Глава 1. Все начинается с падения.

Конец октября — времена не лучшей погоды для Москвы. Для вечеринок за городом, возможно, тоже. Влажный и уже почти морозный ветер проникал в открытые окна снятого на ночь особняка, колыхал шторы и бутафорскую паутину, но гости, прибывающие уже сильно под градусом, не ощущали холода. Сегодня же Хэллоуин — разве не чудесный повод напиться, перенимая западные традиции? Вот и Мария была в этом уверена. Вечер только начинался, до наступления ночи было ещё далеко, но на улице уже стемнело, ее мрак сгущался вокруг двухэтажного дома, из которого так громко звучала музыка, что ее басы, должно быть, грохотали даже на ближайшем шоссе.

Терновый венок, гвозди в кистях Мастурбация, пальцы в брюшных полостях Иисус Христос с подельниками нас не простят Вот мы с монахиней на корвете и уносимся в ад*

Мария любила этот трек. Она вообще отчего-то любила все, что так или иначе порочило или унижало религиозные мотивы. Какая-то психологическая травма? Да вроде нет. Обычное детство, обычная школа, обычный неоконченный университет. Никто не окунал Сербскую с головой в веру с малых лет. Забавно лишь то, что, будучи ребенком, она уже не верила в Бога. Всегда хихикала в церкви, полагая, что это взрослые так играют. Вот и для сегодняшней тусовки девушка избрала образ, так хорошо подходящий ее внутреннему миру — порочная монахиня. Красное кружевное боди, красные же ботфорты, черный плащ, увешанные цепями с готическими крестами, броский смоки-макияж и алая помада. Выцветшие синие волосы с сильно отросшими корнями скрывал за собой традиционный головной убор католической монашки. И, конечно, такой наряд не мог не привлекать внимание парней, сильно выделяясь в общей массе ведьмочек. Здесь сегодня собрались бывшие одногруппники Марии, которых она официально бросила летом, отчислившись по собственному желанию. Однако, на тусовки ее по-прежнему звали. — Маш, ну ты просто огонь, — Кирилл бросал в ее стороны сальные взгляды и комментарии, все пытаясь примазаться к танцующей девушке. — Если ты слабоумный, то напоминаю, что не люблю, когда меня так зовут, — по звуку ее голоса казалось, что Сербская мурлычет, однако в этой фразе слышалась и неприкрытая желчь. — Я Мария. — Типа как Магдалина? — одногруппник находил эту шутку очень крутой и уместной. Мария же не сочла это за шутку вовсе. Все вокруг вертелось. Это из-за бликов диско-шара? Или то вина алкоголя? Сербская всегда пила красное — кровь Христа и все дела. Любила она все эти отсылки. Но сейчас дело было явно не в этом. Ее словно.. накачали? Девушка вдруг потеряла возможность управлять своим телом самостоятельно и, покачнувшись, попала прямо в руки Кирилла. Она окинула парня ошалелым взглядом, тот же смотрел на нее так довольно, что хотелось сблевать прямо ему в лицо. Деревянные стены загородного дома уплывали вдаль, но Мария не была готова так легко сдаваться. Одногруппники продолжали веселиться, бухать, и никого вокруг не смущало то, как Кирилл внаглую почти лапает Сербскую при всех. Поднимающаяся из самых глубин ребер злость хорошо отрезвляла. Настолько хорошо, что уже в следующее мгновение девушка, почти висящая на руках мучителя, собрала все силы в кулак, или будет вернее сказать — в колено, и лягнула Кирилла что есть мочи прямо в пах. Обидчик взвыл, складываясь пополам: — Сука драная! Мария же смачно шлепнулась на задницу. Суматоха, наконец-то, привлекла внимание остальных ребят. Все закончили танцевать, отвлеклись от своих разговоров, пытаясь понять, что произошло. — Этот мудак что-то подсыпал мне! — почти рыча, уведомила Сербская всех и сразу. Она как раз поднималась на ноги и отряхивала свой плащ, когда Кирилл смог выпрямиться и прохрипеть в ответ: — Она пиздит! Он уже было хотел хватить ее за руку (или за что угодно, что попадется), когда как вмешались остальные парни. Девушки завизжали, испугавшись драки. Мария поморщилась от их неприятного писка. Вечеринка явно не удалась, и ничего здесь более ее не держит. Более того — если она