Глава 21

Моя нога словно деревянная, и я довольно быстро начинаю отставать от Китнисс, прихрамывая; я чувствую горячее дыхание существ прямо у себя за спиной. Когда она добирается до Рога Изобилия, она оборачивается и вскрикивает. Она поднимает лук, натягивает стрелу, и она пролетает мимо меня.. Я слышу, как что-то падает на землю позади. — Наверх, Китнисс! Быстро! — кричу я. Она начинает карабкаться по склону Рога, с той стороны, где он сужается в острый кончик. Я почти сразу за ней, и когда касаюсь поверхности рога, вскрикиваю, он раскалённый. Надо мной появляется лицо Китнисс. — Лезь! — приказывает она. Я карабкаюсь одной рукой (в правой у меня нож) и на одной ноге (волоча левую за собой). Она выпускает ещё одну стрелу, и раздаётся крик, не одного существа, а сразу нескольких. Китнисс подтягивает меня, и мы сидим рядом, задыхаясь. За ней находится Катон, согнувшийся пополам, его тошнит. Он намного худее, чем в последний раз, когда я его видел. Китнисс резко разворачивается и снова накладывает стрелу, но тут Катон кричит: — Они могут сюда залезть? — Что?! — кричит Китнисс. — Они могут сюда залезть? — повторяю я. Мы смотрим на короткий конец рога и видим, как там собираются волкообразные переродки. Они пугающе отличаются друг от друга, они все разных цветов и размеров; у этого, например, длинная чёрная шерсть. Во со светлыми кудрями, тёмно-рыжий. Они встают на задние лапы, и мы с Китнисс в ужасе отползаем назад. Китнисс целиться с одного на другого, но вдруг её глаза широко раскрываются. Пальцы дрожат на луке, и она кричит. — Это она! — Кто? — Она смотрит на переродков с широко раскрытыми глазами. Я хватаю её за плечо и встряхиваю. — Это они, они все, другие. Рута, и Лиса, и… все остальные трибуты, — хрипит она. Я оборачиваюсь и понимаю. У них на ошейниках номера. У светлого – единица. У медово-рыжего с зелёно-морскими глазами — четвёрка. Я задыхаюсь и смотрю на неё, чувствуя тошноту. — Что с ними сделали? Это ведь… не на самом деле их глаза? Она шевелит губами, будто пытаясь найти ответ, но прежде чем успевает что-то сказать, меня резко дёргают в сторону. Пасть, полная острющих зубов, вцепляется мне в икру, и я инстинктивно хватаюсь за руку Китнисс, пока переродок тянет меня. Китнисс хватает меня и пытается вытянуть назад, но мы оба медленно скользим к краю рога. — Убей его! Убей! — кричит она, и я вслепую полосую ножом. Я задеваю горячую шерсть и чувствую, как лезвие прорезает плоть. Китнисс удерживается и вытягивает меня обратно на рог. Мы отползаем подальше от низкой точки рога, ближе к тому месту, где Катон всё ещё стоит, согнувшись. Китнисс снова накладывает стрелу, но пускает её в огромного чёрного переродка, который подпрыгивает и почти приземляется на Рог Изобилия. Я наклоняюсь и чувствую, как кровь быстро вытекает из моей икры. Слишком много. По ноге вверх пробегает покалывание, словно она вот-вот онемеет. Потом на мне чья-то рука. И это не Китнисс. Рука Катона, туго затянутая под его боевым доспехом, словно тиски сдавливает мою шею. Захват головы, и моя последняя ясная мысль, как же глупо я себя чувствую, проиграв из-за такого простого борцовского приёма. Всё это время я опасался именно его, и вот теперь, когда мы так близки к победе, всё заканчивается именно так, из-за одного мгновения, когда я утратил бдительность. В каком-то смысле это было предрешено, думаю туманно. Катон убивает меня. Китнисс убивает Катона. Она побеждает. Она побеждает. По крайней мере, я знаю, что всё заканчивается так, как