Глава 19

Китнисс разложила еду из корзины ещё до того, как я успел стряхнуть воду с волос. Булочки, козий сыр, яблоки и небольшая горячая супница, которая, хоть и закрыта, пахнет так аппетитно, что у меня сразу потекли слюнки. Китнисс открывает её и пищит, там её любимая баранина с черносливом. Я вижу с какими глазами она на это смотрит, и кладу руку ей на плечо. — С рагу лучше не торопиться. Помнишь нашу первую ночь в поезде? Я тогда наелся жирного, и то было плохо, а ведь перед этим я даже не голодал, как теперь. — Ты прав, — вздыхает она. — А так хочется проглотить все одним махом! Но она достаёт из корзины посуду и столовые приборы и накладывает маленькую порцию. Каждому из нас достается по булочке, половина яблока и немного рагу. Мы мгновенно сметаем еду с наших тарелок, и с Китнисс смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами. — Хочу еще, — говорит она. — Я тоже. Давай так, — отвечаю я. — потерпим часок и, если к тому времени нас не начнет мутить, съедим еще. — Идет, — говорит она. — Но час будет очень долгим. Она отодвигается от еды и залезает в спальник. — Может быть и не очень, — улыбаюсь я. — Что ты там говорила перед тем, как прислали еду? Что-то обо мне… нет конкурентов… самое лучшее в твоей жизни. — Насчет последнего не помню. — Ах да. Это я сам об этом думал… Подвинься, я замерз. Я залезаю в мешок с ней, и устраиваюсь таким образом, чтобы она могла положить голову мне на руку. Как я и думал, всё что между нами произошло смешалось и переплелось между собой, это будет очень сложно распутать. Я напоминаю себе, что мне просто нужно наслаждаться этим в моменте. Мои желания и желания зрителей (как мне кажется) сейчас примерно совпадают. Расслабиться и наслаждаться этим романом, втайне надеясь, что дождь снаружи никогда не кончится. К сожалению… нет. То есть… нет. Но теперь, когда будущее неожиданно открылось в таком свете, важнее ли само событие или всё же его смысл…? Нет — я не буду об этом думать. Не буду. Ещё рано. — Значит, — говорит она, — с пяти лет ты совсем не обращал внимания на других девочек? — Ничего подобного. Я обращал внимание на всех девочек. Просто для меня ты всегда была самой лучшей. — Представляю, как обрадовались твои родители, узнав, что ты любишь девчонку из Шлака. — Вряд ли, — честно отвечаю я. — Меня это не волнует. И потом, если мы возвратимся назад, ты не будешь девчонкой из Шлака. Ты будешь девушкой из Деревни победителей. — Ох. — Она некоторое время молчит. — Единственным нашим соседом будет Хеймитч! Я смеюсь. — А что, здорово. Ты, я и Хеймитч. Ты, я и Хеймитч. Очень мило. Будем устраивать пикники, праздновать дни рождения и пересказывать старые истории о Голодных играх долгими зимними ночами, сидя у камина. Она смеётся. — Говорю же, он ненавидит меня! — Да, верно. Видно, я его с кем-то спутал… Ну да, точно. С Цинной. Вот кто тебя обожает. Хотя не очень-то радуйся: в основном это потому, что ты не дала деру, когда он захотел тебя поджечь. Я тоже смеюсь. Хеймитч, Цинна, Порция. Возможно, мы снова их увидим. — А что до Хеймитча… держись от него подальше. Он тебя ненавидит. — По-моему, ты говорил, что я его любимица. — Ну, меня-то он ненавидит еще больше. Если подумать, людской род вообще не в его вкусе. Она смеётся. — Интересно, — говорит она серьёзнее, — Как ему это удалось? — Кому? Что удалось? — Хеймитчу. Как он сумел победить в Играх? Хороший вопрос. Я помню, как он предупреждал меня не убивать людей. Думаю ему пришлось, но он делал это неохотно. Трудно представить его с мышлением воина. Ребенок из Шлака, с нахмуренным лицом не вызвал бы симпатий Капитолия. Мягкий образ Китнисс получился благодаря её сестре, Цинне, а теперь мне. У Хеймитча не было Прим, но еще до того как он узнал про мои чувства к Китнисс, он, с Порцией и Цинной работали чтобы объединить нас в команду. Его стратегия сработала. — Хеймитч просто обвел их всех вокруг