останется, кое-кому несдобровать. — Адьос, безбожники, — Сербская, сильно храбрясь, отсалютовала бывшим приятелям, с которыми ее более ничего не связывало, схватила свой черный кожаный рюкзачок и направилась в выходу из особняка. Ноги ее, к счастью, слушались, а вот сознание — не особо, поскольку она и не вспомнила про свое пальто, висящее на общей вешалке на входе. Девчонки что-то кричали ей вслед, но Марии было слишком тошно слушать их притворное беспокойство. Девушка шагнула в ночь. Какое-то время она вполне спокойно шла сначала по вымощенной деревом дорожке, но, когда дошла до просёлочной дороги, начала трезветь из-за октябрьского холода. Даже зубы начали постукивать. У нее сейчас было два пути: налево — к шоссе, направо — к окраине ближайшего маленького города, до которого было рукой подать. Решив, что при выборе первого варианта есть большая вероятность, что ее примут за проститутку, Мария шагнула вправо. И с каждым таким шагом уверенность растворялась, топилась, как маршмеллоу в горячем шоколаде. Господи, она бы сейчас так много отдала за горячий шоколад! Но гордость не позволит ей вернуться к остальным. Нет. Уж лучше она дойдёт до вменяемого населенного пункта и вызовет оттуда такси. Так Сербская и шагала вдоль редких домов, которые вскоре стали появляться все чаще, а под ногами появился асфальт. Дойдя до некой задрипанной автобусной остановки, Мария выудила из рюкзачка свой телефон, и… тот оказался разряжен. — Боже бля, ну за что, — цедила она сквозь зубы, остервенело нажимая на боковую кнопку айфона, будто это чем-то могло помочь. Девушка огляделась по сторонам и вдруг заприметила одинокую фигуру в света желтушного фонаря. Кажется, парень какой-то. Может, хотя бы он вызовет ей такси? На улице начинало моросить, кожа покрывалась непрошенной мерзкой влагой. — Эй, стой! — Мария догнала его. Кажется, они примерно одного возраста. — Стой, мне нужна помощь. И только теперь Сербская поняла, куда тот шел — чуть дальше по улице свет фонарей отражался в золотых крестах. Серьезно? Она вдруг вспомнила, как одета, и едва не прыснула со смеху. Осень Филипп никогда не любил. Она напоминала ему о том, что за торжеством красоты всегда идут увядание и смерть. Не самые правильные мысли для слуги Господа, но что поделать. Потому настроение у него было сумрачным, совершенно не правильным. Не к тому он привык, когда все остальное время находился в мыслях о божественной благодати. Иногда Филипп думал над тем, что ему очень повезло — Господь выбрал его из многих. Но иной раз начинал сильно сомневаться в себе — бес смущал его. И Филипп старался с ним бороться, как только мог. Сегодня вечером он снова почувствовал себя смущенным. И поэтому решил, что нужно сходить в храм, помолиться. После вечерней самое то, тем более, что у Филиппа были ключи — он был алтарником в храме и мог себе позволить такие недозволенные «шалости». Ветер трепал волосы, под ногами шелестели листья. Он все же не любил осень. Подняв воротник длинного пальто, Филипп запахнулся как следует и пошел дальше. Сумерки сгущались над ним. Панфилов остановился и сделал то, за что его могли бы осудить — закурил. На самом деле не так уж он часто курил, но в этот раз все было иначе. Неприятная тяжесть никак не могла развеяться, и молодой человек прибегнул к способу, который привычно заглушал его смятение. И тут его окликнули. Филипп нахмурился и обернулся. Одетая в странный и вульгарный костюм девица — не то путана, не то тусовщица или все сразу. Стыд один, прости Господи. — Да? — голос у Панфилова был хорошо поставлен, а вот взгляд достаточно холоден для молодых лет. — И что же вам нужно? — улыбка и слегка сощуренные глаза. Она ведь мешает ему и стоило бы сказать об этом, но Филипп почему-то молчит. В голове у Марии ненароком всплыла шальная мысль, стоило молодому человеку обернуться. «А он красавчик» — подумала она. Совершенно не производил впечатление смазливого мальчика, напротив, в красоте его было даже нечто отталкивающее, что, одновременно, манило