Ретроспектива грехопадения

      Время смерти: 19:00.       Две минуты.       18:58.       — Пожалуйста, — шепчет так тихо, одними губами, дрожащими от подступающих к горлу слез. — прошу, не надо.       Соленые капли стекают по розовым заплаканным щекам. Глаза покрасневшие и опухшие. На ресницах блестит вода. Ко лбу прижат ствол пистолета. Дрожат колени, еле держа тело. Штаны протираются о шершавый бетон, кости начинают болеть.       — Я… — Парень сглатывает ком в горле. Его грудная клетка дрожит с каждым вздохом все сильнее. — Я не хочу…       Он смотрит снизу вверх, вглядываясь в ярко-оранжевые линзы напротив. Видит перед собой пистолет. Ощущает его холод на своей коже. В широко распахнутых глазах читается панический, животный страх перед неизбежностью. Все кажется невнятным и затуманенным сном в воображении испуганного сознания. Парню кажется, стоит только проснуться, как все станет хорошо. Спокойствие вернет счастье в измученную душу. Где-то в глубине черных гудроновых зрачков, в омуте его души, тонет последняя надежда.       18:59.       — Пожалуйста, — еще раз шепчет парень, глотая соленые слезы. Все тело немеет и больше не дрожит. Все вокруг замерло.       В тишине слышатся прерывистые всхлипы и гулкий, отдающий в ушах раскатистым эхом, стук сердца. Отчаяние висит в воздухе, будто пыль. Томно плавает вокруг, оседая на одежду. Опускается на душу тяжестью предстоящего убийства.       19:00.       — Нет! — голос срывается на крик. — Нет-нет-нет!       Слышится щелчок снятия пистолета с предохранителя.       Ствол подрагивает в чужой руке и прижимается плотнее. Слезы текут на одежду ровными солеными линиями.       — Будет не больно, — звучит чужой голос. Спокойный до ужаса, не дрожащий перед грехом, еще не совершенным. — Наверное.       Бум.       Пуля пробивает черепную коробку.       Кровь брызжет на белую куртку.       Тело падает на землю.       В воздухе повисает звенящая тишина.       Через это все проходят. У всех руки дрожат, кишки скручиваются в спиральку где-то внизу живота, а ком в горле не дает вдохнуть. Как из-под воды, приглушенно отзываются в голове мольбы о пощаде и истеричные крики первой жертвы. Страх пробирает изнутри. Страх правосудия. Тоже самое испытывал тот парень, когда, совершив преступление, выслушивал приговор о ликвидации.       И страх пожирал его душу, когда дуло пистолета прижималось к голове.       И никакой страх не сравнится со страхом смерти. На инстинктивном уровне заложено — ты должен до последнего бороться. Бороться. И не рыдать. Однако, стоя посреди города на коленях перед своим потенциальным убийцей, считая секунды до своей кончины, он не мог сделать ничего. Империя бывает жестока.       Эпизод нажатия на спусковой крючок кажется кульминацией всех ощущений, смешанных в одну единую материю, чувств жертвы и убийцы. Апогеем той истории, где концовка — это отчаяние, смирение с трагедией, противопоставленные полнейшему безумию. Драматическая трагедия. Полная безнадежность. Психологический триллер, – Винс думает об этом с иронией.       Но стоит ли бояться правосудия, если правосудие – это ты сам?       Ты – главный герой своей истории. Своего собственного кошмара и своей собственной трагедии.       Главная тема: возмездие системы. Собственная безнаказанность. Это – во благо. Он много книжек читал, и подобный сюжет встречался слишком часто, чтобы не запомнить его неожиданные повороты.       А в конце все равно огребают все. Если только это не сказка.              Жидкость в стакане колеблется паралельно тремору рук. Тепло алкоголя разливается в груди, но совсем не успокаивает нервы. Тревога черной дырой затягивает внутрь себя все мысли, отличные от самокопания и бесконечного чувства вины. Тут нужно что-нибудь покрепче.       — Ты в порядке? — обеспокоенный, но мягкий и приятный голос слышится под ухом. Кавински поворачивает голову и сквозь рыжие линзы очков видит перед собой человека. Без лица. Оно туманится где-то на уровне зрительных нервов, не успевая проявиться в мозгу.       Он отворачивается, склоняет голову в отрицательном жесте и так и остается бессмысленно смотреть на дерево барной стойки. Человек рядом возится, разворачиваясь к Винсу своим размытым лицом и вздыхает.       — Я не буду спрашивать, что случилось. Если хочешь, можешь высказаться. — И улыбается. Наверняка улыбается, только Винс этого видеть не в состоянии.       Он пытается привести мысли в порядок. Заставить мозг выдать хоть что-нибудь внятное. Фразы «Пожалуйста, не надо!» и «Нет-нет-нет!» – определенно не то. Винс может в подробностях описать каждую слезинку на щеке парня-преступника, рассказать о каждом ударе его сердца и предсмертном крике, может написать книгу об одной лишь картинке тех темных глаз, в которых страх поглотил всю жизнь. Парень отпечатался в сознании Кавински так отчетливо, что он запомнил черты его лица лучше, чем свое имя. Однако первый встречный бы и не понял всех этих душевных терзаний. Винс ограничивается одной фразой:       — Я человека убил. Полчаса назад. До сих пор стремно.       