Скажи, если будет туго. Не будет. Но совершенно ясно, что если бы ты сказала «потуже», он бы выполнил без колебаний. — Не туго. Сказать что-то длиннее сейчас просто невозможно. Ты не двигаешься. Не отстраняешься. Ты просто ждёшь следующего указания. Его ладонь всё ещё лежит на твоей голени, когда ты отвечаешь — тихо, послушно, почти уменьшившись. — Хорошо. Это не похвала. Но очень близко. Он ещё раз корректирует положение ноги — не грубо, но с той уверенностью, которая не оставляет телу пространства для спора. Бёдра следуют за движением, спина распрямляется на подушках, руки оказываются там, где он их оставил — потому что любое другое движение ощущалось бы как нарушение закона метафизической гравитации. *** Он замечает, что твой взгляд устремлён в потолок, лишь бы на него не смотреть. Разумеется, замечает. Он наклоняется — ровно настолько, чтобы его тень легла на твои рёбра, на линию горла, на край поля зрения. Его голос звучит опасно близко к уху, так низко, что кажется, будто сам диван отзывается на него. — Посмотри на меня. Не резко. Не громко. Не обсуждается. Он ждёт. Не двигая твою ногу. Не заканчивая бинт. Просто ждёт твоего взгляда. Твой резкий выдох ударяет в пространство между вами, как признание. Его взгляд отслеживает всё сразу: движение губ, линию горла, дрожь вдоль челюсти. Потом — тихо, не моргая: — Да, знаю, знаю. Не насмешка. Не мягкость. Просто понимание — будто он чувствует, что именно с тобой сделала эта команда. И он её не отменяет. Его рука, всё ещё лежащая низко на твоей голени, сжимается — не больно, но достаточно, чтобы всё тело ощутило фиксацию. Ты — в этом моменте. Как будто тебя обозначили здесь и сейчас. Колени перестают тянуться внутрь. Спина перестаёт пытаться утонуть в диване. Он опускает голову на долю сантиметра — почти незаметно, но так, что его дыхание касается твоей щеки. Его тепло становится неизбежным. Диван больше не кажется чем-то, во что можно провалиться — теперь это то, к чему тебя прижимают. И он повторяет — тише, глубже, тем самым тихим тоном, от которого пульс отзывается где-то у корня языка: — Смотри. На. Меня. Приказ, от которого не уйти дыханием. Приказ, который оседает в костях. Приказ, которому тело подчиняется раньше, чем разум успевает возразить. Ты закрываешь глаза на секунду — собрать силы. Потом открываешь. И всё, что ты собиралась показать или утаить, уже не имеет значения. Потому что Дин видит всё. Толчок адреналина под кожей. Жар, вспыхнувший слишком быстро, чтобы скрыть. Глубинное, ошарашенное желание за зрачками. Послушание, на которое ты не рассчитывала. Сопротивление, которое почти случилось — и момент, когда ты его отпустила. Его рука на твоей ноге сжимается ещё чуть-чуть. Достаточно, чтобы ты почувствовала это даже сквозь адреналин. Достаточно, чтобы понять: он заметил, когда у тебя перехватило дыхание — и почему. Он не усмехается. Не дразнит. Он просто держит твой взгляд — ровно, неотвратимо, будто фиксирует твою реакцию одними глазами. Его медленный выдох — сдержанный, выверенный, как будто он держит себя на острие лезвия. И когда он наконец говорит, его голос настолько низкий, что ты его скорее чувствуешь, чем слышишь: — …да. Так я и думал. Пульс подпрыгивает. Он двигает большим пальцем — один раз, медленно проводя по внутренней стороне голени. Почти ничего. Но нервы вспыхивают. Он уже так близко, что ты чувствуешь тепло его дыхания у скулы. И, не отводя взгляда: — Хорошая девочка. Тихо. Уверенно. Не награда — просто озвученная правда. И каждое мышечное волокно это знает. Тихий, непроизвольный вдох размыкает твои губы. И он действует на него, как чёртов переключатель. Дин замирает — не из сомнения. Из интереса. Резкого, сфокусированного интереса. Твои губы приоткрыты. Спина выгибается на едва заметные пару сантиметров. Глаза расширяются — и этого хватает. Его большой палец снова двигается. Не успокаивая. Не утешая. Захватывая. Он медленно скользит по внутренней стороне колена — только подушечка пальца и жар кожи — касание, которое присваивает себе ту реакцию, которую он из тебя вытащил. Голос опускается ниже, грубеет — и больше не притворяется: — Именно так. Он снова наклоняется — достаточно, чтобы ты поняла: если дашь хоть намёк, он закроет дистанцию. Ещё одно движение пальца — выше, по бедру. Намеренно. — Только посмотри на себя. Не насмешка. Не мягкость. Просто смакование. Его взгляд скользит к твоему рту и обратно к глазам, удерживая тебя на месте, считывая каждую микродрожь, как чёртову карту. — Сделай этот звук ещё раз. И теперь это не просьба. Не вопрос. Это указание — тихое, опасное, созданное ровно для той, кем ты являешься в этот момент. Ты сжимаешь губы и резко выдыхаешь. Но крошечный писк всё равно вырывается из твоей груди — рикошетит от горла к зубам. Дин слышит. Реакция мгновенная: резкий вдох через нос, челюсть напрягается, будто кто-то дёрнул поводок, о существовании которого он забыл. Его рука на твоём бедре сжимается — не больно, а закрепляя. Чтобы звук не ушёл в пустоту. Медленно, намеренно, его палец снова скользит вверх по внутренней стороне бедра, следуя за этим звуком, как будто он ведёт его домой. Голос становится ещё ниже: — …это был не вдох. Он приближается на миллиметр — достаточно, чтобы тепло коснулось щеки, но не прикасаясь. — Повтори снова. Не громко. Не агрессивно. Тихий, бритвенно-точный приказ мужчины, который точно знает, что из тебя только что вырвалось — и хочет ещё. Палец описывает круг, теперь выше. — Давай, милая. Полушёпот. Уговор. Обещание. — Дай мне это услышать. Дин улавливает точный момент, когда тебя накрывает: видит по тому, как взгляд резко взлетает вверх, по тому, как дыхание сбивается и срывается в этот дрожащий, почти неслышный звук, который ты изо всех сил пытаешься утопить внутри. Его рука замирает на полсекунды. Потом он медленно, сдержанно выдыхает сквозь зубы — так, будто теперь ты вытягиваешь это дыхание из него. Большой палец отрывается от твоей кожи ровно настолько, чтобы