Глава 12

Сашка глубоко вдохнула и тряхнула головой. Туман цеплялся за лицо холодными каплями. "Порядок действий", — мысленно проговорила она. — "Сначала — простые задачи. Восстановить ощущение нормы". Она направилась к центру лагеря, где у потухающих костров кучками сидели рохиррим. Среди них были и свои раненые — не такие тяжёлые — с порезами, ушибами, стрелами, застрявшими в кольчугах. Местный лекарь, судя по всему, был больше травник-костоправ, чем хирург. Не спрашивая разрешения, она подошла к первому же всаднику, который сидел, сжимая окровавленную тряпку на предплечье. — Давайте посмотрим, — сказала она ровно и уже опускалась на корточки, доставая из сумки бинты и флакон. Всадник удивлённо покосился на неё, потом на своего товарища, но боли было больше, чем недоверия. Он разжал пальцы. Рана была неглубокая, но грязная. Сашка быстрыми, чёткими движениями промыла её и забинтовала. Всё заняло меньше трёх минут. — Меняйте повязку завтра. Не мочите, — отчеканила она и, не дожидаясь благодарности, перешла к следующему. Так она прошла по кругу, перевязав ещё троих. Её движения были автоматическими, мозг отдыхал на монотонной, но нужной работе. Рохиррим сначала смотрели на неё с подозрением, потом с любопытством, а к четвёртому пациенту — уже с молчаливым уважением. Никто не спрашивал, кто она. Её действия говорили сами за себя. "Хорошо, — думала она, завязывая последний узел. — Система работает. Руки слушаются. Мир сузился до раны, бинта и задачи "остановить повреждение". Просто. Понятно". Следующая точка на карте: местный лекарь. Он сидел у своей телеги, заваленной мешками с травами, глиняными горшками и странными амулетами из кости. Пожилой, с лицом, похожим на высохшую грушу, он разминал в ступке какую-то зелёную кашицу. Увидев Сашку, он лишь хмуро хмыкнул, но не прервал работу. Сашка подошла и кивнула в знак приветствия. Сказала первое, что пришло на ум, медленно и чётко, как учат на курсах экстренной медицины для работы в другой стране: — Я — лекарь. Хочу помочь. У тебя есть… — она запнулась, подбирая слово, — трава для очистки ран? От гноя? Старик перестал толочь, уставился на неё мутными, но внимательными глазами. — Гной? — переспросил он, и его губы искривились в подобие усмешки, обнажив единственный жёлтый зуб. — У меня много от гноя. А что у тебя есть? Кроме слов. Он ткнул толстым пальцем в её сумку. Чёткий, деловой подход. Что предлагаешь в обмен? Сашка выдохнула. Открыла сумку, показала флакон с эльфийским средством. — Это. Сильное. Мало. Для самых тяжёлых. — Потом она вытащила иглу и шёлковую нить. — И это. Для сшивания глубокого. Лекарь наклонился, понюхал флакон, скривился от резкого запаха, но в его глазах мелькнул интерес. На иглу он посмотрел с явным почтением. Потом он порылся у себя в телеге и вытащил связку сушёных, серо-зелёных листьев с резким, горьким запахом. — Это — очищает. Кипятишь воду, бросаешь, остужаешь, промываешь. — Он сделал широкий жест, будто обмывает всю рану. — Не такое сильное, как твоя вонючая вода. Но много. — Принято, — кивнула Сашка. Она отсыпала немного своих листьев в чистый лоскут. — А от боли? Жара в теле? Старик фыркнул. — От боли — терпение и время. От жара — если сильно горит, кровопускание. Или… — он с неохотой потянулся к другому мешку, вытащил несколько сушёных ягод. — Это. Жуёшь, становится легче. Но немного, и только для храбрых. Иначе уснёшь и не проснёшься. "Прекрасно. Местный опиат, — пронеслось в голове у Сашки. — Дозировка "на глаз", побочка — вечный сон. Стандарт". — Я возьму немного, — сказала она осторожно. — Для самых тяжёлых. В обмен… — Она положила на край телеги один из своих последних стерильных бинтов. — Это. Для чистых