я хотел. Катон отступает, всё ещё удерживая меня, но это движение позволяет мне вдохнуть, и мысли снова ускоряются. Моя рана плоха. Моё горло… мне нужно сбросить его. Я поднимаю глаза и вижу Китнисс, стоящую на фоне заката; вокруг неё воют переродки, а лук направлен на нас. Катон смеётся. — Стреляй, и он полетит вместе со мной! Пока я наблюдаю, как Китнисс пытается решить эту дилемму, я думаю: мне нужен рычаг. Если я смогу убрать его руку, я смогу упереться в него ногами. Вот. Я поднимаю палец к руке Катона и делаю по ней крест-накрест движение. Катон дёргается, но слишком поздно. Стрела впивается ему в руку, и он с криком отваливается от меня. Я врезаюсь в него, чувствую, как он теряет равновесие и скользит к краю рога, он хватает мою куртку, и меня снова тянут к краю Рога Изобилия. И снова Китнисс хватает меня, удерживая на роге, а он падает вниз без меня. Мы с Китнисс сидим в луже моей крови, вцепившись друг в друга, и слышим, как стая переродков рычит и хрипит, смыкаясь вокруг него. Мы слышим, как он борется с ними у устья Рога Изобилия. Мы слышим свист клинка в воздухе. Возможно, у него был спрятан нож, а может, он подобрал один из оставшихся в Роге. Большая часть его тела покрыта кольчужной броней, которая защищает его от их зубов. Иногда мы слышим его крики, и всё больше переродков погибают от его руки. Мы слышим, как он пробивается к боковой стороне Рога Изобилия. Он пытается добраться до хвоста, где у него будет шанс снова взобраться к нам. Туда, где его ждёт Китнисс с последней стрелой. Меня накрывает черная волна тошноты, давно знакомое чувство. Я обеими руками сжимаю икру, пытаясь остановить кровь. Всё что мне нужно, мне нужно чтобы Катон умер. Чтобы заиграли трубы и планолет забрал меня с арены. Катон начинает терять силы, но лишь спустя долгое время, когда поднимается луна. Он падает, и с жуткими, звериными звуками торжества оставшаяся стая переродков утаскивает его обратно, прямо в Рог Изобилия. Там его крики и их рычание и вой многократно усиливаются внутри металлического рога. По мере того как ночь сгущается, воздух леденеет, и Рог Изобилия быстро остывает. Я начинаю дрожать, но дело не только в холоде. Если не считать отсутствия галлюцинаций от ос-убийц, это ощущение мне слишком хорошо знакомо. Я чувствую металлический привкус во рту. Перед глазами плывут пятна. — Пит? Пит! — резкий голос Китнисс немного возвращает меня. Она накрывает мои руки своими и смотрит на поток крови. — Прости, — слабо говорю я. — Никаких “прости”. Тебе нужен жгут. В полубреду я смотрю, как она расстёгивает куртку и снимает верхнюю рубашку. Она отрезает один рукав и туго обматывает им мою икру чуть ниже колена. Затем берёт последнюю стрелу, вставляет её в узел и закручивает, пока кровь не перестаёт течь. Жгут затянут невыносимо туго, но я не возражаю. Я знаю, что так и должно быть, да и ногу я сейчас всё равно почти не чувствую. Она обматывает оставшейся частью рубашки жгут и укладывает меня. Потом ложится рядом, крепко обнимая меня руками. — Не спи. — Тебе холодно? — не дожидаясь ответа, я расстёгиваю куртку, накидываю её на неё и застёгиваю нас вместе. Мы оба пугающе худые. Я чувствую, как её рёбра упираются в мои. Но хотя бы мы можем уместиться в этом коконе, и к нам снова возвращается тепло. Я не хочу… не тогда, когда так близок конец… но это было бы отличным местом, чтобы умереть. — Знаешь, Катон может победить, — шепчет она, дрожа. — Не выдумывай, — говорю я и натягиваю ей капюшон на замёрзшие уши. Арена и без