пальца, — заключаю я, задумчиво. Она кивает. Через некоторое время она ерзает и говорит: — Я знаю, что ещё не прошёл час… Я улыбаюсь. — Согласен, давай поедим. Она прыгает к корзине, и пока накладывает ещё маленькую порцию еды, звучит гимн. Я подхожу к входу в пещеру и выглядываю наружу. — Сегодня там нечего смотреть, — говорит она. — Из пушки ведь не стреляли. Но она ошибается. Я моргаю вверх и ощущаю резкую боль. Это из-за новости, которую мне нужно ей сообщить. — Китнисс. — Что? Съедим еще одну булочку пополам? Я смотрю на неё; она решительно не слушает. — Китнисс. — Я разрежу булочку. Сыр оставим на завтра. Наконец она поднимает на меня взгляд. — Что? — Цеп погиб. — Не может быть! — Наверное, мы не услышали выстрел из-за грома. Она качает головой, упорно. — Ты уверен? Что там вообще можно увидеть – льет как из ведра? Она вскакивает и отталкивает меня от входа. По её поникшим плечам я понимаю, что она успела увидеть его до того, как его изображение исчезло. Лицо грустное, она сползает на землю. — Ты в порядке? Она пожимает плечами, затем крепко обнимает себя, словно пытаясь удержать эмоции. На лице мелькают печаль и гнев. Она сглатывает ком в горле и осторожно говорит: — Просто… если не победим мы… я хотела, чтобы победителем был Цеп. По ней видно, что она сказала не всё что думает. Мы не можем себе это позволить. Капитолий этого не простит. Игры созданы для того, чтобы разделять нас, Дистрикт от Дистрикта. Все союзы на играх ложные, они создаются чтобы быть разрушенными. Предательство заложено в основе игр. И это сомнительное решение – разрешение двум трибутам победить, само по себе доводит систему до предела. Но Китнисс… Так вот почему она так старалась держать меня на расстоянии во время тренировочной недели… Китнисс не умеет действовать иначе. Она не может не чувствовать связи с другими и, подобно тому необычному, даже противоречивому союзу, который создал её семью, не ограничивается лишь теми, кого ей положено считать своими. Что-то в Руте изменило её взгляд на Игры, и что-то в Цепе укрепило эту новую точку зрения. Вот зачем они всё это делают: чтобы мы оставались разделёнными и изолированными друг от друга. Жители Дистриктов никогда не общаются между собой, разве что ненадолго, на арене. Рабочие отделены от торговцев. Дети рождаются в семьях, где даже для любви есть предел, потому что Жатва нависает над всеми, как смертный приговор. Убивай или будь убит. И та самая непреодолимая черта. Гораздо проще строить планы, смиряться, когда они просто лица на экране, когда они, безликие, безымянные цифры в небе. Я думаю о Хеймитче и его вечном пьянстве и с тревогой понимаю, насколько невозможно будет избавиться от этого. От вины за то, что ты жив, от стыда за радость, что другие мертвы. Так что даже победа... даже эти прозрения... даже любовь, что расцветает у меня в руках здесь... — Да, понимаю. — говорю я и понимаю, что так же, как Рута и Цеп изменили её восприятие Игр, она меняет моё. Я пришёл сюда, чтобы играть против их правил. А теперь, когда появился шанс выжить, мне больше всего на свете хочется их разрушить. Но этого нельзя сказать. — Поешь, пока не остыло. Я протягиваю ей тарелку, и она смотрит на еду. Я беру другую тарелку, но не ем — просто какое‑то время наблюдаю за ней. — Еще это значит, что Катон начнет охотиться на нас, — мрачно говорит она. — И он добыл то, что ему необходимо. — Он наверняка ранен. — Почему ты так уверена? — Цеп не дал бы убить себя без боя, — говорит она. — Он такой сильный. То есть был сильный. И там была его территория. — Хорошо. Чем сильнее он ранен, тем лучше. Интересно, как поживает Лиса? — Ну, с ней, думаю, все отлично, — хмурится Китнисс. — Пожалуй, легче справиться с Катоном, чем с ней. — Может, они справятся друг с другом, а мы поедем домой. — говорю я. — И дежурить надо внимательнее. Я пару раз задремал. — Я тоже. Но сегодня нельзя. Мы