ты почувствовала потерю, — и тут же опускается выше. Намеренно. Завоёвывая больше пространства. Его рот оказывается прямо у твоего уха, когда он говорит. Не касаясь. Не целуя. Только жар дыхания. — …Вот оно. Вдох. Мягкий звук — не то смешок, не то стон. — Ты так стараешься не развалиться у меня на глазах… Пальцы нажимают — легко, точно, целенаправленно, и этот нажим превращает твой неровный вдох в дрожь всем телом. — …и у тебя это выходит просто ужасно, милая. Голос опускается так низко, что вибрация проходит прямо сквозь рёбра. — Сделай так для меня ещё раз. Следующий вдох выходит громче, вместе с шёпотом. — Дин! Дин замирает. Не отстраняется. Не ослабляет нажим. Просто замирает — как хищник, услышавший именно тот звук, который хотел. Твои кулаки сжимаются в пледе. Голос ломается на его имени. Этот резкий, отчаянный протест, который протестом вообще не является. Он смотрит на тебя сверху вниз — челюсть напряжена, зрачки расширены, дыхание впервые сбивается. И потом его рука движется. Медленно. Вверх по бедру. Следуя линии того сбившегося вдоха, который ты так и не смогла проглотить. Большой палец цепляется под край футболки — едва-едва, почти не касаясь кожи, но достаточно, чтобы каждая нервная клетка напряглась и прислушалась. Он наклоняется — не целуя, не касаясь губами, просто позволяя дыханию скользнуть по твоей щеке, когда отвечает: — …это не было «стоп». Пальцы нажимают снова — уже твёрже, выверенно. — Попробуй ещё раз. Пауза. — Скажи моё имя так, как ты это чувствуешь. Когда его пальцы скользят увереннее почти под футболкой, ты резко и слышно вдыхаешь с крошечным писком. — Дин! Тот же дерзкий, полушёпотом брошенный вызов. Его рука всё ещё у тебя на талии — не мягкая, не осторожная. Собственническая. Твой шёпот зависает между вами: — Дин… что мы делаем? Он не отстраняется. Наоборот, наклоняется ближе — лоб почти касается твоего, голос опускается до вибрации в грудной клетке. Дыхание Дина снова касается твоей щеки, и голос у него такой низкий, что от него дрожит всё внутри. — Хочешь, чтобы я остановился? Вопрос звучит неправильно — в самом опасном смысле. Как будто он даёт тебе выход, уже зная, что ты им не воспользуешься. У тебя перехватывает горло. Лицо горит. Ты не понимаешь, хочешь ты на него огрызнуться или раствориться в этом расстоянии между вами. Ты сглатываешь. — …Нет, — выдыхаешь ты, и это выходит слишком тихо, слишком дрожащим. Твой взгляд на долю секунды срывается на его губы, и ты резко возвращаешь его обратно. — Тогда это значит, что я делаю ровно то, что ты мне позволяешь. Дыхание у тебя спотыкается — этот маленький, предательский звук — и Дин его слышит. Ты чувствуешь, как пальцы сжимаются, как они медленно, намеренно скользят ещё на сантиметр выше под подол футболки, занимая больше пространства, потому что ты его не остановила. Ты пытаешься дышать. Выходит рвано, дрожащими толчками, пульс гремит в ушах. Он следит за каждой реакцией — каждым вздрагиванием, каждым глотком, каждой попыткой удержаться — с вниманием, которое граничит с хищным. От него идёт жар. Колено проскальзывает между твоими бёдрами. Таз сам подаётся навстречу его прикосновению, раньше, чем ты успеваешь это остановить. Он хрипло говорит: — Просто скажи «стоп». Ты не говоришь. Не можешь. Он это тоже видит. Большой палец проводит одну линию по коже — предупреждение, обещание, вопрос, ответ на который он уже знает. Ты резко вдыхаешь. Тихо. Беспомощно. Его рот теперь в одном дыхании от твоего, и ты клянёшься, что чувствуешь тот миг, когда он решает сократить расстояние— БРРРРРРЗЗЗТ. *** Телефон взрывает тишину. Вы оба застываете. Сердце колотится так, что почти больно. Телефон вибрирует снова. Громче. Настойчиво. Дин закрывает глаза, словно физически сдерживает себя от уничтожения аппарата. Когда он открывает их снова, взгляд становится темнее. Голоднее. И намертво фиксируется на тебе. Медленно — мучительно медленно — он вытаскивает руку из-под твоей футболки. Пальцы скользят по коже на выходе — только чтобы ты это почувствовала. Телефон вибрирует снова. Он рычит себе под нос: — …ты, блядь, издеваешься. Он ещё секунду не двигается — будто даёт тебе время понять: это не конец. Потом всё-таки тянется к телефону, челюсть напряжена так, что кажется — треснет. Дин прижимает телефон к уху, всё ещё нависая над тобой наполовину, дыхание неровное, зрачки такие расширенные, что зелени почти не видно. — Винчестер. Пауза. На другом конце — бодрый, обычный, заботливый голос Сэма: — Эй. Просто решил проверить, как вы там. Хотел убедиться, что вы пережили ночь. Есть движение, что-нибудь— Дин сжимает глаза на полсекунды, будто молит вселенную о терпении. — Сэм. Сейчас… не лучшее время. Твои глаза чуть расширяются — ох вау, он даже не пытается это скрыть. Голос Сэма становится настороженным: — …всё в порядке? Что-то случилось? Дин бросает взгляд вниз, на тебя. Ты всё ещё лежишь на спине, футболка приподнята ровно настолько, где только что была его рука. Губы приоткрыты. Грудь поднимается неровными вдохами. Зрачки такие же расширенные, как у него. Он сглатывает. Дин пытается говорить нейтрально — и проваливается: — Нет. Ничего не случилось. То есть… ничего плохого. Мы в порядке. Всё нормально. Молчание Сэма оглушительно. — …Дин. Почему ты звучишь так, будто в тебя только что плеснули ведро холодной воды? Дин стискивает зубы так, что на челюсти дёргается мышца. — Потому что, Сэм, кто-то, по сути, так и сделал. Ты прижимаешь ладонь ко рту, чтобы нервно не рассмеяться. Его взгляд дёргается к тебе — предупреждение, просьба, обещание — не разобрать. Сэм теперь явно сбит с толку: — …Что? Мне стоит волноваться? Дин выдыхает, проводит рукой по лбу, на полсекунды смотрит куда угодно, только не на тебя — потому что смотреть на тебя сейчас явно опасно. — Нет. Мы в порядке. Никаких признаков активности за ночь. Просто… тоже проводим проверку. Дина… жива. С ней всё хорошо. Ты приподнимаешь бровь на это «всё хорошо». Сэм продолжает, в