того была кошмаром. Начальная бойня, которая, будто бы выжжена на моих веках, и я вижу её каждый раз когда начинаю засыпать. Маска смерти на лице девочки: глаза и рот навсегда застывшие в крике. Вздутый труп Бет. Гной, стекающий по моей ноге. Но это… эта ледяная ночь, когда нога пульсирует от боли и стянута туже барабана. Эхо криков Катона и влажное сопение переродков. Это невыносимо. —Почему они его просто не убьют? — спрашивает Китнисс. Как и я, в конце концов она жалеет Катона. Его заставляют страдать из-за брони, которую ему дали именно затем, чтобы он пережил её стрелы. — Ты знаешь почему, — говорю я и прижимаю её к груди. От неё пахнет землёй, кровью, застарелым потом и чуть-чуть сосной. И я вдыхаю её запах, этой храброй и доброй девочки, немного жесткой и при этом по-своему светлой. — Пит! Почему она на меня кричит? — Что? — Не засыпай, Пит! Тебе нельзя засыпать! Я проглатываю усталость и молча киваю. Утыкаюсь лицом ей в плечо и продолжаю вдыхать её запах. Я улавливаю аромат жареного кролика. Козьего сыра. Золотой броши. — Пит, проснись! Пит! — М-м… — хлеб, свежий, золотистый. Солёная зелень с морскими водорослями. Слегка горьковатый запах подгоревших краёв. — Пит! Она не оставляет меня в покое, и я широко открываю глаза, уставившись в небо. — Луна уходит. Скоро кончится ночь. Она качает головой у меня на плече. — Да. С тобой всё будет хорошо. Когда взойдёт солнце, всё будет хорошо. Я закрываю глаза, и я снова чувствую запахи. Роза и лаванда в душе. Сладкий, кремовый аромат крема для кожи. Лимонный след на моей куртке. Горячий шоколад. Горячая карамель. — Китнисс, — говорю я, открывая глаза на небо, протравленное кислотным оранжевым по краю. — По-моему, солнце встаёт. Она открывает глаза и смотрит на небо. Потом на меня, и её губы приоткрываются от растерянности. Мы всё ещё слышим Катона… Это булькающие, стонущие звуки. — Кажется, сейчас он не так глубоко внутри. — говорю я, прислушавшись. — Может, у тебя получится его застрелить? Она кивает. — Последняя стрела в жгуте. Я расстёгиваю куртку, давая ей встать. — Значит, вытащи ее. Она ослабляет жгут, вытаскивает стрелу и снова затягивает его на моей ноге. Нога кажется распухшей и холодной. Но сейчас это далеко не главное. Она подползает к краю рога, и я следую за ней. Ловко, с натянутой на тетиве стрелой, она наклоняется над краем. Я держу её за щиколотки, готовый подтянуть, если она начнёт соскальзывать или если переродки нападут. Я задерживаю дыхание. Впервые с тех пор, как я попал на арену, на глаза наворачиваются слёзы. Во мне есть часть, которая хочет отговорить её, не быть тем, из-за кого будет нанесён этот последний удар. Может, мы победим. Но тела, которые мы оставим за собой… Я чувствую, скорее телом, чем слухом, как стрела срывается с тетивы. И собираю последние силы, чтобы втянуть её обратно. Её лицо серое. — Попала? — шепчу я. Мне отвечает выстрел пушки. — Выходит, мы победили, Китнисс. — Да здравствуем мы, — глухо отвечает она. Громкий шум привлекает наше внимание. Это не трубы, оповещающие конец, а люк, открывающийся на поляне. Оставшиеся переродки, около семи-восьми, выбегают от Рога Изобилия и исчезают в яме. Земля смыкается над ними. Пока солнце поднимается всё выше, мы сидим рядом. Я отчаянно стараюсь не рухнуть, не потерять сознание. Китнисс внимательно смотрит на меня. Ничего не происходит. Ни планолета, ни труб. — Эй! — кричит она. — В чем дело? Внутри меня начинает подниматься ужас, как зелёная желчь. — Может, нам уйти дальше от