I

Никого не любить – это величайший дар, делающий тебя непобедимым, так как, никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли.       — Ты всегда думал только о себе!       Непрошенные слёзы застилают глаза. Я кричу, понимая, что меня не слышат. Просто не хотят слышать. И это режет больнее всякого куска стали под рёбра.       По выражению его лица я считываю, что лучше бы мне убраться подальше и более никогда подобных тем не заводить. Потому что он, великий Адольф Гитлер, может любить только не менее великую Германию, и даже на самого себя ему наплевать.       — Ты не ведаешь, что говоришь, Матильда, — он произносит эти слова настолько сухо и безразлично, что я невольно сжимаюсь, словно от его пощёчины, что так хорошо была мне знакома. Адольф не выпускает из рук «Штурмовик», обращая взор голубых глаз на меня. — Что ещё я должен сделать для тебя? Ты живёшь лучше, чем любая девушка в Рейхе.       Любить?..       Ошибается. Адольф так часто ошибается в своих суждениях, что наводит на мысль о том, что за долгие годы он меня и капли не изучил.       — Знаешь, в какой момент я подумал лишь о себе? — он вопросительно приподнял брови, пальцы его чуть подрагивали, сжимая страницы газеты. — Именно в тот, когда ты получила пулю вместо меня!       — Всё прошло...       — Это неважно! — он повысил голос. — Эта пуля была предназначена мне, и ты понятия не имеешь о том, что я почувствовал в тот момент.       Адольф редко делился со мной личными переживаниями, а момент покушения мы и вовсе не вспоминали. Наложили табу. Двое сумасшедших, готовые рискнуть жизнями ради друг друга. И в ту секунду я сделала это, даже не раздумывая. Заслонила его собою. Неумелая попытка и ранение в плечо. Мы никогда не думали, что любая опрометчивость может стать последним разом. Думали, что будет ещё шанс. Думали, что у нас есть вечность, но это не так.       Ничего не говоря, я, практически не моргая и не меняя выражения лица, подошла к нему и коснулась кончиками ледяных пальцев его сжатой руки. Осторожно высвободила из его ладони «Штурмовик». Адольф смотрел на меня раздражённо, яростно, и всё же спокойно отпустил газету. Я ощутила, как нечто тяжёлое в груди сжимается, царапает изнутри. Шумно сглотнула, опустившись рядом. Он приобнял меня за талию.       — Важнее меня самого была, есть и будет Германия и её народ, Матильда, — он отвернулся от меня, смотря в одну точку на стене.       Порою Адольф так выводил меня, что хотелось содрать с себя кожу, чтобы под ней прекратили ползать и шевелиться эти мерзкие куски сожаления и злобы. Сожалел ли он так же сильно, что однажды связался со мною? Что мы влияли друг на друга не самым лучшим образом?       — Есть что–то важнее Германии?       — Только ты.       Быть может, жаждущая бесконечного внимания фюрера своего сердца, эгоисткой была я сама?       Определённо.