Зайка моя

В моём детстве мало что примечательного: мама, папа, друзья, игрушки, детский садик, площадки, дни рождения – всё как у всех детей, ничего необычного. И мне хотелось бы рассказать о том, как оно, моё обычное, но такое милое и беззаботное детство, закончилось. Для начала пару слов о моей семье. Итак, стандартная ситуация, известная, в разных вариациях, многим детям нашей необъятной родины: пьяный отец и орущая мать. В годы моего детства, такая сцена была регулярным «вечерним» зрелищем в нашем доме. Ещё одним частым зрелищем были спокойные вечера, которые родители проводили друг с другом мирно и дружественно: готовили и ели вкусный ужин, разговаривали, шутили, смеялись, играли со мной, создавая атмосферу уюта и тепла. Мне такие времена нравились, разумеется, больше, чем те, когда родители ругались, но и последние тоже были вполне терпимы: я просто запиралась на кухне нашей однушки и занималась своими делами, абстрагируясь от их ссор. Подобное времяпрепровождение никогда меня не смущало, ведь с детства я обладала способностью полностью погружаться в свой внутренний мир, не обращая внимания на внешний, так что мне, в принципе, было всё равно, что творится за пределами моего «пузыря». Я просто всегда знала, что, как бы папа с мамой ни ссорились, всё равно рано или поздно (вполне вероятно, тем же вечером) они бы помирились, чтобы затем снова поругаться. Это был, своего рода, закон нашей семьи, какая-то условность, которую мы все негласно принимали и с которой вполне спокойно сосуществовали. Почему же они ругались? Тут нужно разделять причину и повод. Поводами становились разные вещи – иногда отцовское пьянство, а иногда и вообще какая-то ерунда вроде невымытой посуды или бардака в комнате. Ссоры почти всегда напоминали басню «Слон и Моська»: мама отчитывала отца, а тот сидел либо с понурым, либо с откровенно скучающим видом и лишь иногда вставлял какие-то фразы в свою защиту. Причина же крылась совсем в другом. Как-то раз я спросила у мамы, почему они с папой ругаются. Она смущённо опустила глаза, немного помолчала и ответила: «Понимаешь, твой отец – замечательный человек. Он очень умный и талантливый, мне порой кажется, что нет на свете вещи, которую он не умеет делать, проблемы, с которой он не мог бы справиться» - она сделала короткую паузу, а потом более решительным тоном продолжила: «И мне больно осознавать, сколько возможностей в своей жизни он упускает. Он мог бы устроиться на хорошую работу и получать высокую зарплату или даже начать своё дело! Мы могли бы купить большую квартиру и ездить каждый год не в Анапу или Геленджик, а, например, Турцию или Египет. Вместо этого он сидит за гроши на этом заводе, а в свободное время пьёт, да и то всякую дрянь. Всё в твоём папе хорошо, кроме одного и самого главного – он абсолютно ничего не хочет…». Вы можете подумать, что отец был непросыхающим алкоголиком, но нет. На самом деле пил он не очень часто, может, раз или два в неделю, да и в принципе никогда не нажирался совсем уж в труху. Во всяком случае, я этого не помню. Зато помню кое-что другое – случай, который до сих пор вызывает у меня дрожь по всему телу и заставляет бояться выпивших людей, как огня. . . . Мне тогда было шесть лет. Папа забрал меня из садика и, вместо того, чтобы пойти домой, мы направились в соседний двор. Там он встретился с одним из дружков, они разложили газетку, открыли бутылку и принялись пить. Я бы с удовольствием пошла играть на площадку, но в том дворе на ней тогда делали ремонт, так что пришлось просто шататься поблизости. Спустя какое-то время мне стало не по себе. «Папа, пойдём домой» - «Подожди» - «Папа, ну пойдём же» - «Отстань» – «Папа, уже поздно…» - «ОТСТАНЬ!». С каждым ответом он становился всё большим животным. Уйти мне тогда хотелось даже не потому что я маялась от скуки - я была готова многое отдать, чтобы так оно и было. Но нет. На самом деле меня охватила едкая смесь тревоги, тоски и безысходности – я стою посреди каменных джунглей петербургских окраин в мгле осеннего вечера, тускло освещаемой фонарём. Мимо меня иногда проходят люди – чаще всего спешащие домой мамы с детьми, а я стою, как истукан, и пытаюсь уговорить равнодушного к моим просьбам отца тоже пойти домой. Я много раз видела его пьяным, но ни разу до того не наблюдала за тем, как он пьёт. Зрелище оказалось настолько противным, что меня даже слегка затошнило. Ребёнком я была весьма чувствительна и даже порой сентиментальна - потому и запиралась во внутреннем мире, чтобы не испытывать особых переживаний. Но иногда способность замыкаться в себе отказывала, что и произошло в тот вечер. Положение усугубилось, когда они допили бутылку. Я тогда с облегчением подумала, что мы наконец-то пойдём, ведь алкоголь кончился, но отец с его товарищем явно были иного мнения. Пошарившись в карманах, они выгребли всю мелочь, какая была, и пришли к выводу, что на их эликсир счастья явно не хватает. Отец смачно выругался, обматерив всех и вся, затем виновато посмотрел на меня и очень печально пробурчал: «Извини, Сонька. Матери только не рассказывай». До этого я всячески избегала того, чтобы на него