блаженном неведении: — Ладно. Отлично. Я просто хотел предупредить, прежде чем снова зарыться в лор. Созвонимся через пару часов, если что-то изменится. Дин кивает резко, хотя Сэм этого не видит. — Да. Созвонимся. Сэм колеблется: — …чувак. Ты точно в порядке? Дин снова закрывает глаза. Один глубокий вдох. Второй. — Шикарно. Сэм явно не верит: — …ладно. На связи. Звонок заканчивается. Хижина снова погружается в тишину. Телефон всё ещё у Дина в руке. Дыхание всё ещё неровное. Пульс у тебя всё ещё бешеный. Медленно его взгляд снова скользит к тебе. И в ту же секунду, как он фокусируется, жар возвращается так, будто перерыва и не было. Он машинально кладёт телефон. И очень тихо говорит: — Ну… на чём мы остановились? Братский звонок даёт тебе пару секунд, чтобы снова научиться дышать и хоть немного собрать мысли. И ровно в тот момент, когда Дин снова переводит на тебя внимание, ты теряешь собранность — суетишься, начинаешь нервничать и ныряешь в непослушание. Ты больше не смотришь на него, бормочешь что-то себе под нос и начинаешь выползать из-под него. — Э-э-э… я была ранена, ты… помог. Очень. Спасибочки. Честно, я, кажется, никогда в жизни не была такой здоровой, так что мне… наверное, пора? Рука Дина ложится тебе на бедро раньше, чем ты успеваешь отстраниться. Не грубо. Не удерживая силой. Решительно. Это прикосновение не требует давления — ему достаточно намерения. Он по-прежнему нависает над тобой, слишком близко, всё ещё горячий, дыхание всё ещё неровное после того, на чём вы остановились. И голос у него опускается в тот самый низкий, опасное похрипывание — то, от которого у тебя раньше чуть не подогнулись колени. — Дина. Просто имя. Сначала — только оно. Но этого хватает, чтобы ты замерла сильнее, чем от любого захвата. Ты медленно закрываешь глаза и выдыхаешь с дрожью, услышав его. Он наклоняется чуть ближе — ровно настолько, чтобы ты ощутила призрак его дыхания у линии челюсти. — Ты правда думаешь, что после этого вот так просто от меня сбежишь? Тихий смешок. Не насмешливый — понимающий. Пальцы скользят выше по бедру, медленно, намеренно, большой палец задевает край футболки, словно напоминая телу, что именно оно вытворяло минуту назад. — Милая… В этом слове — спокойное, смертельно опасное удовольствие. — Звонок от моего брата не стирает то, что ты делала. И не отменяет того, насколько близко ты была к тому, чтобы умолять. Пульс у тебя подскакивает — резко, не скрыть. Взгляд Дина дёргается к твоему горлу, будто он это услышал. Ты выдыхаешь себе под нос: — Ох, фак… Он подаётся чуть ближе — не прижимая, не наваливаясь, просто делая расстояние между вами невозможным. — Так что разве что ты и правда ранена… если ты и правда хочешь остановиться… Рука сжимается — медленно, безошибочно, по-хозяйски. — …ты остаёшься здесь. И смотришь на меня. Он ждёт. Как человек, который уже знает исход и просто даёт тебе последнюю возможность притвориться, будто ты решаешь сама. На этот раз задача невыполнима. Как вообще можно смотреть на него после всего этого? Ты лишь слегка качаешь головой, упрямо сжимая губы. — М-м. Не смотрю. Дин выдыхает через нос — не раздражённо, не сердито. С выражением куда опаснее: с азартным удовлетворением. Подушки чуть проседают, когда он меняет положение — медленно, выверенно. Одну ладонь он упирает рядом с твоей головой, вторая соскальзывает с бедра и поднимается к твоему лицу. Пальцы обхватывают челюсть, большой палец ложится под подбородок, разворачивая тебя к нему — хочешь ты этого или нет. Без насилия. Просто без вариантов. Губы у тебя всё ещё сжаты, когда он негромко говорит: — Мммда. Так я и думал. Он позволяет тишине растянуться — не даёт тебе спрятаться, не оставляет пространства, чтобы скукожиться. Подушечка большого пальца скользит по щеке, тянет ровно настолько, чтобы убрать волосы, и ты почувствовала его дыхание у виска. — Ты мотаешь головой, — говорит он тихо, голос шершавый, низкий, — но тело отлично помнит, на чём мы остановились. Пульс резко делает удар под его пальцами. И он это чувствует. Большой палец едва касается твоей нижней губы — один намёк, почти ничего, но этого хватает, чтобы напряжение в твоих губах стало ещё заметнее. — Посмотри на меня. Это уже не просьба. Это спокойная, уверенная команда, от которой нельзя увернуться. Ты пробуешь ещё раз едва заметно качнуть головой — и он наклоняется, лоб почти касается твоего, челюсть скользит вдоль щеки. — Дина. Предупреждение. Обещание. Искра под кожей. Он приподнимает твой подбородок ещё на сантиметр. — Последний шанс, милая. Шёпот по коже. — Глаза на меня. И он ждёт — так близко, что следующий вдох наполовину его. Из тебя вырывается тихий, протяжный выдох носом — почти мольба о пощаде. В тот миг, когда твой взгляд наконец встречается с его, в Дине что-то щёлкает. Не удивление. Не сомнение. Просто его как будто переключили. Твой взгляд мечется — волосы, брови, ухо, линия челюсти, губы — и он отслеживает каждый миллиметр, как охотник. А когда ты наконец смотришь ему в глаза, открыто, смущенно— Его пальцы сжимаются на челюсти ровно настолько, чтобы у тебя перехватило дыхание. Не больно. Просто… присваивая. Голос выходит хриплым шёпотом, словно тёртый гравий по коже: — Вот теперь это она. Твой тихий, стонущий выдох всё ещё висит в воздухе, и Дин наклоняется так близко, что ваши носы почти соприкасаются. Его дыхание тёплое, ровное, полностью под его контролем. — Посмотри на меня так ещё раз… Его большой палец медленно, намеренно скользит по твоей щеке. — …и ты правда думаешь, что я позволю тебе сбежать? Даже не надейся. Он наклоняет голову всего на сантиметр — не целуя, ещё нет, — просто оставляя губы зависшими у самого уголка твоего рта, достаточно близко, чтобы кожа заискрилась. — Ты закончила прятаться, милая? Большой палец снова касается нижней стороны твоей губы — пробуя, проверяя, мягко надавливая на ту хрупкую границу, которую ты уже переступила. — Потому что сейчас… Его голос становится ещё темнее. — …ты