Только начало

Алая кайма заката раскатилась по всему небу, словно кто-то провёл по горизонту раскалённым лезвием. Цвет медленно густел, наливался багрянцем, переходил в тяжёлый малиновый, расползался по редким облакам, превращая их в тлеющие угли. Уже поздно, часы давно перевалили за допустимое для такой яркости время, но не темно. Слишком светло, как-то даже неправильно светло. Воздух застыл — ни движения, ни звука. Только душно и тошно, но это ведь от жары. Он упрямо держался за это объяснение. От чего угодно — от жары, от давления, от духоты, от нехватки сна, только не от того, что внутри медленно разрастается липкий, вязкий страх. Людям всегда легче убедить себя в том, что им выгодно, чем разбираться в происходящем. Признать правду — значит признать свою беспомощность, а с этим он не умел жить. Сигарета тлела в пепельнице, изредка вспыхивая оранжевой точкой. Он уже не возьмёт её. Курить хотелось — до ломоты в пальцах, но ещё больше хотелось уйти. Не из двора, а из дома. Там паника, крик, бессмысленные вопросы и её слёзы. Он не любил её слёзы. Не потому что был бессердечным — просто не понимал, что с ними делать. Утешение не возвращает детей, слова не зашивают раны, а сопереживание не исправляет ошибок. А он привык исправлять. Подул ветер — едва ощутимый, ленивый, будто случайно сорвался. Он сдул пепел прямо ему на брюки и потушил сигарету, оставив после себя тонкую серую полоску. — Твою мать, — вырвалось у него, когда горячие крошки коснулись кожи. Он резко стряхнул их с голых ног, раздражённо провёл ладонью по ткани, словно вместе с пеплом можно было стереть всё остальное. — И долго ты будешь тут сидеть? — послышалось сзади. Он не обернулся сразу. Однако голос жены узнал по надрыву. В этих словах было всё: усталость, страх, обвинение. Она винила его — и имела на это право. Он и сам себя винил. Ненавидел в себе эту пустоту, эту неспособность повлиять и когда был слабым тоже терпеть не мог. А сейчас он был слаб и бессилен — именно это злило мужчину ещё больше. Но ей он этого не покажет никогда, потому что, если она увидит его таким, сломается окончательно. Ей нужен кто-то, кто держится, даже если это лишь притворство. — Её ищут. Чего ты ещё от меня хочешь? — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Почему ты не с ними? Почему ты сейчас сидишь тут, а она нет? — вырвалось у неё, и сразу же повисло в воздухе тяжёлым, страшным намёком. Он медленно поднял голову. — Хочешь, чтобы я был на её месте? Тишина растянулась. Вечер перестал быть красивым — стал угрожающим. — Прости… я не это имела в виду, — почти беззвучно. Ему и не нужно было больше. Он и так всё понял. — Я две ночи не спал. Шарахался по лесам. В таком состоянии я им ничем не помогу. Группы прочёсывают район. Ступин допрашивает наших. Гальцевич объезжает округу. Я сменю их завтра. Он говорил сухо, отчётливо, как на докладе. Перечень фамилий звучал спасением: пока есть план, есть действия, есть структура — значит, не всё потеряно. — Возьми меня с собой, пожалуйста, Хьюго… — её голос дрогнул. Это была не просьба — молитва. Он наконец повернулся. Лицо её было чужим — осунувшимся, воспалённым от слёз. — Нет. Ты в таком состоянии только помешаешь. И… она может вернуться домой. Жди. — Мне кажется, я сойду с ума, — прошептала она, опускаясь рядом на ступеньку. Он смотрел на закат, который медленно гас, и ответил почти равнодушно: — Значит, ещё не сошла. Он знал, что это жестоко, но иначе не умел. Мягкость сейчас казалась предательством.

***

Утро ударило обухом по голове. Он не помнил, когда просыпался без этой глухой тяжести в груди. Без ощущения, что тело — чужое, что мысли — вязкие, что злость просачивается сквозь кожу, как пот. Он не хотел срываться, не хотел быть тем, кто кричит, кто ломает, кто ранит, но усталость делала его резким, а страх — холодным. Он не хотел встречаться с Джин. Не сейчас. Не после вчерашнего. Поэтому проснулся раньше, чем обычно, собрался почти бесшумно — машинально, быстро, — и вышел, не хлопнув дверью. Машина завелась с первого раза. Это почему-то показалось удачей. Пообещал себе, что обязательно извинится. Обязательно всё исправит. Потом. Когда вернётся. Когда найдут. Когда станет ясно, что ещё можно спасти. Но одна мысль крутилась в голове, как заевшая пластинка: зря они остались в России. Надо было уезжать, когда им дали шанс. Тогда всё казалось временным. Контролируемым. Теперь — нет. Теперь контроль был иллюзией. И он это чувствовал.