ран. После твоего отвара. Лекарь тут же прикрыл бинт ладонью, словно поймал диковинную птицу, и спрятал за пазуху. — Договорились, чужестранка. Твои — тяжёлые, мои — лёгкие. А если будешь шить… зови. Посмотрю на твою иглу. Это был не комплимент. Это было профессиональное любопытство хирурга к новому инструменту. — Обязательно, — сказала Сашка и, уже отходя, обернулась. — Как тебя зовут? — Хардред, — буркнул старик, снова погружаясь в свою ступку. — А тебя мне знать не нужно. Я и так запомнил. Сашка усмехнулась впервые за этот долгий день. Контакт установлен. Линия снабжения медикаментами налажена. Теперь она не просто чужая женщина с сумкой. Она — коллега. Имеющая доступ к ресурсам. Внутренний таракан, когда она отошла, с сожалением проводил взглядом отданные медикаменты: "Ну вот. Заключила стратегический альянс с местным знахарем. Получила антисептик-эрзац и домашний опиум. Отдала цивилизованный бинт. Теперь, если кому-то из его пациентов понадобится вскрыть абсцесс, он, может, позовёт тебя, а не будет резать тем же ножом, которым только что разделывал баранину. Цивилизация шагает по Рохану маленькими, окровавленными шажками". И тут её взгляд упал на два маленьких, ссутулившихся силуэта, сидевших особняком у самого маленького костра. Мерри и Пиппин. Они не плакали. Они просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на пепел. Пиппин время от времени всхлипывал, а Мерри сурово хмурился, пытаясь выглядеть старше, но от этого казался только более потерянным. Сашка вздохнула. Лёгких пациентов не бывает. Но эти — особенно нуждались в заботе. Одни посреди чужого страшного мира. Она подошла и села рядом, не напротив, а сбоку, чтобы не давить. — Ну что, — сказала она негромко. — Тоже решили пеплом лечиться? Неэффективно, знаете ли. Только испачкаетесь. Пиппин вздрогнул и вытер лицо рукавом. Мерри поднял на неё глаза. — Они… они ушли, да? Насовсем? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ушли, — подтвердила Сашка. — Своим путём. Самым трудным. А нам оставили полегче — шуметь и отвлекать внимание. Справляемся? Мерри кивнул, но кивок был неуверенным. — А мы… мы им даже помочь не смогли. Опять. — Вы им помогли больше, чем думаете, — сказала Сашка твёрдо. — Вы были с ними всё это время. Вы были их… их напоминанием о доме. О нормальной жизни. Это важнее, чем любой меч. А сейчас ваша помощь нужна здесь. — Она посмотрела на них оценивающе. — Вижу двух потенциально дееспособных единиц. Есть работа. Поможете мне разобрать и перепаковать медицинские запасы? Нужно всё пересчитать, понять, что можно использовать для здешних раненых. Работа скучная, но нужная. Она говорила с ними не как с детьми, а как с младшими коллегами, которым доверяют часть важного дела. И это сработало. В их глазах появилась искорка — не радости, а цели. — Да! — тут же откликнулся Пиппин, вскакивая. — Я умею считать! И… и складывать ровно! — Я посмотрю, — кивнул Мерри, уже пытаясь выглядеть ответственным. Полчаса они провели, аккуратно раскладывая на чистой ткани бинты, свёртки с травами, флаконы. Сашка объясняла, что для чего, давала подержать, поручить. Простая, упорядочивающая реальность деятельность. К концу у хоббитов щёки порозовели, а в движениях появилась уверенность. Они снова были частью чего-то, а не беспомощным грузом. — Молодцы, — сказала Сашка, когда работа была закончена. — Теперь у нас есть инвентаризационная опись. Вы оба — ценные кадры. Не забывайте. Сашка встала, отряхнулась и, наконец, посмотрела в сторону пещеры. Час расплаты настал. Но перед этим... её взгляд упал на котелок, в котором один из оруженосцев промывал окровавленные тряпки. Тряпки тут же шли в дело — ими перевязывали свежие