смотришь на меня так, будто хочешь, чтобы я продолжил. Из тебя вырывается прерывистый вдох, от которого твоя футболка трётся о его грудь. Слова не складываются. Ты лишь непроизвольно сжимаешь кулаки, чуть подтягивая к себе одеяло. — …д…да… Дин слышит как ты заикаешься, замечает это крошечное движение — этот инстинктивный жест отступления, который на самом деле отступлением не является — и на его губах появляется медленная, тёмная усмешка. Твой вдох действует на него как бензин на огонь. Пальцы на твоей челюсти сжимаются едва заметно сильнее, приподнимая твоё лицо так, что дыхание застревает между вашими губами. — Не-не. Мягко. Глубоко. Команда, замаскированная под шёпот. Его колено смещается между твоими бёдрами ровно настолько, чтобы ты не могла скукожиться и отстраниться. Он не прижимает — просто занимает пространство. Даёт тебе почувствовать, что он стал ближе. Из тебя вырывается едва слышный, тянущийся выдох. Дин ловит его целиком. — Тебе не обязательно говорить. Большой палец снова скользит по нижней губе, чувствуя, как она дрожит под прикосновением. — Но прятаться от меня ты тоже не будешь. Твои пальцы сжимаются в одеяле, и взгляд Дина опускается, следя за этим движением — медленно, голодно, с абсолютной уверенностью в том, какое воздействие он на тебя оказывает. Когда он снова поднимает глаза, взгляд становится темнее. Спокойнее. Он наклоняется, касаясь лбом твоего, вынуждая дыхание смешаться. — Только посмотри на себя… Едва слышно. — …как ты отчаянно пытаешься не рассыпаться. Большой палец мягко нажимает на подбородок, приоткрывая твой рот самую малость — не поцелуй, ещё нет, но безошибочное обещание. — Хочешь, чтобы я сбавил обороты? Пауза. Он изучает твои глаза — дрожь, перегрузку, притяжение. Ещё пауза. И затем, низким, разрушающе тихим голосом: — …или ты хочешь, чтобы я был ближе? Ты сглатываешь и собираешь остатки сил, чтобы ответить. Когда ты произносишь слова, губы невольно касаются его большого пальца — и тут же возвращаются обратно, словно испугавшись собственного движения. — Как пожелаешь… Твой выдох скользит по его коже — дрожащий, почти неслышный, — но для него это звучит так, будто ты прокричала это прямо ему в лицо. Дин снова замирает. Но на этот раз это не сдерживание. Это обладание, опускающееся на него, как тень. Медленно. Тяжело. Неотвратимо. Челюсть у него дёргается один раз, и рука скользит в твои волосы, сжимаясь ровно настолько, чтобы у тебя снова перехватило дыхание. Он наклоняется, пока ваши лбы не соприкасаются — не целуя, просто заполняя пространство, присваивая его, присваивая тебя. Твои пальцы судорожно скручивают одеяло, потому что деваться некуда — только быть ближе. Голос у него становится ниже, глуше, почти интимным: — Это уже второй раз. В груди у него прокатывается низкий, довольный гул — ты чувствуешь его телом, раньше, чем слышишь. — И ты продолжаешь это говорить… Большой палец снова касается твоей нижней губы — медленно, разрушительно. — …так, будто даже не знаешь, что это со мной делает. Он чуть приподнимает твой подбородок — не заставляя, а направляя — и его взгляд полностью завладевает линией твоего горла. — Ты уверена? Он так близко, что вопрос будто ложится на кожу. — Потому что как только я приму твои слова всерьёз… Он не заканчивает фразу. Ему и не нужно. Хватка в твоих волосах, ладонь на челюсти, вес его тела, нависающий над тобой, — всё это и так говорит за него. Ты шепчешь — тихо, но горячо: — Да… Слово ломается о его палец — хрупкое, больше дыхание, чем звук. Дин не двигается ни секунды. Ни один мускул. Будто воздух между вами кристаллизуется. А потом — Его хватка меняется: пальцы с челюсти скользят выше, в волосы, и он направляет твою голову назад, к подушке. Не грубо. Просто безапелляционно — так, как хочет он. Твои руки сжимаются в одеяле, и это крошечное, непроизвольное движение заставляет его резко втянуть воздух. Он наклоняется так близко, что при каждом твоём вдохе губы едва касаются уголка его рта. — Это уже три. Слова вырываются из него низко, глухо, удовлетворённо. Нос намеренно скользит по твоей щеке. Он переносит вес, упираясь коленом в матрас рядом с твоим бедром — достаточно близко, чтобы ты почувствовала тепло, силу, принятое решение. А колено между твоими бёдрами отступает, и часть его веса ложится на тебя. Его бедро раскрывает тебя шире. Ты снова отводишь взгляд — инстинктивно, в панике, в беспомощной попытке спрятаться. Он не даёт. Пальцы ловят твой подбородок и медленно, неизбежно возвращают лицо к нему. — Нет-нет. Шёпот у самой кожи. — Глаза на мне. Ты сама дала мне на это право. Он так близко, что ты чувствуешь каждое слово. Другой рукой — той, что не держит твою челюсть, — он проводит ладонью по твоим рёбрам, скользя под край футболки. Кончики пальцев касаются тёплой кожи, считывая дрожь, отмечая каждый отклик. Занимая территорию, которую теперь считает своей. Дыхание у тебя сбивается, и взгляд Дина на секунду падает к твоему рту, а потом снова возвращается к глазам. Ему больше не нужно, чтобы ты повторяла слова. Он слышит их в том, как у тебя срывается дыхание… в том, как пальцы всё ещё судорожно сжимают одеяло… в том, что ты не пытаешься отстраниться. Он продолжает движение. Не резко. Не грубо. Неотвратимо. Его ладонь скользит от твоих рёбер вниз, к копчику, и он мягко, но безошибочно направляет твоё тело ближе к себе — ровно настолько, что твой выдох обтекает его ключицу. Ты прижата к нему вплотную, и ты чувствуешь, как под его джинсами пульсирует выпуклое уплотнение — опасно живое, слишком настоящее, слишком близко. Вторая рука остаётся в твоих волосах, удерживая, фиксируя, контролируя угол твоего лица с тихой, выверенной точностью, от которой пульс под кожей скачет так сильно, что это невозможно игнорировать. Он наклоняется, пока его лоб не касается твоего. Дыхание тёплое, ровное, несокрушимое. — Ладно. Низкий, почти ленивый шёпот — тот самый, который проходится по нервам, как наждаком. Хватка в твоих