тела? — Давай, — говорит Китнисс. — Ты дойдешь до озера? — Попробую. Мы ползком еле добираеся к концу Рога Изобилия, затем соскальзываем на землю. Китнисс помогает мне подняться, и моя левая нога снова полностью бесполезна, так что она поддерживает меня, пока мы идём к озеру. Она приносит мне воды в сложенных ладонях, и я с благодарностью пью. Внезапно появляется планолет и уносит тело Катона от Рога Изобилия. Мы смотрим, как оно улетает, неузнаваемая мешанина разорванной одежды и разодранной плоти. В моей голове вспыхивают противоречивые воспоминания: красивый гладиатор с парада трибутов. Жестокий убийца в лесу. Ярость. Жалкий конец. Планолет исчезает, и снова тишина. Хотя нет, не совсем тишина: я просто приспособился к звукам леса. Если прислушаться, слышно, как пересмешники снова подхватывают песню, и других ранних утренних птиц. Печальные горлицы и щебечущие жаворонки. Но от Капитолия, от распорядителей Игр, от Панема — ни звука. Если бы планолет не появилась, я мог бы поверить, что они исчезли. На этой искусственной арене так легко забыть о настоящем. — Чего им еще нужно? — вслух думаю я. — Не знаю, — говорит она. Она смотрит на мою ногу и хмурится. Встаёт и начинает что-то искать в траве. Я не понимаю, что она делает, пока не вижу, что она нашла стрелу. Она как раз поворачивается ко мне, когда мы слышим голос, но без труб. Голос Клавдия Темплсмита. — Приветствую финалистов Семьдесят четвертых Голодных игр! Сообщаю вам об отмене недавних изменений в правилах. Детальное изучение регламента показало, что победитель может быть только один. Игры продолжаются! И пусть удача всегда будет на вашей стороне! Есть доля секунды, чтобы подумать обо всём на свете. Я вижу лицо Китнисс в тот миг, когда до неё доходит смысл этого объявления, и мои мысли проносятся в голове со скоровью света. Я не знаю наверняка, кого они хотят оставить в живых… ах, нет, знаю. Они дождались, пока она снова будет вооружена. А я лежу на земле, и у меня есть только этот нож, даже не моё привычное оружие. Какая изощрённо жестокая сюжетная линия мне досталась, понимаю я; теперь я вижу финал сценария. Подвести меня к самой грани смерти, привести её ко мне, вернуть мне надежду и жизнь, всё ради больного удовольствия зрителей, а потом всё равно убить меня, по их прихоти. И ещё жестче, сделать это её руками. Или заставить меня отвернуться от неё в самом конце. — Если подумать, этого следовало ожидать, — говорю я наполовину самому себе. Я с трудом поднимаюсь на ноги и вытаскиваю нож из-за пояса. Она ахает, но я бросаю нож в озеро, так, чтобы его было не достать. Я им не принадлежу. Они ничего не добьются, они не имеют контроля над мной и моими руками. Есть только один человек, которому я принадлежу. Я смотрю на неё и, что вполне уместно, вижу стрелу, направленную мне прямо в сердце. Она бросает и стрелу, и лук — они звонко ударяются о землю. — Нет, — говорю я. — Сделай это. Я, хромая, подхожу к ней, поднимаю её оружие и вкладываю ей обратно в руки. — Я не могу. Не буду. — Ты должна, — настаиваю я. — Иначе они снова выпустят переродков или еще что-нибудь придумают. Я не хочу умереть, как Катон. — Тогда ты застрели меня! — сердито говорит она, пихая мне лук обратно. — Застрели, возвращайся домой и живи с этим! — Ты знаешь, что я не смогу, — мягко говорю я. Я бросаю лук и стрелу, и они падают между нами. Последний выбор. И тут я вспоминаю: чтобы умереть, мне достаточно просто не быть спасённым. — Что ж, все равно я умру раньше тебя. — Я срываю повязку с