раны. "Нет. Так нельзя. Даже здесь. Особенно здесь", — пронеслось у неё в голове с силой профессионального рефлекса. Она резко развернулась и направилась не к пещере, а к группе рохиррим, занятых именно этим. — Стойте, — сказала она громко и чётко, привлекая внимание. Все обернулись. — Эти тряпки. Вы их после промывки используете снова? Молодой парень, полоскавший тряпьё, смущённо кивнул: — Да... экономим, госпожа. Чистой ткани мало. — И вы не кипятите их? Не прожариваете на огне? В ответ — недоумённые покачивания головой. Один из старших воинов хмуро пояснил: — Дым и огонь отпугивают злых духов от раны. Но ткани... нет. Сашка зажмурилась на секунду, представляя миллионы бактерий, весело переселяющихся с одной гангренозной раны на свежую царапину. — Сейчас будет краткий курс по предотвращению гнили, — объявила она таким тоном, который не допускал возражений. — Вы, — ткнула она пальцем в оруженосца, — поставь этот котёл на сильный огонь. Доведи воду до кипения. Не до "тепло", а до БУЛЬБУЛЬКОВ. Понял? Буль-буль. Парень, ошеломлённый, заспешил выполнять. — А вы, — она обвела взглядом остальных, — соберите все использованные бинты, повязки, тряпки, которые можно спасти. Не те, что пропитаны гноем — их сжечь. Те, что просто в крови. Их — в кипяток. На… — она оценила размер котла, — на время, за которое можно медленно досчитать до трёхсот. Потом вынуть, высушить на чистой поверхности на солнце или у огня, но не в пыли. С этого момента — чистая тряпка касается только чистой раны. Одна тряпка — одна рана. Потом — снова в кипяток. Она говорила быстро, отрывисто, как читала лекцию студентам на скорой. Рохиррим слушали, раскрыв рта. Это было непонятно, но звучало... убедительно. И авторитетно. — А... а духи? — осторожно спросил старый воин. — Духи гнили боятся кипятка больше, чем дыма, — парировала Сашка без тени улыбки. — Проверено. Кто хочет, может после кипятка ещё и над дымом подержать для верности. Но сначала — кипяток. Она сама подошла к котлу, убедилась, что вода начала активно пузыриться, и кивнула. — Вот так. Запомнили порядок? Кипяток, время, сушка. Или ваши раны будут гноиться и вонять втрое сильнее, а воины — умирать от лихорадки, не доехав до крепости. Угроза, подкреплённая зрелищем бурлящей воды, подействовала. Воины закивали и принялись собирать тряпьё, уже поглядывая на котёл с новым уважением — как на своего рода алтарь непонятного, но грозного обряда. Сашка отступила на шаг, наблюдая, как её инструкции начинают исполнять. Чувство глупого, профессионального удовлетворения потеплело внутри, оттеснив часть тяжести. Она что-то изменила. Маленькое, но осязаемое. Спасла, возможно, пару жизней от сепсиса. Это была хорошая, простая работа. Именно в этот момент её взгляд снова встретился с взглядом Эовин под личиной Дернхельма. Та стояла чуть поодаль, прислонившись к повозке, и наблюдала. Не с усмешкой, а с тем же оценивающим, заинтересованным вниманием. Их взгляды скрестились на мгновение, и в глазах воительницы Сашка прочитала не вопрос, а молчаливое признание: "Ты знаешь, что делаешь. И делаешь это здесь, где в этом больше всего нуждаются". Эовин коротко кивнула — уже не как незнакомец, а как союзник, увидевший ценного специалиста за работой. Сашка ответила тем же. Потом, снова набравшись решимости, посмотрела на пещеру. Теперь она была готова. Сделав что-то полезное для лагеря, успокоив хоббитов и даже немного наладив санитарную ситуацию, она могла снова войти в логово раненого зверя. Не как жертва или раздражитель, а как специалист, выполнивший свою работу на других участках и теперь возвращающийся к сложному случаю. Это меняло баланс. Пусть немного. Но меняло. Она направилась к пещере, её