смотреть, стараясь юлить взглядом, но в тот момент я всё-таки на него взглянула. Он напоминал старого больного зверя и был при своём высоком росте, крепком телосложении и несомненной физической красоте настолько жалок, что у меня сердце в пятки упало. Его большие карие глаза распухли, широкоскулое лицо с волевым подбородком залилось краской, тёмно-русые волосы спутались в один огромный клок, а обычно сильное и крепкое тело осунулось, будто сжавшись в комок. «Хорошо, не расскажу» - ответила я. В глазах отца отразилась благодарность и на мгновение показалось, что он меня понял, осознал, насколько отвратительно он себя ведёт и как ужасно я при этом себя чувствую, и что вот сейчас он встанет и скажет, что мы идём домой. «Вот и умница, мамке батьку выдавать – грех на душу брать!» - задорно воскликнул папин собутыльник и похлопал его по плечу. Тот повернулся к нему и расплылся в улыбке: «Дело говоришь! Теперь вот покумекай своей светлой головушкой и изобрети способ достать добавку». Тогда я и узнала, что такое ненависть к людям. Эти двое принялись дискутировать о том, как выкрутиться из их затруднительного положения, как вдруг мимо нас прошла какая-то женщина с ребенком. «Минуточку мадам! Позвольте представиться,» - заорал вдруг собутыльник – «меня зовут Геннадий, и я обычно всех богатей, но сейчас попал впросак и не выкручусь никак!». «Во даёшь» - прошептал отец. «Это я ещё только начинаю» - самодовольно ответил Геннадий. Тем временем женщина, почуяв опасность, зашагала быстрее, волоча за собой ребенка. Отец мигом вскочил и пьяной походкой припустил к ним, широко шагая своими длинными сильными ногами. Догнав их, он встал перед испуганной женщиной и заговорил серьёзным и почти трезвым голосом: «Извините пожалуйста, мой друг, наверное, напугал вас. Мы просто хотим спросить, не найдётся ли у вас рублей тридцати? Вы бы очень нас выручили». Женщина приняла напряжённую позу, заслонив ребёнка от моего отца, и, тщетно изображая уверенность, процедила: «Я сейчас закричу». Внезапно ребёнок повернулся назад и тусклый свет фонаря озарил его лицо. Я его узнала. Это был Коля - мальчик из моей группы в садике. Он был очень тихим и стеснительным, ни с кем особо не общался, у него не было друзей и было заикание, чем не раз пользовалась стайка жестоких детей из группы, находя в нём объект для насмешек. Я с ним никогда особо не пересекалась, мы пытались пару раз заговорить, но он так сильно заикался, что разговор становился невозможным. В конце концов я прекратила попытки с ним общаться, поверив в детсадовские сплетни о том, что он «ненормальный» и якобы «сбежал из психушки» (последнее слово особенно всем нравилось, и на нём обычно делали акцент), и начала, если не в открытую шутить над ним, то, во всяком случае, посмеиваться чужим шуткам. И вот в тот миг, когда мы друг друга увидели, я искренне была готова обрести заикание и влачить тяжёлую ношу изгоя общества взамен на то, чтобы меня тоже забрала и отвела домой мама. «Ссс-сс-ссс» - послышалось от Коли. «Ребёнок пытается что-то сказать» - констатировал мой отец. Колина мать нерешительно повернулась, посмотрела на сына, затем перевела взгляд на меня и вытаращила свои огромные глаза, обрамлённые глубокими синяками. Она, судя по всему, тоже меня узнала. При свете фонаря было видно, насколько испуганным было её худое морщинистое лицо, придававшее ей облик загнанной зверушки. В тот вечер все были похожи на животных. Пока мы пялились друг на друга, Коля старательно выговаривал букву «с». В конце концов, взяв себя в руки, он выпалил: «С-ссоня!». Я чуть не умерла от стыда, а отец с явным оптимизмом прощебетал: «О, так наши дети знакомы!». Внезапно Колина мама повернулась обратно и, бросив свирепое «Отойдите», решительно зашагала вперёд, заставив своего сына окончательно повиснуть на её руке. Впрочем, ей было всё равно – загнанная зверушка как по щелчку перевоплотилась в непробиваемый танк. Отец не выдержал такого напора, сдался и отошёл в сторону, пропуская эту бронебойную машину. Она ушла и вскоре скрылась за поворотом, оставив меня один на один с двумя пьяными мужчинами. «Ишь, какая фифа» - пробормотал Геннадий. Отец посмотрел на него, затем перевёл взгляд на меня, и что-то очень недоброе, даже жуткое блеснуло в его глазах. Он стал подходить ближе, но я, повинуясь какому-то инстинкту, отшатнулась. «Да не боись, Сонька!». Вдруг до меня дошло, чего ему надо. Дело в том, что обычно из садика меня забирала мама, и мы частенько заходили в магазин за продуктами, где непременно покупали мне какую-нибудь вкусняшку. Конкретно в тот момент, я помню, мне хотелось собрать всю коллекцию фигурок винкс из киндер-сюрприза. Мама, заметив во мне потенциал собирателя, решила начать приучать меня к накоплению денег – она стала давать по десять рублей за какие-то символические заслуги вроде хорошего поведения или аккуратно убранных игрушек, чтобы я сама копила и покупала себе киндеры. Какую-то часть денег я откладывала, а какую-то – брала с собой в садик, положив в маленький карманный кошелёчек. Отец знал об этом, и вот именно сейчас это знание промелькнуло в его затуманенном мозге. «Сонька, не