Твой сладкий, страшный сон

Они не первый раз ночуют вместе. Маленькая доверяет ему. Глупенькая. Нежная. Пахнет так вкусно — закачаешься. Но Паша терпел. Золотце сопела ему в шею. Щекотно. И Пашу вело. Вело от наслаждения. От её тепла, что мостится прямо у него не плече. Беззащитная, уязвимая, тёплая. Они лежали под одеялом. Пашка сам укрыл её. И себя заодно. И сейчас жалел об этом. Его ведёт. Нездорово ведёт. Хуже того — он знает, что под шортиками и маечкой — ничего. И Паша мысленно бил себя по рукам, чтобы не облапать бедненькую, пока она спит. Невьянов, ты мерзавец, рилли. Лапонька тебе доверяет, а у тебя стояк каменный. Она такой размер ощутит — смоется тут же. Не пугай, блин, её, отодвинься. Но Паша, проигрывая мозгам, что сейчас все у него в штанах, лишь придвинулся ближе, с наслаждением вжимаясь бёдрами. Нинусик во сне повозилась и… закинула ножку ему на бедро, подставляясь ещё сильнее. И у Пашки выключились мозги. В ушах шумело. Его пошатывало от колотящейся в шее крови. Склонившись, Паша бережно накрыл её шею поцелуем — осторожным, чувственным. И чуть не замычал от удовольствия. — Невьянов, — сонно мурлыкнула Нина. — Ты чего? Голодный? Да, у них уже были пальчики. Паша прикрылся «дружбой». И «по-дружески» помог ей руками, теряя рассудок от умопомрачительно нежных стонов. Которые ему, мать его, всю ночь снились. — Голодный, Нинусик, — хрипло выдохнул Паша. И, пользуясь тем, что лапонька всё равно уже проснулась, завалился чуть сильнее, подминая золотце под себя, прикусывая нежную кожу, пока его пятерня нагло подгребла её под попку, вжимая в себя. Да, её ножка всё ещё на нём. Чё хуже — на нём спортивки. И всё то, что каменным стояком хотело её уже полчаса минимум, сейчас упёрлось ей между ножек. — Паш, — прошептала Нина. Растерянно, даже чуть испуганно. Паше бы протрезветь от этого тона. Но его ещё сильнее поволокло. И Паша, пользуясь неприкрытостью её сокровенного местечка, вжался в неё ещё сильнее. Нина судорожно сглотнула. — Невьянов, что ты… Паша сильнее зажал её шейку зубами, упрашивая себя не вонзать в неё клыки, под которыми испуганно билась лакомая артерия. Её грудь часто вздымалась. И Паша, проигрывая больным мозгам, пополз рукой вдоль её бедра, животика, по маечке. И достиг груди, зажимая между пальцев сосок. Твёрдый. Лапка тихо застонала. — Невьянов… А у Паши выключился рассудок. Навалившись на неё, Паша приспустил ей маечку, оголяя грудь. Сосочки торчат, розовая, набухла. Паша не выдержал. И, зарычав, нырнул пониже, обхватывая губами её сосочек. Нина застонала, выгибаясь. Паша рвано дышал, упрашивая себя срочно трезветь. Но мозги плыли от кайфа. Вкусная. Тёплая. Совсем беззащитная. Под ним, зажата. Он сильнее её в тучу раз. Чё она сделает, маленькая? — Нинусик, — пьяно улыбаясь, прохрипел ей в шею Паша. Его рука нырнула ей в шортики. — Паша, что на тебя… ах! Лапоньку выгнуло. А Паша прикрыл глаза, умоляя себя не застонать от кайфа. Она там влажная. Нинусик там влажная. Без трусиков, беззащитная. Бери не хочу. Попала. Его девочка попала. Паша, ты маньяк, внатуре. — Девочка моя, — выдохнул Паша, входя в неё пальцами. Влажно, капец. Маленькую выгнуло. Она застонала в голос. И Паша прикрыл глаза. Он сейчас, млять, кончит от этих