шаги были уже не такими тяжёлыми. Позади оставался лагерь, где теперь булькал котёл с кипящими бинтами — крошечный островок земного здравомыслия посреди роханского тумана и предчувствия войны. Она вошла в пещеру. Боромир сидел на краю ложа, спиной к стене. Дышал ровно, глубоко — уже не той прерывистой, хриплой одышкой. Сашка поставила сумку, достала последние чистые бинты из её мира и флакон с эльфийским антисептиком. — Повязку менять, — сказала она, и в её голосе не было привычной холодной чёткости. Был интерес. Клинический, жадный интерес. Он молча кивнул, сам начал развязывать и стаскивать рубаху. Движения были скованными, но уверенными. Она подошла, помогла снять старые бинты. Даже зная, на что смотреть, она каждый раз замирала. Рана заживала со скоростью, немыслимой для земной медицины. Края не просто стянулись — они срастались. Розовая, молодая, почти прозрачная ткань наползала на линию эльфийского шва. Сами нити, казалось, не просто рассасывались — они интегрировались, становясь каркасом для новой плоти. Воспаления не было. Не было даже обычного отёка. Был только процесс, красивый, пугающий и безупречно эффективный. Она молча, с сосредоточенностью алхимика, изучающего философский камень, промокнула кожу вокруг тканью с антисептиком. Её пальцы, всегда уверенные, на миг дрогнули. Не от брезгливости. От благоговения перед технологией, превосходящей всё, что она знала. — Что? — хрипло спросил Боромир, заметив её застывший, пристальный взгляд. — Ничего. Всё идёт... лучше, чем ожидалось, — выдавила она, отводя глаза, и принялась накладывать новый бинт. Но её мысли бушевали. "Это же чудо. Чудо с обратной стороны. Не магия, а биологический код, переписанный на лету. Как они это делают? Из чего эти нити? Как они взаимодействуют с иммунной системой?" Именно в этот момент, наклонившись, чтобы закрепить повязку на спине, свет от чаши упал на его лицо. И она увидела второе, куда более приземлённое чудо. Щетина. Тёмная, густая, отросшая за те самые дни, когда его тело совершало невозможное у неё под руками. Контраст был оглушительным. С одной стороны — плоть, заживающая со сверхъестественной скоростью. С другой — банальная, человеческая, мужская щетина, свидетельствующая о самом обычном тестостероне и клеточном делении. Её мозг, пытавшийся построить логическую модель нуменорской физиологии, с треском рухнул. Он был не полубогом. Он был гибридом — носителем непостижимых функций организма и при этом самой обычной, земной биологии. — У тебя растёт борода, — сказала Сашка с такой же интонацией, с какой могла бы сказать "у вас завелись глисты". Констатация биологического факта, слегка нарушающего её внутреннюю картину мира. Чёрт, она ведь за всё время пути даже ни разу не видела, как он бреется. И на теле волос почти нет, вот и решила... Он фыркнул, и этот звук вернул её в пещеру: — Удивлена? Думала, раз рана заживает по-эльфийски, то и борода не растёт? Она проигнорировала колкость, переключившись на практическую плоскость. Миф развенчан, осталась проблема. — Это негигиенично. Особенно здесь. Нужно сбрить. У тебя есть бритва? Он смерил её взглядом: — Есть. В котомке. Думаешь, я тебе её отдам? — Не тебе бриться в таком состоянии. Твоя координация оставляет желать лучшего. Ты можешь пораниться, и мне придётся зашивать ещё и лицо. Это нерационально. Дай бритву. Он смотрел на неё несколько секунд, потом наклонился, порылся в потрёпанной котомке у изголовья и вытащил небольшой кожаный чехол. Вытряхнул из него бритву — добротную, со стальным лезвием и простой костяной ручкой. Бросил её на одеяло рядом с собой. — На. Только сломать не вздумай. Сашка подняла бритву, осмотрела. Лезвие было в порядке, хоть и