одолжишь несколько десяточек?» - спросил он, приближаясь. Я завертела головой, а затем робко пискнула: «Не могу». «Почему же?» - отец скорчил по-детски недоумённое выражение лица. «У меня нету» - пропищала я. «Соня,» - он нагнулся ко мне и нравоучительно произнёс: «врать – это очень нехорошо. Я же знаю, что у тебя есть несколько десяточек». И мне было известно, что папа знает – тем утром именно он отводил меня в садик. Когда я надела ботинки и уже была готова уходить, то вдруг вспомнила, что не взяла кошелёчек. Я глянула на кухню, где мама мыла посуду, заговорщически прищурилась, переведя взгляд на отца, и приставила указательный палец к губам, дабы он не выдавал того, что я сейчас сделаю. Он меня понял, скорчил серьёзную гримасу и отдал честь. Папа знал, что этот его жест мне очень нравится. Я прыснула от смеха, затем вспомнила о своей серьёзной миссии, не снимая ботинок, на цыпочках прокралась в комнату к комоду, взяла кошелёчек и так же на цыпочках прокралась обратно. Вернувшись, я прошептала «миссион комплитед», папа, улыбнувшись, ответил «ю вин», что заставило меня вновь улыбнуться. Уходя, я краем глаза заметила маму, стояющую в дверях кухни и глядящую на нас ласковыми глазами. Это воспоминание всплыло в моей памяти, и внезапно мне стало ещё печальнее, чем прежде. «Сонечка, ты что, плачешь?». «Нет» - ответила я, хлюпая носом, и достала кошелёчек: «Вот, держи свои десяточки». «Сонечка, зайка моя» - папа погладил меня по щеке – «ты уж извини, что так вышло. Я как-то сначала не заметил, что площадка закрыта, думал – чего ты тут рядом с нами бродишь? А потом уже поздно было переходить. Я обещаю, мы сейчас ещё чуть-чуть посидим и пойдём домой». В его дыхании чувствовался крепкий запах алкоголя, а сам он еле держал равновесие, но язык у него совсем не заплетался. «Почему мы не можем пойти сейчас? Уже поздно, мама, наверное, волнуется, а ты ведь опять не взял с собой телефон!». «Да в том-то и дело!» - вмешался вдруг Геннадий – «Мама твоя истерич… ой, то есть, простите, слишком сильно волнуется обычно, я вот это хотел сказать» - произнеся это, он икнул и добавил: «А телефон твой батяня правильно не носит – с ним мужик как собака на проводе, особенно с такой истер… то есть женой». Как же я ненавидела этого человека. Папа обречённо смотрел на кошелёчек. Я чувствовала, как он борется с собой в течение нескольких напряжённых секунд. Я в него верила, болела за него. Но он сдался. «Спасибо большое, доча. Я обязательно верну» - пробормотал он, вынимая несколько десяточек. «Гейм овер» - пронеслось в моей голове. Отец выпрямил спину и повернулся в сторону собутыльника. «Ну что, сходишь?». «Неее, Андрюх, ты чего?» - в голосе собутыльника чувствовалось недоумение – «Я этому барыге ещё с прошлого раза должен. Давай ты сегодня». «Ну давай. Вы тут тогда посидите, хорошо?». «Да без вопросов! Не, вернее так: у матросов нет вопросов! Да, Сонька?» - этот скот заискивающе мне подмигнул и широко улыбнулся, обнажив то, что осталось у него от зубов. «Я тогда мигом» - буркнул отец и почти бегом зашагал к выходу на улицу, чтобы купить бутылку дешёвого поила в ближайшем ларьке, оставив меня наедине с этим ослом. Я оглядела отцовского собутыльника. Выглядел он как стереотипный русский гопник – в спортивном костюме, размера на два больше, кедах и кожаном кепарике. Я не могла определить его возраст: на вид ему было лет сорок пять, но он обладал голосом более молодого человека. Однако самым непонятным был для меня другой вопрос: что мой папа, мой умный и талантливый папа, с которым можно обсудить всё на свете, нашёл в этом человеке? Что должно было произойти, чтобы он завёл знакомство с этим забулдыгой? «Соньк, а Соньк! Ну чего ты, в самом деле, нос-то повесила, всё же хорошо!» - деланно-радостно проговорил он и улыбнулся шире прежнего. Мне сложно описать, сколько презрения и ненависти, обращённого к этому животному, вмещала моя детская душа. Меня всю трясло от злобы и хотелось разорвать его на клочья, но я лишь стояла, как вкопанная, пытаясь сдерживать наворачивающиеся слёзы. Не дай бог эта свинья увидит, как я плачу! «С меня хватит! Довольно! Я хочу домой!» - этот крик будто бы пульсировал в моём сознании, отзываясь эхом по всему телу. Но внешне я старалась никак этого не выдавать и стояла, не шевеля ни одним мускулом на лице. Любой часовой солдат мог бы позавидовать такой выдержке. Тем временем собутыльник пытался как-то развеселить меня мотивационными лозунгами в духе «не грусти!», но я его особо не слушала и не реагировала на эти едва ли членораздельные фразы – просто стояла и молчала. В конце концов он сдался. «Да ну вас, баб! То хрен заткнёшь, теперь вот хрен разговоришь». Бросив эту, обращённую к шестилетней девочке, реплику, он опустил голову на обхваченные руками колени и замолчал. Впервые за тот вечер я почувствовала подобие удовлетворения. Так мы провели около минуты или двух – оба в неподвижном состоянии. Внезапно я ощутила, что не могу больше стоять как истукан – мне срочно требуется чихнуть. Я прикрыла рот ладонями, чтобы приглушить звук, но моё «апчхи» получилось громче, чем планировалось. Я испугалась, что