доедаем рагу и убираем тарелки и супницу. — Я возьму первую вахту, — предлагаю я, глядя на её напряжённое лицо. Мы устраиваемся в спальном мешке: я сижу, держа нож, Китнисс зарывается поглубже, с луком и колчаном рядом. После еды кровь наполнилась питательными веществами, мысли проясняются и не спать становится легче. К тому же мой разум всё ещё мечется из‑за событий дня. Это девушка. Её спина прижата к моей левой ноге, и её поцелуи. Я до сих пор не до конца понимаю, что происходит. С одной стороны, если бы я притворялся влюблённым ради публики, я бы действовал примерно так же, как она: заставил бы другого человека признаться во всех своих чувствах, бросал бы случайные кокетливые реплики. Я хорошо знаком с тем закрытым выражением её лица, которое означает стратегическое планирование, и за последние дни видел его не раз. Но именно поэтому другие моменты так завораживают и интересуют меня… Открытый, изумлённый взгляд, когда я говорил о её отце и о том, какие эмоции у меня вызвало её пение. Тот отчётливый оттенок разочарования, когда поцелуи прекращались, который, я почти уверен, означал нежелание останавливаться. Или я обманываю себя? Что я вообще знаю о настоящих поцелуях и о фальшивых? Я качаю головой. Слишком рано думать об этом. Мы уже совсем близко к дому, нельзя отрицать, что смерть Цепа дала нам преимущество, но нам нужно быть предельно осторожными, не расслабляться, не терять бдительность. Арена снова сжимается вокруг нас. Через несколько часов я начинаю уставать, и живот снова урчит, так что я вылезаю из мешка и ныряю к корзине. Ножи, которые нам дали, тупые, но мне удаётся нарезать яблоко неровными ломтиками, разрезать булочку пополам и каждую половинку смазываю козьим сыром, а кладу поверх ломтик яблока. Потом я буджу Китнисс, поднеся булочку прямо к её носу. — Не сердись, — говорю я ей. — Очень есть хотелось. Вот твоя половина. В её глазах мерцает волчий голод. — Отлично, — говорит она, хватает булочку и откусывает. — Ммм. — В пекарне мы делаем пироги с козьим сыром и яблоками, — говорю я. — Дорогущие, наверное. Я доедаю свою половинку и облизываю губы. Такая роскошь в этом маленьком, тёмном, дождливом месте. — Слишком дорогие для нас самих. Едим, только если они зачерствеют. Хотя мы вообще редко едим что-то свежее. По её лицу видно, что я разрушил какое-то её убеждение. Зачем еще нам бы было покупать у неё белок? Я снова зарываюсь в спальный мешок рядом с ней и засыпаю. Раннее солнце уже пробивается в пещеру, когда Китнисс встряхивает меня. Её лицо светится от него. Импульсивно, сонно, я наклоняю её голову и долго целую, только наши губы сливаются, как и дыхание. Она сама прерывает поцелуй, но только через время. Солнце! Я моргаю от непривычного света. — Некогда тратить время впустую, надо идти на охоту, — шепчет она. — Я бы не назвал это пустой тратой, — дразню её, потягиваясь и садясь. — Значит, охотиться будем на пустой желудок, раз такая спешка? — добавляю, поглядывая на корзину. — Ни в коем случае. Наедимся как следует. Для охоты нужны силы. — Это по мне. К моему удивлению, она делит остатки рагу и риса и вручает мне мою половину. — Так много? — спрашиваю я, нервно. — Сегодня мы добудем еду. Рагу холодное, поэтому кусочки баранины немного жёсткие и с сильным металлическим оттенком, но я больше никогда не буду придираться к еде, если вообще когда‑то это делал. Китнисс, которая и так знала, что нельзя недооценивать еду, быстро съедает свою порцию, а затем соскребает остатки соуса пальцем. Похоже, нас одновременно накрыло одно и то же воспоминание, потому что она улыбается: — Что подумает Эффи Бряк о наших манерах?! Я смеюсь и отбрасываю вилку. — Эй, Эффи, смотри! — говорю я невидимым камерам. Слизываю соус с тарелки и завершаю, послав поцелуй в воздух. — Мы скучаем по тебе, Эффи! Китнисс хихикает, но тянется и закрывает мне рот рукой. — Перестань! Вдруг Катон как раз