затупившееся. Нужна правка. — Ремень для правки есть? — Зачем? — Чтобы наточить. Иначе будет не брить, а рвать кожу. Он с немым раздражением указал подбородком на тот же чехол. Там лежал узкий, потёртый кожаный ремешок. Она собрала инструменты, вышла из пещеры и направилась к костру, где сидело несколько рохиррим. Подошла к тому, у кого на поясе висел самый большой и явно часто используемый точильный ремень. — Можно? — показала бритву и ремешок Боромира. — Наточить. На пару минут. Всадник, пожилой, с шрамом через глаз, оценивающе взглянул на неё, потом на бритву, кивнул и отстегнул свой широкий ремень. — Бери. Только не затупи. Она села на камень у огня и принялась водить лезвием по коже. Рохиррим вокруг перестали разговаривать, наблюдая. Женщина, точащая бритву с концентрацией лучника, натягивающего тетиву, — зрелище было для них непривычным. Через пять минут она проверила остроту на тыльной стороне ладони — волоски сбривались чисто, без сопротивления. Кивнула, вернула ремень хозяину со словами: "Спасибо. Пригодится", и направилась обратно. В пещере Боромир сидел, прислонившись к стене, и смотрел, как она вышла с его бритвой. И пока её не было, его мысли текли своим чередом. "Ушла. С моей бритвой. К чужим людям. Точить. МОЮ бритву". Мысль была абсурдной, но именно за неё зацепилось сознание, уставшее от боли, стыда и той дурацкой, липкой нежности, которую он отказывался признавать. Она забрала его бритву. Как забрала плащ. Как забрала право решать, когда ему дёргаться, а когда лежать смирно. "Заткнись. Она точит бритву. Потому что, если я порежусь, ей придётся зашивать мне лицо. Это... это рационально. Это просто... проклятая рациональность, от которой у меня скоро голова лопнет". Он провёл здоровой рукой по подбородку. Щетина колола пальцы — жёсткая, густая, наглая. Вылезла за какие-то несколько дней, пока он валялся беспомощным. И от этого несоответствия — сверхъестественная рана, заживающая по законам, которых он не понимал, и самая обычная, дурацкая, человеческая щетина — ему стало почти смешно. "Она смотрела на мою рану как... как мой отец смотрит на древние свитки. С благоговением. А тут вдруг заметила, что я оброс, и чуть дар речи не потеряла. "У тебя растёт борода". Сказала так, будто я ей лично испортил всю теорию о нуменорской исключительности. Будто я должен был и дальше ходить гладким, как эльф, только потому, что она ни разу не видела, как я бреюсь". Он фыркнул, и тут же поморщился — дёрнуло в плече. "Глупая. Думала, раз заживаю быстрее, то и волосы у меня не растут? Или что я вообще из камня вытесан? Я просто... я просто не при ней брился. Всё это время. Мы вставали затемно, я уходил к ручью, пока она дрыхла или возилась со своими травами. А если и пересекались — ну, значит, успевал до. Она ни разу не застала. И решила, что так и надо. Что я — её идеальный, стерильный пациент, у которого даже щетина не растёт, потому что это нарушило бы её протоколы". Он представил её лицо в тот момент, когда она увидела щетину — искреннее, неподдельное замешательство, будто у него вдруг выросла вторая голова — и не сдержал кривой усмешки. "Идиотка. Самая умная идиотка из всех, кого я встречал". "Интересно, откуда она знает, как точить бритву? В её мире, где всё стерильно и одноразово, откуда у неё этот навык? Или она и там всем подряд бреет своих... "пациентов с несовместимыми с жизнью повреждениями"? Моргот, какая жуткая картина". Она вернулась. Села рядом. Молча. Это молчание было хуже любого допроса. Он чувствовал запах — от неё пахло дымом, травами и тем неуловимым, что он уже научился распознавать как "она". Не духи, нет. Просто... её кожа, её волосы, её присутствие. — Поверни голову, — сказала