собутыльника этот звук вернёт к реальности и спровоцирует на ещё какие-то фразы (даже «будь здорова» не хотела от него слышать). Но он вообще никак не отреагировал. Вдруг меня осенила одна мысль. Я тихонько хлопнула в ладоши – реакции от собутыльника не последовало, слегка топнула ногой – снова ноль эмоций. Тогда я просто развернулась, встала на цыпочки и, стараясь не издавать звуков, направилась по дорожке, выходящей на улицу. Мне захотелось самой дойти до дома, но я знала, что отец в одиночку меня не отпустит. Казалось бы, что трудного было в том, чтобы просто попросить его, с бутылкой в руке, довести меня до подъезда, раз он сам до этого не додумался? Но нет, мною двигало желание проучить отца за этот вечер, заставить его поволноваться и осознать, как он был неправ. Я аккуратно ступала на асфальт, боясь в полутьме случайно пнуть камешек или наступить в лужу, издав при этом звук. Несколько раз я оглядывалась назад – проверяла, всё ли чисто. По моим расчётам побегу угрожали два расклада событий: во-первых, этот упырь, которого оставили за мной присматривать, мог в любой момент очнуться – я не знала, насколько крепко он спит и спит ли вообще, может просто пребывает в прострации; во-вторых, вот-вот должен быть вернуться отец. Я помнила, где находился тот ларёк, куда он пошёл, и предполагала, что минуты две в запасе у меня ещё есть, но знать наверняка не могла. Я специально пошла в противоположную сторону, чтобы с ним не столкнуться, но для успеха «миссии» к моменту его возвращения мне надо было успеть уже как минимум выйти на улицу и добежать до соседнего двора. Сердце бешено колотилось. Казалось, что один лишь его стук может разбудить собутыльника. Но я отходила всё дальше и дальше, а он оставался неподвижным. Наконец мне удалось дойти до одной из хрущёвок, обрамлявших двор, обогнуть её и выйти на улицу. Теперь появилась возможность сменить «бесшумную» походку на бег. Я пересекла дорогу этой безлюдной улочки и, словно юркая мышка, забежала за ближайшую панельку, так что теперь меня с тем злополучным двором разделяло уже несколько «барьеров». Наш дом находился в паре кварталов, пешком до него идти минут десять – можно по улице, а можно через дворы. Мне показалось, что второй вариант разумнее, ибо он обеспечивал большую скрытность, да и по улице мы обычно ходили с отцом, так что, если бы он сообразил, куда я направилась, то, скорее всего, принялся бы следовать за мной именно по привычному пути. На секунду я остановилась, чтобы перевести дух. Не верилось, что девочка, которая ещё вчера панически боялась без присмотра взрослых даже спуститься в магазин на первом этаже дома, теперь сбежала и в одиночку идёт домой. От этой мысли у меня перехватило дыхание. Адреналин бегал по телу, но я не чувствовала страха, мне даже начало нравиться то, что происходит – это напоминало приключение и, кроме того, меня грела мысль, что я проучу отца. Я даже хихикнула от удовольствия, но сразу после этого произошло то, что резко оборвало мою радость. «СООООНЯЯЯЯЯ!» - послышался папин голос. От такого вопля кровь в моих жилах на мгновение застыла. Как-то раз я мельком увидела фрагмент какого-то фильма или передачи, где показывалась охота на медведя. Раненное животное издавало оглушительный рёв – это жестокое зрелище надолго врезалось в мою детскую память. Именно его я только что услышала, но теперь он приобрёл форму моего имени. Осознав, что отец уже пришёл и обнаружил мою пропажу, я прервала своё забвение и пустилась наутёк. Сердце стучало пуще прежнего. Меня охватил бешеный страх, хоть я и предполагала, что, если папа меня догонит, то ничего плохого не сделает. Он никогда меня не ругал, максимум – мог рявкнуть и то потом извинялся. Кроме того, в этот раз он провинился и сам знал об этом. Но то были лишь разумные доводы, а двигало мною что-то бессознательное. Я чувствовала, что тем вечером лишилась ощущения безопасности, находясь рядом с ним, он превратился в зверя, а от зверя не знаешь, чего ожидать. Я рвалась домой – на островок спокойствия, где меня уже давно ждала мама. Перебежав этот двор, я услышала, как меня кто-то зовёт. Ошарашенное «Сонька!» эхом прокатилось по округе. Я резко обернулась и обнаружила далеко позади себя собутыльника - видимо они с отцом разделились, и тот сейчас искал в другом месте. Но его дружок уже заметил меня и на всех парах, насколько это было возможно в столь нетрезвом состоянии, мчался в мою сторону. Хоть нас поначалу и разделял целый пустырь, дистанция между нами каждую секунду сокращалась. До дома оставалось перебежать дорогу и пробежать ещё один двор. Мой страх резко возрос. Я понимала, что этот скот гораздо сильнее и быстрее, и что пытаться убежать от него бесполезно – надо было спрятаться. Но где? В поисках ответа на этот вопрос я рванула на улицу - это, в отличие от предыдущей крохотной улочки, был широкий и оживлённый проспект. Собутыльник уже приближался ко мне, его ошалевшие «Сонька, стой!» всё усиливались. Я понеслась к пешеходному переходу и успела перебежать дорогу на уже кончавшийся зелёный свет. «СОНЯ!». Я обернулась. Мой преследователь выбежал из двора, но был не в силах