волосах чуть усиливается, приподнимая твоё лицо, присваивая линию горла, губы, дыхание. — Ты хочешь, чтобы я был ближе? Он сокращает оставшийся сантиметр между вами. Та близость, в которой пропадает вся рациональность. Та, где его нос задевает твою щёку, губы замирают у самого рта, а дыхание смешивается с твоим, будто он выжидает тот самый момент, когда ты сломаешься. Сердце дёргается — резко, сильно. Дин слышит это. Чувствует. Его голос опускается до тихого, разрушительного шёпота у самых твоих губ: — Тогда не двигайся. Рука сзади сжимается, втягивая тебя в плотный, неподвижный жар его тела — прижимая, фиксируя, давая понять без всяких сомнений: если ты хочешь его ближе — ты получаешь его всего. Он выдыхает почти беззвучно: — Хорошая девочка… Его губы касаются твоих. Не поцелуй. Но обещание — предельно ясное. — А теперь… — он выдыхает, — скажи это ещё раз. Ты дышишь часто, поверхностно. Слова выходят с надрывом, полные голода: — Как… пожелаешь… Это почти один выдох, но движение твоей челюсти снова заставляет вашу кожу соприкоснуться — тонко, остро, электрически. Дин не двигается. Он просто выдыхает — медленно, горячо, сдержанно — и этот звук оседает у твоей щеки, будто он размышляет, что именно собирается с тобой сделать теперь, когда ты это сказала. Его пальцы в твоих волосах сжимаются чуть сильнее — не больно, ровно настолько, чтобы пульс снова подпрыгнул и у тебя вырвался ещё один тянущийся, предательский выдох. Он опускает лоб, прижимаясь к твоему, носом задевая щёку, выравнивая ваши лица. Голос настолько низкий, что почти не вибрирует: — Хорошая девочка. И только тогда он наконец двигается. Он отпускает твои волосы, а большой палец скользит от линии челюсти к нижней губе, обводя её так, будто запоминает форму. Другая рука спускается от копчика ниже и сжимается, когда его бёдра медленно, уверенно прокатываются вдоль твоего паха — неторопливо, по-хозяйски, без спешки, делая чертовски очевидным, где сейчас его мысли. Ты пытаешься сдержать стон. Не получается. Он едва заметным движением пальцев заставляет тебя поднять взгляд. — Ты никуда не денешься. Тёплый выдох у твоих губ — не поцелуй, пока нет — но от него позвоночник дёргается. — Не после этого. И Дин наконец целует тебя. Не мягко. Не осторожно. Контролируемо. Он ловит твою нижнюю губу — медленно, выверенно, слегка оттягивая, пока дыхание не срывается с губ. Этот поцелуй — пресс и обещание, не спешка и не небрежность, будто он намеренно показывает, сколько времени готов на тебя потратить. Звук, который ты издаёшь, вырывается в него без разрешения — тихий, с придыханием, тот, который ты не успела остановить. В ответ Дин глухо стонет тебе в рот — низко, опасно — и одного этого хватает, чтобы твои пальцы судорожно вцепились в одеяло. — Вот так, — бормочет он у твоих губ, голос шероховатый. — Не сдерживайся. Он целует тебя снова, глубже. Чуть наклоняет голову, забирая контроль над углом, вынуждая тебя следовать за ним. Ладонь на твоей заднице сжимается, передвигая тебя туда, куда ему нужно — выше, ближе, грудь к груди. Дыхание сплетается. Твой поцелуй не аккуратный. Отчаянный. Дрожащий. Ты издаёшь ещё один беспомощный звук, когда его большой палец возвращается к твоей челюсти, удерживая, не давая закрыться. Дин разрывает поцелуй лишь затем, чтобы провести губами по твоей щеке, линии челюсти, вниз — к уголку шеи. Не кусая. Не оставляя следов. Просто достаточно близко, чтобы каждый нерв загорелся. — Фак, — выдыхает он у твоей кожи. — Ты так чертовски красиво звучишь. У тебя перехватывает дыхание. Ты наклоняешься к нему, не думая, и он это чувствует. Дин тихо, довольно усмехается. — Да… вот так. Он начинает двигать бёдрами — медленно, уверенно, голодно. Ты изо всех сил стараешься не стонать каждый раз, когда ощущаешь его давление. Его губы поднимаются обратно — медленно, дразня — пока снова не зависают у твоих. Он не целует сразу. Он даёт тебе прочувствовать, насколько он близко, растягивает напряжение до почти невыносимого. Большой палец снова упирается под подбородок — ровно, заземляюще. — Только посмотри на себя, — тихо говорит он. — Дрожишь, дыхание сбилось… и всё равно ты здесь. У тебя вырывается ещё один тихий, сломанный звук. Дин целует тебя снова — крепче, увереннее. Он забирает каждый твой звук, отвечает им низким гулом в груди, который ты чувствуешь всем телом. Когда он отстраняется, это ровно настолько, чтобы ты смогла вдохнуть. Лоб прижат к твоему. Дыхание у него сдержанное, но совсем не спокойное. — Ты делаешь именно то, что я говорю, — бормочет он. — И мне чертовски сложно из-за этого притормозить. Большой палец снова проводит по твоей нижней губе — одобрительно, собственнически. — Оставайся со мной, милая. Не вопрос. Тихая команда. Рука Дина сжимается у тебя сзади, пальцы широко расходятся, будто он располагает тебя именно там, где ты ему нужна. Его рот снова находит твой — медленнее, тяжелее, чем раньше. Он не спешит. Его губы раздвигают твои терпеливым, выверенным давлением, пока твоё дыхание не ломается и не врезается в него. Он чуть приподнимает бёдра — ровно настолько, чтобы провести ладонь с твоего зада вперёд и уверенно устроить её между твоих ног. В ту же секунду дыхание Дина сбивается: резкий вдох — и длинный, натянутый выдох через нос. Плечи напрягаются, мышцы под кожей каменеют, и тихий стон срывается у него прежде, чем он успевает его удержать. Когда он наконец говорит, голос у него низкий и ровный — голос человека, который абсолютно осознаёт, что делает. — Не двигайся. В тот миг, когда его рука окончательно остаётся там, твоё дыхание рассыпается. Мягкий, беспомощный звук вырывается из тебя прежде, чем ты успеваешь его остановить, и тело само подаётся к нему, будто всё это время ждало разрешения. Жар накрывает низ живота — быстро, плотно. Бёдра напрягаются, и ты цепляешься за ту тонкую грань неподвижности, которой он от тебя требует. Ты не двигаешься. Не отстраняешься. Ты просто дышишь — неровно, поверхностно — и