звуков. Паша, держись. Держись, ты сможешь. Но мозги стремительно отключались. — Ласточка, — пьяно шепнул ей в висок Паша, пока собственная пятерня, живя своей жизнью, потянула её шортики вниз по её ножкам. — Паша… — испуганно пробормотала Нина, сделав робкую попытку перехватить свою последнюю защиту. Но Пашка перехватил её ручонки первым, заведя их ей за голову. — Тише, тише, моя хорошая, не обижу, — убаюкивающе прохрипел Паша, теряя дыхание. — Я ручками. Ручками, оки? По-дружески. Помогу. Он пьяно облизал её щёчку. Накренил голову, жадно накрыв её шею поцелуем. Беззащитная грудь её испуганно дышала, но золотце прикрыла ротик, не став пищать просьбы прекратить. Умничка, девочка. Паша старался не думать, что хочет от её ротика. Что хочет поцеловать этот ротик. Хочет искусать её до крови. Хочет… Дохера чего хочет. Шортики капитуляционно соскользнули с её коленок, что золотце попыталась сжать. Но не смогла — между её ножек лёг Паша. Его вело. Капец, вело. Невьянов, трезвей, млять. Паша рвано дышал. — Золотце… — хрипло выдохнул он. — Я язычком… Можно? Я бережно, оки? Нинусик испуганно заморгала. Лапка дрожит. Бедняжка. И Паша, послав к чертям свою совесть, нырнул ниже. — Паша… — испуганно позвала Нина. Но не договорила. Паша припал к её складочкам языком. Лапонька встревоженно дёрнулась. Но отстраниться не успела. Паша забрался в неё языком. И его девочку выгнуло под сладостный стон. И Паша не сдержал свой, прикрывая глаза. Прикусил её точечку, и Нинусик закричала от наслаждения. Всё. Паша, всё. Это аут. Ты влип. Паша не соображал. На автомате, пьяный, ничего не видя за голодной пеленой, он подобрался выше, наваливаясь на неё всем своим весом, держа её своей силой. Да, он старше неё как вампир на тридцать лет почти, маленькая не выберется, она в его капкане. И это выключало мозги к херам. Она что-то шевелила губами. Голенькая грудь торчала, часто вздымаясь. Лапку трясло. А Паша, закатывая глаза от жажды, не мог ни расслышать, что маленькая лопочет, не разглядеть её толком. Видны испуганно распахнутые глазки, реснички. Приоткрытые губы. И Паша, проиграв мозгам, порывисто накрыл её губы своими. Глаза её расширились. И Нинусик изумлённо захлопала своими ресничками, на миг даже перестав дрожать. А Паша, голодно выдохнув, накрыл её губы снова, грубо, собственнически, чувственно, с наслаждением, впитывая её слюну, жадно вылизывая её ротик. Проигрывая голодным мыслям о том, как он хотел бы отыметь этот ротик. Долго, вкусно, поставив её на коленки, взяв нежно за волосы, пока она делала бы это ему, а он бы направлял её. Паша застонал. Собственная пятерня потянулась к штанам, спуская их с себя. Оголяя наружу все свои внушительные амбиции, что поехали крышей, сгорая от жажды отыметь маленькую. Прямо сейчас. Прямо здесь, пока она под ним. Он слишком долго держался. Лапоньку затрясло. — П… Паша… Паша, очнись, что с… с то… Невьянов прижался своей жаждой, торчащей колом, к её складочкам. И золотце испуганно заткнулась. Её лихорадило. Она боится. Маленькая боится. Паше бы протрезветь, очнуться. Ударить себя по морде. Но Пашу лишь сильнее повело от её испуга, а на губах блуждала пьяная улыбка. — Паша. Паша, прошу… по… Паша, хрипло дыша, чуть надавил, разводя своим каменным