перейти проезжую часть, ибо машины уже тронулись. Он встал на другой стороне перехода, и даже с такого расстояния я видела, как его трясёт от злобы. Мне показалось, что, если этот урод догонит меня, то непременно убьёт или сделает ещё что-нибудь ужасное. Тут моё внимание привлёк мужчина с протянутой рукой, стоявший неподалёку. На его жест проезжавшая мимо маршрутка остановилась, и водитель впустил мужчину. Я, не раздумывая, понеслась к ней и в последнюю секунду влетела в открытую заднюю дверь. Маршрутка тут же тронулась. В грязном окне виднелся силуэт собутыльника. . . . События, которые происходили далее не столь и важны: через какое-то время маршрутка доехала до конечной остановки, напоминавшей депо. К тому моменту людей в ней, кроме меня и водителя не осталось. Он подошёл ко мне и спросил, что я – маленькая девочка – делаю тут так поздно и без родителей, и я соврала, что просто потерялась. Водитель вызвал милицию и, пока мы ждали машину, рассказал мне несколько детских анекдотов. Его тон голоса и тёплые глаза излучали доброту и участливость, я наконец почувствовала себя в безопасности и успокоилась. Затем меня отвезли в участок. Там какая-то добрая тётя-милиционер вежливо меня расспрашивала о том, кто я, где живу и как потерялась. На последний вопрос я ответила, что просто играла в прятки и в буквальном смысле слишком далеко зашла – мне было стыдно признаться в том, что произошло на самом деле. Затем я уснула и разбудили меня уже тогда, когда за мной приехали родители. Мама была жутко взволнованной – на её заплаканном лице виднелись следы истерики. Она ринулась меня обнимать, целовать, причитать о том, как же она испугалась и какая я «бедная девочка». Я тогда, уже давно успокоившись и даже немного развеселившись, была в лёгком недоумении от такого волнения, но то, что она делала, было мне, разумеется, очень приятно. Через её плечо я увидела папу. Неописуемо тоскливый, он стоял и глядел в пол. На его расцарапанном лице синел яркий фингал. Он испытывал сильную душевную боль – это было видно. Я почувствовала себя очень виноватой: мне стало стыдно, что я его так «проучила», стыдно за то, что даже радовалась тому, как он будет страдать. Он боялся смотреть на меня, ибо тоже очень стыдился своего поведения. Потом родителей увели, чтобы задать какие-то вопросы, а я сидела и ждала их в окружении нескольких милиционеров, пересказывая те анекдоты, которые услышала от водителя. Они смеялись, наверное, даже не над самими шутками, а над той непосредственностью, с которой я общалась. Через какое-то время родителей отпустили, и мы, уже почти под утро, на такси доехали до дома, где я тут же плюхнулась спать. Милицейский участок оставил впечатление очень приятного места. . . . На следующий день я не пошла в садик, и мы с мамой, которая специально осталась дома, весь день играли и смотрели мультики. Неделя после того вечера стала одним из самых любимых воспоминаний моего детства – практически каждый день мы с мамой ходили куда-нибудь – то в кино, то в цирк, то в театр… Каждый вечер мы смотрели мультики, играли, перед сном она читала мне сказку, а потом мы вместе ложились спать на диван. Она купила много киндеров – я наконец-то собрала всех винкс, а несколько повторок обменяла с девочками на фигурки из других коллекций. Отец же тогда жил где-то в другом месте, я понятия не имею, в каком. Это меня волновало лишь первое время, а потом я и забыла о его отсутствии – так было даже лучше, ведь родители больше не ругались. Но в конце концов я всё-таки стала по нему скучать. «А когда папа вернётся?» - спросила я как-то раз, когда мама готовила ужин. Она стояла ко мне спиной, но даже не видя её лица я почувствовала, насколько она напряглась. «А что такое?» - произнесла она с деланным спокойствием. «Нууу, я скучаю». «Милая,» - она повернулась и попыталась говорить нежно, но я всё ещё чувствовала её напряжение – «понимаешь, мы с папой немного поссорились и нам нужно какое-то время отдохнуть друг от друга, чтобы прийти в себя». «Мама, ну вы же итак часто ссоритесь». Она смущённо опустила глаза и тихо ответила: «Это другое». Я поняла, что ей не хочется об этом говорить и больше ни о чём не спрашивала, а просто включила по телевизору «теленяню» (был такой детский канал) и принялась ждать ужина. На следующий день, когда мы с мамой, возвращаясь из садика, подошли к нашему подъезду, я увидела папу. У него был такой же виноватый вид как тогда, когда родители приехали забирать меня из участка, хотя с того момента прошла уже неделя. В последний раз мы общались ещё во время той попойки, и, только увидев его, я осознала, насколько сильно по нему соскучилась. «Папочка!» - радостно закричала я и бросилась к нему. Его выражение лица резко сменилось с виноватого на растерянное. Добежав, я бросилась к нему на шею и чуть не задушила в объятиях. Он засмеялся и принялся кружить меня. «Соня, зайка моя!» - воскликнул он. Я, как и всякий другой человек, любила, когда ко мне ласково обращались, но, когда это делал отец, мне хотелось просто пищать от восторга. Я обожала трезвого папу – он был самым весёлым, умным и добрым человеком из всех, с