Солнце

Солнце палит нещадно. Находкинс пылает – не сколько от пекла, столько от мыслей, к каким его привела скука. Отвлечь от них не может ни гитара, ни зелёный-зелёный вид, мимо которого повозку тащит Мэлвин, ни сам Мэлвин – тот, кажется, неплохо понимает, в чём дело, и успешно, как и всегда, абстрагируется. Солнце палит нещадно. Вкупе с колёсами и копытами неподалёку звучит журчание реки. Находкинс с глубоким выдохом натягивает шляпу посильнее и кладёт гитару в телегу. Тянет за поводья, давая Мэлвину знак остановиться, и спрыгивает с седушки, чуть пошатнувшись на затёкших ногах. — Слушай, я к речке пойду, искупаюсь… Жарко, сам понимаешь, — Находкинс сжимает собственный локоть и смотрит в сторону – глядеть на проницательного осла неловко. — Ты здесь постой, за мной не иди. Травки пощипай… — он опускает голову ещё ниже и разворачивается, идя прочь от стоического взгляда Мэлвина. Прилипшая ко вспотевшему телу рубашка ощущается лишней, как, в общем-то, и остальная одежда. Находкинс воровато оглядывается, несколько раз обходит берег, убеждаясь, что поблизости нет никого, кто помешает, и таки подходит к воде. С блуждающими из-за жары и собственного возбуждения мыслями медленно раздевается снизу вверх, кинув шляпу в кучу одежды лишь в конце. Ступает в воду. Сразу заходит по плечи, покрываясь мурашками из-за смены температуры. Тело привыкает быстро – вода совсем не такая прохладная, как показалось вначале, напротив – нагрета солнцем, слепящим глаза. Находкинс ополаскивает раскрасневшееся лицо и с секунду стоит неподвижно, обдумывая свои дальнейшие действия. Они понятны. Они продиктованы желанием, возникшим из-за монотонной, скучной-скучной дороги, позволяющей мыслям течь в самых разных направлениях, лишь бы подумать хоть о чём-то. Надумался – Находкинс поджимает губы, не глядя проводя пальцами ниже живота. Сбитое дыхание ощущается ещё явственнее. Думал он о том, что многого не делал очень давно. Не вязал, не готовил, не придумывал, не воплощал, не разговаривал с людьми толково, не вглядывался в них же, не замечал, не задумывался, не желал, не… Находкинс сильнее сжимает возбуждённую плоть, набирая темп. Быстро дышит сквозь сжатые зубы, подрагивая всем телом. Из-за воды ощущение гладкое-гладкое, но мысль эта задерживается лишь на секунду. Не до неё. Всё красивое, что он видел в девушках, мелькает перед зажмуренными глазами. Открытая шея, мягкие плечи, неприкрытые ключицы… Находкинс слышит, как плещется вода от его движений, и краснеет сильнее – до чего стыдно. Рука движется быстрее. На мгновение он открывает глаза, но тут же вновь жмурится – слишком ярко светит солнце. Слишком печёт затылок – мысли снова разбегаются, и Находкинс кусает губу, сосредоточившись на ощущениях. Сутулится, приложив свободную ладонь к груди – сердце бьётся быстро-быстро. Он мысленно перекидывает распущенные волосы фантомной девушки, стоящей к нему спиной, на одно её плечо, и проводит по второму пальцами. Прикасается к нежной коже губами, а рука скользит ниже, ниже ключиц, а кожа у девушки тёплая-тёплая, нагретая солнцем, и он прижимается к ней всем телом, а она льнёт, льнёт, тихо выдыхает и… Собственный скулёж вырывает Находкинса из омута, и, зажмурившись, он слышит, что издаёт идентичный звук. Зубы с силой вцепляются в нижнюю губу – себя слышать совершенно не хочется. Слишком жалко. Бёдра слегка двигаются в темп быстрых движений руки, и сопровождают это всё более громкие всплески воды и палящее, до чего палящее солнце. Находкинс жмурится сильнее, и с его теперь приоткрытых губ срывается тихий, чуть не умоляющий стон, пока его тело сгибается, дрожа ощутимее, гораздо ощутимее, и гораздо, гораздо приятнее. Он протяжно и громко выдыхает, пока темп идёт на спад, быстро прекратившись вовсе. Дыхание всё ещё сбито, пока Находкинс бессмысленным движением моет руки, а после и с очередным выдохом обхватывает горящие плечи, переводя дыхание и пытаясь прийти в себя. Стыд окутывает с головы до ног, и он погружается глубже в воду, пытаясь отмыться от этого чувства. Гадко, жалко, глупо, но до чего хорошо. В речке Находкинс остаётся ещё на какое-то время, теперь действительно занявшись тем, о чём говорил Мэлвину – ополоснув своё горящее от жары – и ничего боле большего – тело. Возвращаясь к Мэлвину, притаившемуся в теньке, Находкинс не говорит ничего. Его смущённый вид говорит сам за себя. Сам за себя говорит и равнодушный Мэлвин. Всё он знает.