Собеседник молчит с минуту, но потом оживляется, смотрит сквозь стекла очков прямо в душу и пытается разглядеть в его глазах эмоции. Получается плохо. Как-то безжизненно тот пялится в пустоту, слишком напрягающе.       Губы растягиваются в кривой усмешке.       И Человек-Без-Лица обретает полное право считать Кавински маньяком.       Сторонний шум с каждой секундой все сильнее бьет по ушам, будто кто-то выкрутил громкость на максимум. Человек-Без-Лица что-то говорит, повышая голос вместе с усиливающимися звуками, но Винс все равно его не слышит. Помехи перебивают радиовещание.       Время смерти: 03:00.       Десять минут.       02:50.       — Я убил их не просто так.       Подросток стоит на краю крыши. Сверху Альт-Сити кажется отдельной маленькой Вселенной, скоплением звезд и сияющих разными цветами огней. Крохотная галактика в аквариуме Имперского купола, где жизнь кипит в каждом светящемся окошке бесконечным потоком горячей крови, циркулируя по венам подземных труб огромного организма.       — Они мне доступ к кислороду перекрыли. Я просто не мог так жить. Они заслужили это.       В досье на этого мальчика черным по белому написано: «Осужден за убийство. Приговорен к уничтожению».       Двойное убийство. Собственных родителей, и это... слишком даже для Кавински.       Но если бы его рассудок был в порядке, стала бы Империя ликвидировать его за убийство?       Он все еще пытается зацепиться за ниточку жизни, ускользающую от него так стремительно.       — Это тебя не оправдывает. Ты все равно убийца, какими бы ни были твои мотивы, — тихо проговаривает Кавински с долгими паузами на месте запятых. «И псих, к тому же» остается за скобками. В руке крепко зажат пистолет. Край крыши и дурной подросток в опасной близости от него.       Мальчик горько усмехается и смотрит ему прямо в глаза. Без тени страха, с полной уверенностью в своем торжестве. Возможно, смерть для него совсем не кульминация, а только вступление.       — Тогда чем ты лучше?       Этого вопроса Винс ожидал. Его всем задают. Рано или поздно. Будто бы это проверка. Все отвечают по-разному, а система засчитывает ответ как плюсик в карму, если проверяемый выражает сожаление.       Но Винс молчит и теряется. Прямо сейчас строятся его моральные принципы, и ответ повлияет на них главным образом. Придется жить либо с осознанием своей чудовищной натуры, либо строить из себя безвольную марионетку в руках Правосудия.       Но если правосудие – это ты сам?..       — Мы совершили один и тот же поступок. Только почему-то меня ждет наказание, а тебя — зарплата. Не находишь это несправедливым?       02:56.       Молчание затягивается.       Четыре минуты.       К сердцу подбирается злость. Какая-то детская обида. Кавински хочется убить его раньше. Прострелить живот, чтобы наглец мучился в предсмертной агонии, выпотрошить его и скинуть с крыши, отдать на съедение крысам или содрать с него живьем кожу.       Только бы больше не слышать.       — Сколько тебе платят за убийства? — Ухмыляется. — Столько стоит твоя совесть.       Действует на нервы.       Капает на мозги.       До скрежета зубов.       Мальчик замечает, как пальцы крепче сжимают оружие. И уголки его губ ползут все выше.       — Заткнись, — произносит шепотом, но шепотом зловещим, будто одержимец.       — На правду не обижаются.       Бум.       Подросток со вскриком падает на холодный бетон крыши. Он хватается руками за простреленную конечность, а из раны стекает лужица крови. Наглая улыбающаяся физиономия перекашивается от приступа боли. Из глаз брызгают слезы.       — По больному попал, значит, — цедит тот сквозь зубы. От жуткой рези в колене в глазах плывет, ногу пробирает судорога, но юноша все равно улыбается. Так самодовольно, будто все происходящее унижение — это шутка, определенно очень смешная. И он смеется.       02:59.       Это первый раз, когда Винсу действительно хочется кого-то убить.       А он все смеется. Над всем миром. Над человеком с оружием, что способен убить его в любой момент. Он смеется, и крах его превращается в триумф.       03:00.       Рука больше не дрожит.       Все границы морали стираются, когда речь заходит о деньгах.       Время смерти: 04:00.       Время смерти: 05:00.       Время смерти: 06:00.       Почти каждый час умирает один преступник. Это порядка десяти жизней в сутки. Семьдесят в неделю. Триста в месяц.       За это время можно накопить на машину.       Время смерти: 07:00.              На ногах с трех ночи. Просыпаешься тогда, когда должен засыпать.       Все очень далеко, все кажется нереальным. Где-то по ту сторону тонированного стекла, где туманно и темно, кровь брызжет из черепушки, а кусочки чьих-то мозгов размазываются по полу. С каждым разом спусковой крючок нажимается все увереннее, улыбка не сползает с лица и становится только шире после совершенного кровавого акта, а пятна уже не отстирываются от одежды. Это все нереально. Один сплошной туман.       Спустя месяц такой жизни уже не понимаешь, спишь ты или бодрствуешь.