желанием её складочки. Маленькая испуганно ахнула. И её затрясло сильнее. — Пашенька, умоляю, очнись, очнись, Паш, что ты… Паша хрипел, дыша через силу, задыхаясь от яростной страсти, что сожгла мозги к херам. Он хочет её. От отымеет её. Прямо тут, прямо сейчас. Уже поздно, девочка. — Моя, — прохрипел Паша, входя сильнее, на всю головку, что туго раздвинула ей узкие стенки. И Паша замычал от кайфа, пока лапонька застонала со смесью боли, испуга и… наслаждения? И это сорвало рубильник. — Паша… А-а-а! Паша рывком вошёл в неё полностью. Лапоньку выгнуло дугой. А у Невьянова поплыл рассудок. Кайф. Её жалобный стон — это чистый героин. Она — его героин. Его наркотик. И Паша до упора вошёл в неё снова. Бедненькую выгнуло. Она извивалась под ним, не в силах ссадиться с него. И, теряя дыхание, жалобно шептала: — Паша… пощади… прошу… прошу, отпусти… Паша! Ах! Паша насадил её опять, входя до самого конца. Нинусик зажмурилась, крича в голос. — Больно… Паш, больно… Млять, зря, зачем, золотце? Она сделала лишь хуже. Паша рывком толкнулся в неё, разрывая бедные стенки. Лапонка закричала, зажмуриваясь. На ресничках слёзы. Узкая. Капец, узкая. Бедная. Маленькая. Попала. Паша, ты грёбаный, млять, озабоченный маньяк, сука, насильник, млять, двинутый на голову… Но Паша, послав к чертям совесть, лишь рвано дышал, не видя за пеленой жажды её слёз. И, выдохнув, жадно ударился в её стенки снова. Нинусик заплакала. И закричала, выгибаясь. Нет, лапонька, пожалуйста, не делай так, только ж хуже… Паша насадил её снова. — Па-шаа! — застонала Нина. — Умоляю… Всё. И Паша сорвался. Втиснулся в неё, насаживая до упора, не слушая её стоны. Её крики. Её слёзы. Бедную выгнуло. Лапонька извивалась змеёй в бесполезных попытках ссадиться с Пашки. Жалобно стонала, хныкала, прося пощадить. И Паша закатывал глаза от наслаждения. Глупенькая. Только хуже делает. Он долбил её. Жёстко. Грубо. Чувственно. — Паша, Пашенька, прошу, — плакала она. — Не надо. Не… больно, Паш, больно! — хныкала она. А у Паши от этого лишь сильнее срывало крышу, и он долбился в неё сильнее, разрывая тугие стенки. Кайф. Слишком узкая для его размеров. Просто кайф. — Больно… Паша… Больно… — плакала она. Маленькая. Да, пусть будет больно. — Нинусик, — влюблённо шептал Паша, вбиваясь в неё, хрипя от наслаждения. Лапонька извернулась, уперев ладошки ему в грудь. Паша чувствовал, как она надавила, пытаясь ссадиться. Глупенькая. Но лишь держала на его груди свои лапки, пока под ними ходили мышцы. Не щадя, Паша перехватил её за запястья, заведя ей руки за голову. Оставляя совсем беззащитной. Она плакала. Она сдалась. И он долбился в неё, ощущая сводящий с ума запах её влаги, что размазалась по всем её складочкам, по бёдрам, аж до коленок. И это сводило с ума. Ей больно, но ей нравится. Она ещё не поняла. Она кричала, она плакала, она умоляла выпустить её. И стонала от боли. И удовольствия. И это срывало крышу… — Паш… — шевеля губами, бессильно бормотала она. — Пашка… выпусти… больно… Паш, прошу… — уже не кричала, шептала она. — Паша… — Нравится? — хрипел Паша, вбиваясь в неё. — Нравится, маленькая, — ласково шептал он. Нинусик перестала извиваться в попытке выбраться. И, закатывая глаза от болезненно-нежной пытки, расслабилась под