проходит мимо нашей пещеры. Я отстраняю её руку. — Что мне какой-то Катон? — говорю, целуя её один раз, два. — Ты меня защитишь. Залитая небольшим румянцем, но так же с небольшим раздражением она отстраняется от меня. — Ну хватит, — говорит она. Но когда мы собираемся, меня накрывает ужас. Да, мы уже устали от дождя, и были очень голодные пока не получили еду. Но сейчас нам нужно возвращаться в арену, где лёгкий флирт и поцелуи неуместны. — Он теперь вышел охотиться на нас, — говорю серьёзно. — Катон не станет ждать, когда добыча придет сама. — Если он ранен… — Не имеет значения. Если он способен идти, то придет. Я смотрю на маленький нож, который она мне дала, один из ножей Мирты, объяснила Китнисс; вспоминаю о том, как меня чуть не убили в резне у Рога Изобилия, и мне кажется что я не справлюсь. Но придётся быть особенно внимательным, потому что именно Китнисс станет его первой целью. Снаружи всё мокрое и такое зелёное, что мне кажется будто я, должно быть, никогда не видел этот цвет по-настоящему. Вода в ручье поднялась на несколько футов. Мы наполняем бутылки, а Китнисс проверяет ловушки, которые установила несколько дней назад, когда я ещё постоянно спал. Пусто. Она кивает, как будто ожидала этого. Спускаясь по скалам, мы оба понимаем, что всё ещё довольно слабы, а моя нога всё ещё не восстановилась полностью. Я весь дрожу, стоя у ручья, и Китнисс, всё ещё в бинтах, на всякий случай, но выглядит бледнее, чем обычно. Пока мы идём вверх по течению, Китнисс отмечает, что место, где она меня нашла, смыло и разнесло водой, так что мы можем вернуться в пещеру, если нужно, главное самим на оставлять следов. Через некоторое время мы покидаем каменистый уступ вдоль ручья и выходим в лес. Я с любопытством следую за Китнисс, пока она нюхает воздух, её взгляд метается по окружению, стрела на луку натянута. Но после нескольких шагов она останавливается и смотрит на меня с нахмуренным лицом. — В чем дело? — Постарайся идти потише. О Катоне я уже не говорю – ты распугаешь всех кроликов на десять миль в округе. — Да? Прости, я постараюсь. Я не совсем понимаю я могу это исправить, поэтому стараюсь особо не шаркать, но всё равно опираюсь на левую ногу, так что правая всё равно наступает вдвое громче. — Может, снимешь ботинки? — спрашивает она. — Как? Здесь? — Да. Я тоже сниму. Так мы оба будем шуметь меньше. Я смотрю на неё, пока она начинает снимать ботинки. Это так непохоже на ту саркастичную и пытавшуюся меня ненавидеть Китнисс, которая была со мной на тренировочной неделе, но не уверен, что снисходительное отношение нравится мне больше. Тем не менее, я снимаю свои ботинки и носки, засовываю носки в ботинки и связываю шнурки, чтобы перебросить ботинки через плечо. В итоге моя ходьба становится ещё более неуравновешенной. И я не уверен, что она понимает, она ведь такая лёгкая и, возможно, привыкла ходить босиком, но каждый камень и ветка, на которые я наступаю, вызывают резкую боль и шаги ещё труднее контролировать. А я не могу сосредоточиться и контролировать ходьбу, когда нужно следить за Катоном. Я могу делать только ограниченное количество вещей одновременно. Пытаюсь идти чуть позади неё. Но мы несколько часов идём, так и не встретив ни одного животного, и когда останавливаемся попить воды, мне приходится принять трудное решение. — Китнисс. Нам надо разделиться, а то я только дичь распугиваю. — Ты же не виноват, что у тебя болит нога, — мягко говорит она. Я решаю не спорить и принимаю её попытку помочь мне сохранить лицо. — Не виноват, но лучше тебе идти дальше без меня. Покажи мне съедобные растения, и я буду их собирать. Так от нас обоих будет польза. — Не будет, если Катон придет и убьет тебя. Я смеюсь, именно в этом и заключалась моя польза изначально. — Ну, к Катону мне не привыкать. Я с ним уже дрался. Она слегка, почти незаметно, качает головой. Я разрываюсь между радостью от её