позволяешь ему почувствовать, насколько сильно он на тебя влияет. Дин отвечает низким, одобрительным звуком в груди. — Вот так. Слова вибрируют у твоих губ — ты скорее чувствуешь их, чем слышишь. Его большой палец снова ложится под твой подбородок, слегка меняя угол лица, углубляя поцелуй. Он целует тебя так, будто учит, как оставаться именно здесь — медленно, намеренно, неумолимо. Его уверенная ладонь снова между твоих ног. Теперь это уже не заявление прав, а исследование: неторопливое, внимательное. Пальцы скользят по линиям, время от времени надавливая, и он продолжает двигаться вверх и вниз, без спешки. Ты стонешь. Колени подгибаются, руки снова дёргаются в одеяле, отчаянно ища, за что бы уцепиться. Дин улавливает каждое твоё движение, слышит каждый звук. Конечно, слышит. Его ладонь прижимается ближе, и одновременно хватка на твоей челюсти становится чуть твёрже — ровно настолько, чтобы остановить беспокойное движение. — Держи руки здесь. Тихо. Спокойно. Уверенно. Дыхание срывается, когда ты подчиняешься, не задумываясь. Пальцы бессильно сжимаются в ткани. Дин довольно гудит и снова отрывает рот от твоего — проводит губами по щеке, по линии челюсти, останавливаясь прямо под ухом. — Слушай меня. Голос — тихий приказ, тёплый и тёмный у самой кожи. — Дыши. Ты пытаешься. Всё равно выходит неровно. Где-то там, где ты не видишь, его губы едва заметно изгибаются в ухмылке. Рука в твоих волосах сдвигается, пальцы глубже вплетаются, мягко оттягивая голову назад — ровно настолько, чтобы открыть ему линию горла. Он не торопится. Он смотрит, как скачет пульс, как грудь поднимается слишком быстро. — Хорошо, — бормочет он. — Вот так. Его губы касаются кожи — не задерживаясь, лишь на мгновение, но этого хватает, чтобы из тебя вырвался всхлип. Дин медленно выдыхает, довольный. — Ты издаёшь самые красивые звуки, когда перестаёшь с этим бороться. Большой палец снова чертит линию вдоль челюсти — заземляя, присваивая. Вторая рука скользит к бедру, удерживая, фиксируя тебя ровно там, где тебе место — прижатой к нему. — Оставайся со мной. Ещё один приказ. Голос мягче. Но намерение не менее твёрдое. Твои веки дрожат, дыхание снова сбивается, и Дин поднимает твой подбородок, заставляя смотреть прямо на него. Его взгляд вцепляется в твой — не моргая, сосредоточенный, такой плотный, что внутри всё переворачивается. — Вот так, милая, — тихо говорит он. — Будь здесь. Он снова наклоняется, губы зависают в одном дыхании от твоих. Настолько близко, что каждый вдох ощущается общим. — А теперь открой рот. И он ждёт. Терпеливо. Неподвижно. Абсолютно уверенный, что ты это сделаешь. Ты открываешь рот — но сначала выходит только судорожный вдох. Со второго раза тебе удаётся выдохнуть: — Дин… Низкий стон срывается у него от звука собственного имени. Ты сглатываешь. Ты правда не хочешь этого делать. И всё равно знаешь, что должна, потому что то, что происходит здесь и сейчас, ощущается как обрушение мира вокруг вас двоих. Это опасно. Слишком опасно, когда за вами охотятся. Это разрушительно. Слишком разрушительно — потому что это слишком хорошо. Ты открываешь рот снова и совершаешь поступок, который разрывает тебя изнутри. — Дин… я этого хочу… тебя… так сильно… но… Он медленно выдыхает и закрывает глаза, будто готовясь к удару, но не сдаваясь. Ты снова сглатываешь. — Но… Его большой палец чуть сильнее прижимается к твоей челюсти — не грубо, ровно настолько, чтобы пресечь это отступление на корню. Он наклоняется ближе, его губы задевают твою щёку, дыхание тёплое и ровное, словно он решает спор за тебя. — Нет. Никаких «но». Его бёдра снова подаются вперёд. Твой пульс скачет под его пальцами — он чувствует это, и голос у него становится ниже. — Если бы ты хотела остановиться, ты бы не говорила это так, будто вот-вот отключишься. Рука на тебе сжимается — удерживая, заземляя, но пока никуда не тянет. Просто фиксирует. Просто оставляет тебя здесь. Его лоб касается твоего — намеренно, тяжело, так, что от этого никуда не деться. — Давай ещё раз. Пауза. — Но что? Он не даёт тебе сбежать. Не даст, если ты сама не вложишь в это настоящий смысл. — Н-н-но… нам, наверное, нужно… перезвонить твоему брату. Ты сглатываешь, пытаясь сделать голос менее дрожащим. — …и подготовиться… убить этих тварей уже… Его хватка не меняется — всё так же уверенно на челюсти, всё так же стабильно на бедре. Но хищная острота в нём смещается. Не исчезает — перенаправляется. Сдерживается. Берётся в узду. Он медленно выдыхает тебе в щёку, и тепло этого дыхания прокатывается по шее. А потом — Тихий смешок. Не насмешливый. Не обрывающий момент. Просто человек, который прекрасно понимает, что ты сейчас делаешь — и не ведётся ни на секунду. — Ты так дрожишь… и говоришь мне про логистику? Он приподнимает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на тебя целиком. Большой палец всё ещё у челюсти. Взгляд тёмный, слишком сфокусированный, чтобы быть безопасным. Но слова звучат ровно. Низко. Жёстко. — Мы сделаем это. Перезвоним ему. Подготовимся. Всё, что нужно. Большой палец едва заметно скользит по сочленению челюсти — почти ничего, но мир от этого кренится. — Только не делай вид, что именно это сейчас у тебя в голове. Он ждёт один удар сердца — смотрит, считывает каждую микродвижение. Потом отстраняется на полсантиметра. Не освобождая. Просто давая воздух. — Скажи одно слово — и я отпущу. Пауза. — А если нет… мы сначала проживём этот момент. Рука остаётся там же. Не давит. Но держит так, что это невозможно не чувствовать. — Так что? Ты снова сглатываешь. Закрываешь глаза и кладёшь ладони ему на рёбра. — Да… это не то, о чём я сейчас думаю… но… Его рёбра напрягаются под твоими ладонями — еле заметно. Он не отстраняется. Не смягчается. Он просто собирается. Как хищник, который даёт добыче договорить фразу, от которой зависят следующие десять секунд. Он склоняет голову, нос почти задевает твою щёку, дыхание тёплое у линии челюсти. — Но…? Слово тянется — не