кем мне доводилось встречаться. Он умел рассмешить и успокоить, на ходу придумывал и рассказывал истории, которыми заслушивались я и все мои друзья, знал кучу детских игр и никогда не ленился играть в них с нами на площадке. Он вообще очень любил детей. Однажды один мальчик признался мне: «Соня, знаешь, мне кажется, что у тебя самый лучший на свете папа» - а я уверенно ответила ему: «И вовсе тебе не кажется. Так оно и есть!». Это был именно тот отец, о котором мечтают все дети, особенно девочки - я была его маленькой принцессой, а он – моим храбрым рыцарем, и хоть, когда я ему об этом говорила, он улыбался и отвечал мне, что он – всего лишь король, а рыцарь придёт ко мне когда-нибудь позже, я всё равно продолжала настаивать на своём. Папа повертел меня и опустил на землю. Смущение уже ушло с его лица и сменилось по-детски игривым выражением. «Соня, я же чуть не задохнулся от твоих обнимашек!» - сказал он, нарочито изображая строгость. Я прыснула от смеха. «Ну извини, я просто по тебе очень сильно соскучилась» - ответила я сквозь хихиканье. Внезапно папа расплылся в тёплой улыбке и вкрадчиво произнёс: «Я по тебе тоже». Затем вновь принял амплуа сердитого человека и продолжил грозным тоном: «И всё же, как мне тебя наказать за столь варварский поступок?». «Ну не знаю, придумай что-нибудь». Он какое-то время чесал голову, притворяясь, будто усиленно думает, затем воскликнул «Эврика!» и чуть ли не басом продолжил: «В наказание за столь фривольное поведение София Андреевна Огонькова приговаривается к принудительному походу в закусочную «блиндональдс»! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!». Я залилась хохотом. Наше веселье прервал ледяной голос мамы. «На этот раз, ты, надеюсь, взял с собой мобильник?». Я перестала смеяться и обернулась к ней. Она стояла в напряжённой позе и с непроницаемым выражением лица. «Мдааа,» - подумала я – «они ещё долго не помирятся». «Да, мобильник взял» - папино оживление как рукой сняло. «Его мало взять, надо ещё иногда отвечать на звонки» - сквозь зубы процедила мама. Несколько секунд она сверлила отца взглядом, а тот стыдливо опустил глаза. Царапины на его лице уже почти зажили, но вот фингал всё ещё был отчётливо виден. Мама подошла ко мне, нагнулась, поцеловав в лоб, улыбнулась и, вместо традиционного «не скучайте», которым она обычно провожала нас на прогулку, сказала: «Не скучай». Затем она выпрямилась, прошла мимо папы и вошла в подъезд. Мы остались вдвоём. Повисла неловкая пауза. В ту секунду я очень сильно презирала маму. Мне тогда казалось, что она сделала всё, чтобы испортить нам настроение, хотя сейчас, спустя много лет, я понимаю, что на её месте с человеком, который потерял моего ребёнка, я вела бы себя точно так же, если не хуже. «Сонечка,» - папа решил прервать наше молчание – «Прости меня, пожалуйста. Я совершил очень подлый и мерзкий поступок. Ты… Ты не должна…» - на его глазах выступили слёзы - «Ты не должна была такого видеть. Я никогда, никогда больше так не буду» - и, прежде чем он успел договорить эту фразу, я кинулась обнимать его. Я всё ему простила, весь ужас того вечера: его пьянство, его приставание к Колиной маме, то, как он отнял у меня десяточки. Больше скажу - я простила даже то, что он оставил меня с этим противным собутыльником! Он снова стал для меня прежним, любимым, родным папой. «Папа!» - я тоже уже ревела: «Помнишь, я спросила, почему ты на меня больше не злишься, когда я разрисовала теми несмываемыми красками твою любимую футболку?». «Помню» - произнёс он заплаканным голосом. «Помнишь, что ты мне ответил?». Он немного помолчал, а затем, зарыдав пуще прежнего, сказал: «Что любимых людей надо прощать». «Вот именно, папа». Это была самая трогательная минута моей жизни. Мы так простояли ещё какое-то время. Постепенно наш плач стих. Мы посмотрели друг на друга влажными глазами. Когда я от чего-то ревела, папа называл меня «помидорка черри» из-за покрасневшего и распухшего лица. Я сузила свои ехидные глазки и с хитрой улыбочкой протараторила, отчеканивая каждый слог: «Ну вот, теперь не одна я тут как помидорка черри». Он расхохотался. . . . «Блиндональдс» в те времена был, пожалуй, самой популярной закусочной нашего района. Этакий «фастфуд по-русски» был доступной и вкусной едой, а в огромном зале двухэтажного общепита сам бог велел носиться неугомонным детям (хоть делать это формально запрещалось, но кому какая разница). Мы несколько раз праздновали там дни рождения - мои и моих друзей. То было прекрасное и беззаботное время. Позже «блиндональдс» закрылся, а на его место пришло несколько магазинов и всем известный макдак. Душевность этого места была стёрта… В последний раз я сходила в «блиндональдс» как раз в тот вечер – с папой. Он решил меня побаловать: заказал кучу всяких блюд, а я, изображая чопорного дегустатора, пробовала каждое из них по кусочку и давала свою оценку. «Это вкусно» - заключила я, прожевав кусочек блинчика с клубникой. «София, что за моветон?» - возмутился папа – «Разве может именитый ресторанный критик так блёкло оценивать испробованный деликатес? Расскажите поподробней, о вкусе, о привкусе, о