заботы и раздражением из‑за того, что она в меня не верит. — Почему бы тебе не забраться на дерево и не следить, чтобы все было спокойно, пока я буду охотиться? — предлагает она. Я закатываю глаза. — Почему бы тебе не показать мне растения и не пойти добывать нам мясо? Она вздыхает и ведёт меня к пучку травы. Для меня она выглядит как обычная трава, но когда Китнисс выдёргивает её, корни оказываются толстыми и клубневидными. — Вот такие, — коротко говорит она. — Ты умеешь свистеть? — Да. Она насвистывает пару нот. — Повтори. Я повторяю, и мы какое‑то время пересвистываемся. — Это наш сигнал, — строго говорит она. — Периодически посвистывай, и я тоже буду. Так мы будем знать, что с нами всё в порядке. Я снова надеваю носки и ботинки, завязывая потрёпанные шнурки двойным узлом, пока она смотрит на меня с подозрением. Она уходит, оставив мне рюкзак, но через несколько шагов оборачивается и свистит. Я отвечаю. С тревожным взглядом она продолжает путь. Я пожимаю плечами, стараясь не думать о том, что мы перекликаемся в лесу, и выкапываю корни. Достаю из рюкзака пластиковую пленку, раскладываю их, а потом иду к ручью, вдруг удастся поймать рыбу или ещё что‑нибудь. У воды растут ягодные кусты. Ягоды похожи на жирную фиолетовую чернику. Я улыбаюсь, вспоминая "сахарные ягоды", и начинаю собирать их. Нести их не во что, так что приходится по горсточке носить их туда-обратно. Когда возвращаюсь к пленке во второй раз, понимаю что давно не слышал свиста. Я уже собираюсь свистнуть, но замираю, услышав шорох в кустах за спиной. Я сжимаю нож, но никто не появляется, и я осторожно возвращаюсь к ручью. Я только что набрал полную ладонь ягод, когда слышу её крик: — Пит! Пит! Я бегу назад, и когда приближаюсь к месту, где мы разошлись, стрела пролетает мимо меня и вонзается в дерево прямо за спиной. Я отпрыгиваю, ягоды разлетаются во все стороны. — Почему ты ушел?! — кричит она. — Ты должен быть здесь, а не бродить по лесу! Сердце колотится после стрелы, которая чуть не попала в меня, но я стараюсь говорить спокойно. — Я нашел ягоды там, у ручья, — объясняю я. — Почему ты не отвечал, когда я свистела? — Я не слышал. Вода слишком шумела. Я подхожу к ней и кладу руки ей на плечи, она вся дрожит. — Я думала, Катон убил тебя! — Все хорошо. — говорю я и обнимаю её. Её руки опущены, она не обнимает меня в ответ, но сама всё еще дрожит. Она отталкивает меня. И в её лице котором читаются лишь гнев и страх, без капли расчёта, в нём я нахожу ответ на все свои вопросы. Я ей небезразличен. Её чувства настоящие. — Когда двое договариваются о сигнале, они не должны уходить слишком далеко друг от друга. Если на сигнал не отвечают, значит – беда. Неужели непонятно? — Понятно, — соглашаюсь я, всё еще ошеломленный осознанием. — Так было с Рутой, и потом я смотрела, как она умирает! — Она отворачивается. — И ты ел без меня! — добавляет она ворчливо, копаясь в рюкзаке. — Ел? Нет, ничего я не ел. — В таком случае сыр съело яблоко. — Я не знаю, что съело сыр, — говорю я, и улыбаюсь, пока она стоит ко мне спиной. — Я его не ел. Я собирал у ручья ягоды. Возьми и попробуй. Она ничего не отвечает, просто подходит к плёнке и берёт несколько ягод. И вдруг резко выпрямляется — раздаётся пушечный выстрел. Я вздрагиваю, а она резко оборачивается, в панике оглядываясь. Мы застываем, глядя друг на друга, и тут появляется планолет, всего ярдах в ста от нас. Он опускается и поднимает с земли худое тело. Длинные рыжие волосы Лисы развеваются внизу, когда её уносят. Вот оно, понимаю я внезапно. Я хватаю Китнисс за руку и тяну её встать. — Забирайся. Живо. Я следом. Сверху будет легче обороняться. Она остаётся на месте. — Нет, Пит. Ее убил не Катон. Ее убил ты. Я смотрю на неё, думая, не открылась ли у неё снова рана. — Что? Да я ее с первого дня ни разу не видел, как я мог ее убить? Китнисс протягивает ладонь, и ягоды перекатываются по ней.