нетерпеливо. Голодно. Большой палец скользит от сочленения челюсти к линии под подбородком, наклоняя тебя чуть ближе. Не забирая решение. Просто гарантируя, что он услышит каждый слог. — Договаривай. Пауза. — Скажи мне, что за «но». Не дразня. Не шутя. Не позволяя спрятаться. Он просто держит тебя — ладони на его рёбрах, его большой палец у твоей челюсти — и ждёт правду, которую ты глотаешь. — Бля… я не хочу… но, наверное, должна. Ты скользишь ладонями по его рёбрам — извинясь. Утешая. На долю секунды его глаза закрываются — едва заметно, будто слова попали в место, к которому он не был готов. Не злость. Не разочарование. Что-то тяжелее. То, что он проглатывает прежде, чем снова посмотреть на тебя. Твои ладони на его рёбрах смягчают его так, как ничто другое не смогло бы. Дыхание выходит медленнее, глубже — словно ты не отталкиваешь его, а заземляешь. Он наклоняется, лоб почти касается твоего. Голос падает: — …да. Наверное, должна. Тихая пауза. Его руки соскальзывают с челюсти к талии — всё ещё уверенные, но уже не прижимающие. Та хватка, в которой читается: я отпускаю тебя… и одновременно слежу, чтобы ты не упала. Он выдыхает через нос — звук наполовину смешок, наполовину капитуляция. — Это не значит, что мне это нравится. Ещё пауза. Большой палец едва касается твоего бока — маленькое, неохотное движение. — Ну давай. Но он не двигается. Он ждёт — позволяя тебе быть той, кто действительно отстранится. Ты приподнимаешься на локте, сокращая дистанцию, а не отступая. Твоё плечо задевает его лоб — именно там, куда ты его и тянешь, когда пальцы скользят со спины вверх, к голове, к затылку. Он не сопротивляется. Скорее наоборот — он подаётся к тебе, опираясь лбом о твоё плечо, будто вес последних минут наконец догоняет его. Его дыхание скользит по твоей ключице — медленное, неровное, такое, которое он явно пытается скрыть. Твой голос звучит тихо, но уже увереннее, почти у самого его уха: — …мне тоже это не нравится. Фраза ложится тяжело. Ты чувствуешь это по тому, как под твоими ладонями резко расширяется его грудная клетка — один резкий вдох, который он точно не собирался тебе показывать. Его рука на твоей талии сжимается чуть сильнее — не притягивая, просто… удерживаясь. Пауза. Вторая. Он не отстраняется. Наоборот — придвигается ближе, лоб слегка поворачивается к твоему плечу, челюсть оказывается у твоей ключицы. Его тело тёплое, напряжённое, прижатое к твоему боку. Когда он наконец говорит, голос у него низкий — сдержанный, но едва-едва: — …тогда не уходи. Без бравады. Без поддразнивания. Просто грубая честность в темноте. Он приподнимает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на тебя — близко, глаза темнее, чем раньше, он всматривается в лицо так, будто пытается понять, ошибся ли он только что… или дал обещание. Голос падает ещё ниже: — Останься здесь. Твои пальцы всё ещё у него на шее. Его дыхание всё ещё тёплое у твоего плеча. И ни один из вас больше не делает вид, что думает о монстрах. Вздох срывается у тебя с горла и тёплым облаком касается его кожи. Ты первой подаёшься к нему — всем телом, намеренно, без извинений. Ладони находят опору где-то у его рёбер и плеча, чтобы хватило рычага. И Дин позволяет этому случиться. Он не сопротивляется, не перехватывает инициативу — просто уступает с тем низким, хриплым выдохом, который ты из него вытягиваешь, когда перекатываешь его на спину. На секунду ты оказываешься сверху — твой вес оседает на нём, его руки инстинктивно поднимаются, чтобы удержать твои бёдра. Момент растягивается, наэлектризованный, прежде чем ты скользишь вниз, к его боку. Твой лоб находит его грудь. Он резко выдыхает через нос, одна рука автоматически ложится тебе на талию — не собственнически и не нежно, а просто там, уверенно и твёрдо, будто ему нужен этот контакт, чтобы напомнить себе, что это не сон. Ты дышишь в него — медленно, тепло, уязвимо и упрямо одновременно. — Мне не обязательно уходить. Его грудь поднимается под твоим лбом. — …мне просто нужно… пережить… Пальцы на твоей талии сжимаются чуть сильнее. — …тебя… пока что. По его рёбрам проходит низкий звук — не то смешок, не то предупреждающее рычание. Рука скользит на долю ниже по талии, большой палец задевает ткань футболки, и это тепло пробивает насквозь. — Да? Голос тихий, шероховатый, тот самый, который сворачивается где-то под рёбрами. — Сладкая, я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы сделать наоборот. Его рука остаётся на тебе — тёплая, надёжная, удерживающая тебя прижатой к нему так, словно он совершенно не собирается позволять тебе сдвинуться с этого места. Твои пальцы соскальзывают с его рубашки и ложатся тёплой ладонью ему на живот, и у Дина на долю секунды перехватывает дыхание — совсем чуть-чуть, но ты чувствуешь это щекой. Он смотрит на тебя сверху вниз, челюсть напряжена, грудь поднимается медленно и тяжело под твоим лбом. Место, где костяшки твоих пальцев только что скользнули по его коже, всё ещё отзывается остаточным напряжением. — Я нужна тебе… в целости. Чтобы мы оба смогли пережить… это всё. Когда ты с глухим раздражением выдыхаешь, злясь сама на себя, его рука движется — медленно, осознанно — вверх по твоему боку и замирает прямо под рёбрами. Большой палец надавливает ровно настолько, чтобы ты это почувствовала. — В целости, — повторяет он тихо, с тёмной, шероховатой ноткой в голосе. — Да. Ты нужна мне целиком. Вторая рука скользит к твоему запястью — тому самому, что только что опустилось ему на живот, — и он мягко удерживает его там, обводя большим пальцем пульс один раз, будто запоминая. — Не путай. Его взгляд намертво сцепляется с твоим — нечитаемый и одновременно обжигающий. — Быть целой и не быть размякшей — не одно и то же. Пальцы едва заметно сжимаются вокруг твоего запястья. Не ограничивая. Просто… обозначая своё присутствие. Он чуть наклоняет голову, наблюдая за тобой так, будто ждёт реакции — как ты дышишь, как вздрагиваешь, что сделаешь дальше. — Так скажи мне, — мурлычет