послевкусии, о текстуре теста блинчика, о насыщенности клубничного соуса…». Я попробовала ещё кусочек, и, покумекав, дала новую оценку. «Это очень вкусно!» - выпалила я. Папа усмехнулся и вытер салфеткой варенье вокруг моего рта. «Мдааа, София, придётся серьёзно поработать над вашей описательной речью». К концу наших посиделок от простого «вкусно» я, с огромной помощью папы, дошла до «восхитительно», «нежно» и «шедеврально». «Так-то» - улыбнулся папа – «Моя школа!». После ужина я кучу раз прокатилась на карусели, стоящей на первом этаже блиндональдса, и согласилась пойти домой лишь когда перед глазами у меня всё уже поплыло. Мы брели по тёмным улицам нашего спального района и разговаривали о «Смешариках». Я обожала этот мультик и готова была пересматривать каждую серию до бесконечности. «Нет, ну ты мне скажи, папа, чем тебе так нравится Ёжик? Он же такой скучный!» - «И вовсе он не скучный. Просто более спокойный, рассудительный и очень-очень добрый – эти качества никогда не делают никого скучным». Я закатила глаза. «Ну нееет, то ли дело Крош или Нюша…». Через много лет я пересматривала некоторые серии и больше всего мне в них симпатизировал именно Ёжик. . . . Всё рано или поздно заканчивается, и тот вечер – не исключение, хотя я очень хотела, чтобы он им был. В конце концов мы добрели до подъезда. «Ну вот и всё, зайка, набирай маму по домофону, а я подожду тут, пока ты входишь». «Папа, а куда ты пойдёшь?». Он немного замялся с ответом. «Нууу, к себе домой». «Что значит «к себе»? Твой дом - с нами!» - я была удивлена, что папа не понимает такой элементарной вещи – аксиомы моего детства. Он посмотрел на меня и грустно улыбнулся. Мы постояли в неловкой тишине ещё несколько секунд, а потом мне в голову пришла идея о том, как продлить этот вечер. «Папа, а пошли в обсерваторию?». Обсерваторией мы называли лестничный пролёт между восьмым и девятым этажом – самым высоким пролётом нашего дома. Когда мы туда приходили, папа расстилал заранее приготовленную фанеру или кусок картонки на ступеньки, мы садились и принимались «смотреть на звёзды». Разумеется, увидеть хоть одну звезду в смоге петербургского неба – огромная редкость, но нам этого и не надо было. «Смотри-смотри, вот большая медведица» - говорил отец, тыкая на какую-то точку в облаках – «Красивая, правда?». «Даааа,» - завороженно отвечала я – «только где же её медвежонок?». «Её медвежонок – это малая медведица, вон, видишь, там, где полярная звезда?» - папа тыкал на новую точку. «Дааа, вижу». Примерно так мы и рассматривали небо. Разумеется, это - не единственное, чем мы там занимались. «Смотреть на звёзды», скорее, было предлогом, чтобы просто провести с папой время, ибо разговор плавно перетекал на другие темы, хотя слушать его рассказы о разных созвездиях мне тоже очень нравилось. И сейчас я чувствовала отчаянную нужду в том, чтобы вновь сходить с ним в обсерваторию. Он немного помедлил с ответом, но всё же согласился. «Только не долго». Ключей ни у меня, ни у него не было, а звонить в домофон и сообщать о нашем местонахождении маме мы не хотели – она не одобряла наши посиделки на лестнице. Так что пришлось ждать, пока кто-нибудь выйдет из подъезда или зайдёт в него. Дождавшись, наконец, когда наш сосед-собачник отправился на прогулку с псом, мы вошли в подъезд, поднялись на девятый этаж и спустились на полпролёта по лестнице. Никакой фанерки с собой не было, так что папа расстелил свою куртку, и мы на неё сели. «Ну, принцесса, о чём же тебе на этот раз рассказать?» - «Расскажи о знаках зодиака». Папа ухмыльнулся. «Это, Сонечка, не астрономия, а астрология». – «Ну расскажи тогда об астрологии». В тот день в садике одна девочка говорила про знаки зодиака – она была скорпионом и заявляла, что все скорпионы – таинственные и мистические личности. Хоть та девочка была самой обычной – никакой не «таинственной» и уж тем более не «мистической», - мне всё же понравилась эта идея, и я загорелась желанием послушать про себя. «Какой у меня знак зодиака?» - спросила я. Папа издал обречённый вздох и ответил: «Ты у нас родилась в феврале - под знаком водолея». «А какие качества есть у водолеев?» - не унималась я. «Насколько мне известно, водолеи – люди творческие. Они обладают развитой фантазией, интеллектуально одарены и любознательны. Ещё водолеи – хорошие друзья, которые никогда не бросят в беде. Они вообще очень открыты и дружелюбны». Я расплылась в довольной улыбке и удовлетворённо прикрыла глаза. Папа это заметил. «Ах, нет, подожди, я вспомнил!» - внезапно выпалил он – «Это совсем не то! То, что я тебе сейчас сказал – это совсем другое, про какой-то другой знак зодиака! А водолеи на самом деле совсем не такие, нет. Они, наоборот, очень вредненькие и неприятные личности». Я резко открыла глаза и недоумённо глянула на папу. «ЧЕГООО?» - моему возмущению не было пределов. Папа смеялся. «Да ладно тебе, глупышка, я же пошутил». «То-то же» - обиженно буркнула я. Мы немного посидели в тишине. Я очень хотела поговорить о том, что у них происходит с мамой, потому что чувствовала что-то нехорошее, однако задать вопрос напрямую не решалась. Вдруг мне пришла