его террором, пока он рвал её стенки своими размерами. — Да, маленькая, — восхищённо шептал Паша, наблюдая её болезненно зажмурившуюся мордочку. Лапонька выгнулась в попытке стерпеть боль наслаждения. Жмурилась, что ещё больше сводило с ума. — Да, девочка… моя хорошая… моя маленькая… — шептал Паша, туго терзая её изнутри. — Пашка… — Нина выгнулась сильнее. Ей нравится. Маленькой нравится. И Паша потерял контроль. Он сорвался, долбя её изнутри. Лапонька закричала. Но… не отстранялась. Он по-прежнему держал ей ручонки, чтоб не оттолкнула. Он… делал с ней это силой, но маленькая… жмурясь от боли, поддалась, подстраиваясь под ритм. И Паша скулил от кайфа, ускоряя темп. Нинусик жмурилась. Но запрокинула ножки, обвивая его за пояс. — Пашка… Пашка ещё… Да… Да!!! — закричала она. И выгнулась дугой. Её стенки стали бешено сокращаться. Пока Паша, застонав, вжался в неё, изливаясь внутрь. Весь. До конца. Кайф. Он сейчас отключится. Он сейчас отключится. Это героин. Она его личный сорт героина… Нинусик, шумно выдохнув, бессильно расслабилась. Её голенькая грудь торчала, часто вздымаясь. Лапонька приходила в себя. Медленно. И неизбежно. На её мордашке появилось отчаяние: — Выйди… пожалуйста… — пробормотала она отчего-то шёпотом. Паша проморгался, медленно осознавая, что только что сделал. — Паш, выйди из меня… — пробормотала она, глотая слёзы. И Паша морально умер, только сейчас осознав, что натворил. Мир медленно рушился. Вместе с побежавшими по её нежной коже слезами. — Прошу… — заплакала она. Паша поспешно из неё выбрался, натягивая штаны. — Нинусь… — он дрожал — голосом, телом, душой, сердцем. Он только что всё похерил. Паша, вешайся. Ты её потерял. — Ни… Нинусь… Маленькая моя, я… Нина завыла, рыдая. И у Паши рухнуло сердце. — Маленькая, — задыхаясь, прошептал он, не зная, что сказать, как, млять, «перезагрузить игру», чтобы… Нинусик вдруг пришла в движение. Всхлипнув, в отчаянии оттолкнула его в грудь. Паша больше не наседал. Послушно отстранился. И лапка выбралась из-под него. У Паши о рёбра долбило сердце. А лёгкие задыхались, куда-то потеряв весь кислород. Не надо. Пожалуйста, золотце. Не отрекайся от Паши. Паша всё исправит. Он… — Нинусь… — хрипло, одними губами. Он не знал, что говорить, что сделать, чтобы она подпустила. Она никогда больше, Паша. Никогда тебя… Лапонька подобрала ножки, голенькая внизу. И… заплакала навзрыд, задыхаясь слезами: — Ненавижу… — захлёбываясь, вдруг пробормотала она, убив его одним словом. — Я тебя ненавижу… И Паша умер сердцем, медленно рассыпаясь… Секунда… Паша рывком поднялся с подушки, резко садясь в кровати. Влажный от пота. Сердце пулемётом долбилось о рёбра. Лёгкие хватали кислород. Паша глотал воздух, оглядываясь. Проморгался. Полумрак. Его комната. Вампирское зрение без труда различило всю мелочь. Он один. Лёг поздно. Думал о ней. Лапка у себя. В комнате, он знал. Мониторил её до ночи, пока она не пошла баиньки. А он ещё полночи лежал, крутил её улыбку в голове, её смех, её взгляд — лучистый, доверчивый. Пашкин. Пусть она и считает его просто другом. Не зная, что снится «другу» Пашке. Ничего не было, Паша. Это просто кошмар. Сладостный. Который никогда не воплотится в жизнь. В паху ныло от напряжения. Это просто сон.