она, и он послушно повернул, ненавидя себя за эту послушность. Лезвие коснулось щеки. Холодное, острое, опасное. И в то же время — лёгкое, как перо. Она водила им с той же сосредоточенной точностью, с какой водила иглой, зашивая его рану. Каждое движение было рассчитано, каждый угол выверен. "Она могла бы убить меня сейчас. Одним движением. Перерезать горло, и никто бы не успел. Никто бы даже не понял. А я сижу и позволяю ей это делать. Потому что... почему? Потому что доверяю? С каких пор я доверяю кому-то настолько, чтобы подставлять горло под лезвие?" Он сглотнул, и лезвие на мгновение замерло, потом продолжило путь. Мысль оборвалась, потому что она взяла его за подбородок, чуть приподнимая, чтобы достать до линии челюсти. Её пальцы — прохладные, сухие — лежали на его коже, и это было... это было... "Что ты такое, женщина?" — подумал он, глядя в её сосредоточенное лицо, на котором не читалось ничего, кроме рабочей собранности. — "Ты ледяная, как вершины Карадраса. Ты считаешь меня статистикой. Ты врёшь, что тебе всё равно. И при этом ты здесь. Со мной. Бреешь меня. Спасаешь меня. Ненавидишь меня за то, что я заставляю тебя обо мне беспокоиться. И даже сейчас, когда у тебя лезвие у моего горла, ты думаешь только о том, как бы не порезать. Не потому что я — я. А потому что порез — это дополнительная работа. Дополнительный расход бинтов. Дополнительная строчка в твоих дурацких протоколах". Он почувствовал, как уголок его губ дрогнул в усмешке, и лезвие снова замерло. — Не улыбаться, — сказала она ровно. — Порежу. "А если порежешь — зашьёшь. Игла у тебя острая. Я знаю". Она закончила, вытерла лезвие о чистую тряпицу и протянула ему бритву рукоятью вперёд. — Готово, — сказала она. — Завтра, если не занесёшь инфекцию, почесавшись грязной рукой, повязку можно будет сменить на более лёгкую. Он взял бритву. Их пальцы на миг соприкоснулись. Её — холодные, его — горячие. Она отдёрнула руку первой, встала и вышла, не оглядываясь. Он остался сидеть, сжимая в кулаке тёплую ещё от её пальцев костяную рукоять. Поднёс свободную руку к лицу, провёл по гладкой щеке. Ни одного пореза. Ни одной царапины. Он нащупал плащ, который она вернула — чистый, без единого следа её присутствия — и натянул его до подбородка. Запах был нейтральным. Ничего. Пустота. — Чистая работа, — буркнул он в темноту. — Как всегда. Ни следа. И закрыл глаза, думая о том, что завтра, если повезёт, он снова сможет бриться сам. И она, возможно, даже не заметит. А если заметит — промолчит. Потому что это будет означать, что он больше не нуждается в её помощи. Что он снова самостоятелен. Что их странный, невыносимый, необходимый союз стал чуточку менее необходимым. И от этой мысли почему-то стало горько. — Идиотка, — прошептал он уже почти беззвучно. — Самая лучшая идиотка в мире. И провалился в сон. А снаружи, у выхода из пещеры, Сашка постояла несколько секунд, прислонившись к холодному камню. Внутренний таракан уже вёл свою привычную аналитику: "Итак. Сегодняшние открытия: во-первых, эльфы делают адгезивные швы мечты любой земной клиники. Во-вторых, наш местный полубог нуждается в бритье, как любой таксист. Вывод: даже в волшебном мире гигиена рулит. И ты всё ещё здесь главный по гигиене. Поздравляю с расширением зоны ответственности, санитарный инспектор". Сашка шла обратно к лагерю, и в голове у неё крутилась одна навязчивая мысль: "Интересно, если взять образец этой новой ткани на гистологию..." Потом она вспомнила, где находится, и тихо, горько усмехнулась самой себе. Даже здесь, лицом к лицу с магией, её мозг упрямо искал протокол, механизм, объяснение. Возможно, это и было её собственное, личное волшебство. Или проклятие.