идея, как завести разговор издалека. «А какие знаки зодиака у вас с мамой?» - как бы невзначай спросила я. «Мама – козерог, а я – рак» - неожиданно сухо ответил папа. «И что это значит, вы совместимы?». «Это как понять?» - он ухмыльнулся. «Ну Маша сегодня нам рассказывала, что её родители – дева и близнец, и что они прямо ооочень совместимы». «Нууу, мы с мамой, наверное, не очень совместимы». Этот знак показался мне недобрым. «Почему же?» - я маскировалась под чистое любопытство. «А ты сама не видишь?» - с грустной улыбкой спросил папа. «Да нет же, папа, ты всё не понял – ты должен посмотреть в какой-нибудь книжечке про эту, как её там… астрологию, насколько вы с мамой совместимы, и уже потом отвечать» - я умело разыгрывала дурочку. Он немного помолчал, а затем серьёзным тоном ответил: «Что бы там ни сказала какая-то книжечка, а реальность такова, что мы с мамой плохо ладим». Этот ответ обеспокоил меня больше предыдущего. В душе заклокотало гнетущее чувство. Я не выдержала, собралась с духом и спросила о том, что меня действительно волновало: «Папа, когда вы с мамой помиритесь?». Он опустил глаза и замолчал. «Пааап?». Он всё равно молчал. Гнетущее чувство росло. «Папа, ответь на вопрос». «Соня…» - начал было он, но вновь затих. Меня обдало жаром от волнения. Тишина с каждой секундой становилась всё более невыносимой. «Сонечка,» - папа наконец собрался с силами – «Мы с мамой подали на развод». . . . Обычно, когда люди говорят, что у них рано кончилось детство, они имеют в виду какие-то неблагоприятные условия, из-за которых им пришлось быстро повзрослеть и, например, начать работать или ухаживать за близким человеком. В моём же случае никаких плохих условий или необходимости трудиться не было, но моё детство всё равно закончилось рано, а именно тогда, когда папа сообщил новость об их с мамой разводе. Он тут же схватил меня за плечи принялся объяснять, что это необходимо, что так всем будет лучше, что я останусь жить с мамой, но он из моей жизни никуда не пропадёт - переедет всего лишь на соседнюю улицу, будет частенько забирать из садика, гулять и много чего ещё… Потом мы спустились в нашу квартиру на третьем этаже, и там уже оба родителя принялись убеждать меня в том же самом. Я их плохо слышала и лишь кивала после каждой их фразы. Посмотрев на мой растерянный вид и отсутствующий взгляд, какой-нибудь зевака мог бы заключить, что у меня контузия, и оказался бы недалеко от истины. Я плохо воспринимала окружающую реальность – она плыла перед глазами, думать я тоже ни о чём не могла, так что просто смотрела вперёд себя и ничего не понимала. Единственное, что я осознала, – то, что в тот вечер мой маленький детский мирок рухнул. Я винила себя: если бы я тогда не убежала, всё было бы хорошо. Да, брак родителей и так был не очень прочным из-за их частых ссор, но именно мой побег разорвал то, что их связывало. Сейчас я прекрасно понимаю, что их решение было самым правильным выходом из ситуации – союз исчерпал предел прочности. Любой психолог скажет, что пытаться склеить отношения «ради детей» - не очень хороший выход из ситуации, и ведь так оно и есть. Но как объяснить это шестилетнему ребёнку? Развод прошёл тихо и гладко: родители ни на что не претендовали и ничего друг у друга не отвоёвывали. Я, как и было уговорено, осталась жить с мамой в той же квартире, а папа переехал в комнату коммуналки на соседней улице. После того как это произошло, отношения родителей немного улучшились – они хоть и не общались, но, во всяком случае, не враждовали и, когда им приходилось видеться, передавая меня «из рук в руки», они приветствовали друг друга весьма спокойно, а порой и доброжелательно. С папой я встречалась действительно часто – примерно через день он забирал меня из садика и шёл гулять на площадку, а на выходных мы иногда ездили куда-нибудь. Мама тоже мной занималась: водила меня по всяким кружкам, понемногу учила читать и писать, подготавливая к школе. Жизнь была в целом весьма хорошая, с прагматичной точки зрения даже лучше и спокойней, чем раньше. Я, хоть поначалу очень сильно переживала, в конце концов смирилась с разводом родителей и почти перестала беспокоиться по этому поводу. Однако даже тогда меня всё равно не покидало очень странное чувство: мне как будто отрезали какую-то конечность и вместо неё приделали протез. Надёжный, качественный и удобный, но всё же протез. Мама с папой активно воссоздавали моё детство, но я уже знала, что оно кончилось. Оно безвозвратно ушло вместе с тёплыми и уютными вечерами, когда родители не ссорились, вместе с нашими семейными походами в кино и выездами за город, вместе с их шутками и смехом, объятьями и поцелуями. Я знала, что больше никогда не увижу двух моих любимых людей рядом, никогда не залезу рано утром к ним в постель и не улягусь между ними, никогда больше не смогу ощутить их «двойного» поцелуя – от мамы в одну щёку и от папы в другую. Да, родители постоянно ссорились, но при этом они действительно любили друг друга, и их союз был чем-то естественным и, как мне казалось, нерушимым. Но мне лишь казалось. И этот самообман можно назвать настоящим предательством.