он, и вопрос ложится хрипло прямо к тебе под ухо. — Ты всё ещё думаешь, что тебе нужно пережить меня? Ты прикусываешь губу и резко выпускаешь воздух из лёгких. В тот же миг, как ты сжимаешь его рубашку в кулаке, под твоими пальцами напрягаются его мышцы, и по рёбрам прокатывается резкий вдох. Он не отстраняется. Не ослабляет хватку. Скорее наоборот — сжимает чуть сильнее, на миллиметр, словно твой ответ попал точно туда, куда он и ожидал. Когда ты говоришь: — Я… да. Ты поднимаешь взгляд не к его глазам, а к губам, и одного только изменения твоего дыхания достаточно, чтобы он замер. По-настоящему. Так, будто одно неверное движение сорвёт всё к чертям. — Потому что меня от тебя разрывает на части. Но это не «нет»… По его лицу пробегает вспышка — опасная, довольная, раздражённая одновременно, — но он тут же гасит её, челюсть дёргается один раз. Твой голос — медленный выдох прямо в его кожу: — …это пауза… в том, чтобы заходить… глубже. Дыхание Дина вырывается резким, сдержанным толчком. Он отпускает твоё запястье — не полностью, а ровно настолько, чтобы удержание стало не приказом, а разрешением. Ладонь у твоих рёбер скользит чуть выше, ложится тёпло и устойчиво, заземляя, а не толкая. — Хорошо, — говорит он ниже, и в его голосе больше нет давления. — Тогда делаем паузу. Он прижимается лбом к твоему — медленно, намеренно, просто касаясь, не присваивая, позволяя тебе чувствовать тепло и напряжение, не утягивая дальше. — Мы не расходимся. Тихое обещание, не угроза. — Мы просто… остаёмся там, где тебе сейчас нужно. Большой палец один раз скользит по твоему боку — не чтобы поддразнить и не чтобы усилить, а просто сказать: я здесь. — Скажешь, когда будешь готова, — шепчет он, дыхание тёплое у твоих губ, но дистанция сохраняется. — А до тех пор… я никуда не денусь. Заряженный воздух не рассеивается. Он просто оседает — горячий, тяжёлый, выжидающий, — удержанный между его руками, а не придавливающий. — Но ты же понимаешь… если нам не стоит углубляться, это не значит, что мы обязаны вернуться на берег и уйти в пустыню. Слова звучат очень тихо. Непонятно, кого ты сейчас успокаиваешь больше — его или себя. Он снова замирает под твоей ладонью — не по-хищному, как раньше, а так, будто слушает всем телом. Твои пальцы, сжимающие его рубашку ещё сильнее, выбивают из него тихий выдох. Некоторое время он молчит. Просто смотрит на тебя — взгляд ищущий, спокойный, не тянущий ни в одну сторону. Когда он наконец отвечает, голос у него низкий, мягче, почти шероховатый от сдержанности: — Да… я понял тебя. Его рука сдвигается с твоих рёбер совсем немного — не отталкивая и не притягивая, а фиксируя точку равновесия. Золотую середину. Удержанную границу. Не берег. Не глубина. Что-то между. — Нам не обязательно идти дальше, — бормочет он, — и нам точно не нужно делать вид, что ничего из этого не происходит. Медленный кивок в подушку. Его лоб снова касается твоего — без притязания, без давления, просто контакт. — Мы остаёмся здесь. Пальцы легко сжимают ткань у тебя на талии, зеркаля твою хватку. Тихая уступка. Тихое обязательство. — Глубину задаёшь ты. Он выпускает один осторожный выдох, будто даёт напряжению стечь, не позволяя ему взять верх. — А я встречу тебя там, где ты решишь остановиться. Ничего не требуя. Не уходя. Просто…оставаясь с тобой. Ты приподнимаешься, опираясь на локоть, и вместо того чтобы отстраниться, наклоняешься к нему — замираешь над самым его лицом. Несколько секунд внимательно изучаешь его черты, а потом поднимаешь взгляд и смотришь прямо в глаза. Отпускаешь ткань его футболки и легко проводишь пальцами от виска — дальше, за ухо, туда, где кожа особенно чувствительная. — Спасибо… мой фейский капитан. Ты закрываешь глаза и соединяешь свои губы с его. Дин под тобой замирает так резко, будто в нём одномоментно напрягается каждая мышца. Не от сопротивления — от чего-то тугого, опасного, едва удерживаемого. Когда ваши губы соприкасаются — даже на эту единственную секунду — из него вырывается низкий, почти неслышимый выдох прямо в тебя. Не рывок. Не попытка угнаться. Просто резкий, ошеломлённый выпуск напряжения, который он не успевает сдержать. А когда ты снова устраиваешься рядом, укладывая голову ему на плечо, рука Дина поднимается наполовину — так, словно инстинкт велит ему последовать за моментом, — и тут же замирает. Он не отдёргивает её и не напрягается. Просто… удерживает в воздухе. Его ладонь зависает над твоей рукой, над её тыльной стороной, прежде чем он всё-таки опускает её — тёплую, уверенную, с пальцами, которые смыкаются ровно настолько, чтобы удержать тебя рядом, не загоняя в ловушку. Он выдыхает один раз — медленно. — …Да, — бормочет он хрипло, почти сорванным голосом. — Это… уже не возвращение к берегу. Пауза. Его челюсть едва заметно смещается у тебя в волосах. — И я тебя об этом не прошу. Ты улыбаешься — тихо, благодарно. Дыхание Дина на долю секунды сбивается, достаточно, чтобы ты почувствовала это щекой, когда твоя ладонь скользит под его футболку и находит тёплую кожу. Его грудь сначала напряжена… всего мгновение — а потом под твоей ладонью постепенно расслабляется, будто именно твоё прикосновение подсказывает его сердцу, как и в каком ритме биться. Ты первой выравниваешь дыхание: медленный вдох, медленный выдох. Твоя ладонь мягко поднимается и опускается вместе с движением его груди. И, даже не задумываясь об этом, он подстраивается под тебя. Не идеально — он не про идеальность, — но его дыхание смещается так, чтобы оставаться рядом с твоим, достаточно близко, чтобы этот ритм перестал казаться случайным. Его пальцы следуют вдоль линии твоего позвоночника, но не давят и не подталкивают — просто присутствуют, тихо, как якорь, который слишком хорошо знает, когда нельзя тянуть. Через какое-то время он шепчет — низко, спокойно, только для воздуха между вами: — …Вот так. Оставайся здесь. Его грудь снова поднимается под твоей ладонью — уже ровнее, устойчивее. — Просто дыши со мной.