***

Было холодно. Не тем холодом, что щиплет кожу и заставляет поёжиться, а тем, который медленно просачивается внутрь, добирается до костей и остаётся там, тяжёлым, неподвижным льдом. Девушка не знала, в сознании ли она вообще. Может, это сон — мутный, вязкий, из которого никак не выбраться. Может, всё это только кажется. Но ощущение было слишком отчётливым, слишком телесным, чтобы быть иллюзией. Ей было холодно по-настоящему. Глаза открывались с трудом — веки будто налились свинцом. Каждое движение давалось усилием, словно она поднимала не руку, а неподъёмную плиту. В голове было мутно, мысли расползались, не складывались в цельную картину. Горло жгло. Хотелось пить — до боли, до отчаянного спазма. Гермиона медленно облизала сухие губы. Кожа на них треснула, и язык тут же наткнулся на запёкшуюся кровь. Стальной привкус разлился по рту — густой, отвратительный. Её передёрнуло. Хотелось вырвать, избавиться от этого вкуса, от этой тошнотворной тяжести. Она сглотнула, удержалась. А может, просто не хватило сил. Последнее, что она помнила — как шла домой после работы. Было темно, но улица была знакома до каждого фонаря, до каждой выбоины в асфальте. Она ходила этим маршрутом сотни раз. Не боялась. Не оглядывалась. Не ускоряла шаг. Потом — пустота. Ни крика, ни удара, ни лица — только провал. Сознание постепенно прояснялось, и вместе с ним возвращались ощущения. Запах — затхлый, сырой, с примесью плесени и старой пыли. Холод — идущий от пола. Жёсткая поверхность под спиной. Гермиона осторожно приоткрыла глаза полностью. Голые стены — серые, неоштукатуренные. Бетонный пол, местами потемневший от влаги. Узкие окна без стёкол, затянутые решётками, через которые пробивался тусклый свет. Дверь — металлическая, массивная, с ржавыми потёками по краям. Не случайная. Не временная. Она понимала, где находится. Заброшенное здание. Таких было множество — полуразрушенные склады, старые базы, фабрики, никому не нужные коробки из бетона, забытые временем. При ней ничего не было — ни сумки, ни телефона, ни даже часов. Сердце забилось быстрее. Сознание становилось яснее — и вместе с ясностью пришла паника. Лёгкая дрожь от холода превратилась в более нервную, прерывистую. Надо было понять, где она. Надо было оценить пространство. Найти выход. Любой. Она медленно села. В висках глухо стучало. Каждое движение отзывалось тупой болью — в затылке, в рёбрах, в ногах. Она не знала, что именно болит — казалось, всё тело целиком. — Думай, — прошептала она себе едва слышно. Голос звучал чужим. Опираясь рукой о стену, она с трудом поднялась. Ноги дрожали, колени подгибались, но она удержалась. Шаг. Ещё один. Бетон под ступнями был ледяным, и от этого холод поднимался выше, к животу, к груди. Добравшись до окна, она ухватилась за решётку, чтобы не потерять равновесие, и выглянула наружу. Сплошная тёмная масса деревьев. Стволы, ветви, переплетения теней. Ни дороги. Ни зданий. Ни огней. Ничего, кроме леса. Это было хуже, чем город. В городе можно кричать. В городе есть случайные свидетели. Здесь — только тишина. Сзади раздался звук. Сначала — металлический щелчок. Потом — протяжный, отвратительный скрежет, будто кто-то тащил по бетону кусок ржавого железа. Гермиона резко обернулась. Сердце ударило так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Металлическая дверь, ещё секунду назад плотно закрытая, медленно отворялась. Скрежет был слишком громким в этой тишине — резал слух, проходил по нервам. Она невольно скривилась — и от звука и от понимания. Она здесь больше не одна.