ноги позволяя крови свободно течь. — Нет, не убивай себя! — в отчаянии говорит она. Она опускается на колени и пытается остановить кровь, но я отступаю. — Китнисс, я этого хочу. — Не оставляй меня здесь одну! Я замираю, понимая какого это – остаться здесь одному, в промежутке между последним убийством и появлением планолета. Но это лишь короткий миг по сравнению со всей жизнью, которая у неё впереди. Я поднимаю её на ноги и сжимаю её плечи так крепко, как только могу. — Послушай, мы оба знаем, что им нужен один победитель. Только один из нас. Прошу тебя, стань им. Ради меня. Я думаю о пещере и обо всём, что собирался ей сказать. Обо всём, что хотел бы сказать раньше. — Ты должна знать: я ни о чём не жалею. Ты мне так давно нравилась… и я влюбился в тебя, Китнисс. Какой смысл мне возвращаться домой без тебя? И ты правда думаешь, что я смог бы тебя убить? Позволь мне истечь кровью, тогда это будет вина распорядителей, а не твоя, если тебе так легче. Оставайся со мной, пока я ухожу. А потом ты сможешь вернуться домой. Пожалуйста, Китнисс. Но её измождённое, серое лицо застывает в этом выражении. Закрытом, осторожном, решительном… вызывающем. Я вспоминаю её ярость из-за смерти Цепа и понимаю, даже не льстя себе, что из-за моей смерти она будет в десять раз сильнее. И это останется с ней — по крайней мере, на какое-то время. Она тянется к поясу и снимает кожаный мешочек. На мгновение я не понимаю, что она делает, а потом осознаю. Я хватаю её за запястье. — Я не позволю тебе. Её серебристые глаза встречаются с моими, взгляд, предназначенный только для меня. — Доверься мне, — шепчет она так, будто не хочет, чтобы кто-то, кроме меня, услышал. Я колеблюсь… но да, я доверяю этому взгляду. Если она что-то придумала… если ей просто нужно сделать свой выбор… Я отпускаю её. Она хватает мою ладонь и высыпает в неё горсть морника. Потом отсыпает горсть себе. У меня встают дыбом волосы, когда я понимаю, что именно она собирается сделать. Теперь она заставляет распорядителей выбирать: позволить нам обоим жить или смотреть, как мы оба умрём. Я смотрю на неё и сам оказываюсь на пороге решения. Я могу сейчас же засунуть ягоды в рот, надеясь, что распорядители успеют вытащить её, прежде чем она повторит за мной. Ещё я могу поддаться ей. Пусть наша смерть станет заявлением… немного о любви, немного о непокорности. О том, что мы наконец отказываемся играть по их правилам. Сейчас в ней есть что-то иное… что-то необычное, великолепное. Я всегда это знал. Она слишком хороша для Панема. Но сейчас всё, из чего она состоит: суровость, решимость, непреклонность, всё вырвалось наружу. И я сделаю так, как она сказала. Мой кивок едва заметен, только для неё. — На счёт три? Я наклоняюсь и целую её в последний раз. — На счёт три. Она сцепляет свободную руку с моей, и отворачивается, и мы встаём спина к спине. — Покажи их, — хриплю я. — Пусть все видят. Если им нужен драматичный финал, они его получат. И он будет незабываемым. Её никогда не забудут. Она замирает, затем сжимает мою руку. Она готова. — Один. Я закрываю глаза. Я намеренно предоставлю её лицо, образ её рук у меня на щеке. — Два. Я думаю о ней, прибитой дождём к земле, у меня во дворе. — Три. Я открываю глаза, моргая на солнечном свету, и подношу ягоды ко рту. Губы касаются холодной кожицы ягод. И тут гремят трубы. — Стойте! Стойте! Леди и джентльмены! Рад представить вам победителей Семьдесят четвертых Голодных игр – Китнисс Эвердин и Пит Мелларк! Да здравствуют трибуты Дистрикта-12!