ещё больше. Не будь Сербская в таком дерьмовом положении, даже решила бы оставить номерок. Хотя — кто мешает ей и так это сделать? Так начинаются многие книжные романы — красавчик помогает даме в беде при весьма странных обстоятельствах. В итоге, усмехнувшись, Мария решает, что нужно перестать созерцать его и стоит рассказать, что у нее приключилось. — Дело в том, что мой телефон разрядился, а мне очень нужно добраться до Москвы. Дрянная история — Хэллоуин вышел из-под контроля, и я теперь даже такси вызвать не могу. Она сказала все это, вполне спокойно глядя парню в глаза, не забывая попутно растягивать красные губы в самую малость хищной улыбке. И без того низковатый голос охрип от холода. Марию немного потряхивало — лишь теперь она вспомнила, что забыла пальто. Жаль, блин. Оно не стоило дорого, зато было красивым. И ещё эта морось, потихоньку переходящая в первый снег. Если бы на месте Панфилова оказался другой человек, он бы конечно воспользовался этой ситуацией — молодая и красивая девушка, одна, да ещё одетая столь нескромно, но все это было не про него и не о нем. Может быть он портит себе жизнь, отказываясь от благ мирских во имя цели, которая туманна и не имеет смысла, но Филипп сейчас не думал об этом. — Да, конечно, — он, действительно, собирался вызвать такси, и уже запустил руку в карман своего пальто, но тут вдруг обнаружил, что смартфона нет на привычном месте. — Я… Кажется, забыл его дома. Вот незадача! Но оставлять путника, пусть даже и распутницу, он не собирался, потому легко пожав плечами, продолжил. — Можете позвонить из моей квартиры. Если вам, конечно, не страшно. — Вот ведь незадача, — ухмыляется Мария. Она думает не слишком долго, поскольку.. — Ладно, пойдем, вряд ли мне может повезти на двух моральных уродов за один вечер, — и вновь все та же безбожная ухмылка. Сербская оглядывается по сторонам — на улице больше ни души. Ветер завывает, раздувая ее черную накидку, заставляя кожу покрываться мурашками. Девушка поёжилась и повернулась вместе с новым знакомым назад — должно быть, в сторону его дома. Мелкие снежинки, ещё даже не успевшие оформиться в полноценные, застревали в синеватых прядях ее волос, что торчали из-под ее головного убора. Так и простудиться недалеко. Но кстати о знакомстве.. — Я Мария, — идя, попутно представляется девушка. — Только, пожалуйста, не Маша, именно Мария. А тебя как величать, спаситель одиноких путниц? Кажется, Сербская вовсе не умеет быть серьезной. Он не шутит с ней из серии «я не был бы так уверен» или что-то подобное. Ему не до кокетства. Филипп смотрит на эту Марию с опаской, вспоминая двух других — Магдалину и Египетскую. Должно быть, то — ещё одно искушение на его пути. Но вслух Панфилов ничего подобного не говорит. Запустив руки в карманы и нахохлившись, как какая-то мрачная птица, он идет в сторону от дороги, туда, куда ведет путь в его скромное убежище — он не живет по месту учебы, а снимает квартиру — небольшую и аскетичную, но все же свою. — Очень приятно, — становится ощутимо холоднее, и молодой человек чувствует себя сейчас ещё больше не в своей тарелке. — Меня зовут Филипп. Они переходят на другую сторону дороги, где теперь идут ещё ближе друг к другу. Его дом не так уж далеко — вот он виднеется за поворотом, серый и безликий, как и многие шестиэтажки тут. Между путниками висит неловкая пауза, так как Панфилов не знает о чем говорить с девушкой. Она кажется ему далёкой и чужеродной. Но в конце концов, он все же, решается: — Ты из Москвы, как я понимаю? — Ага, — пожимает плечами Сербская. — Из центра типа. Он тоже. Его родители живут на Пресне и счастливы от выбора их сына посвятить себя делу всей жизни. А ему, в числе прочего, не хочется их разочаровывать. — Не уверен, что Яндекс работает здесь. Чаще я пользуюсь местным такси, но оно работает не круглосуточно. Вот ее не напрягает молчать — все равно зубы стучат так, что Марии кажется, что она вот-вот откусит себе язык. Так что на реплику о такси девушка лишь сокрушенно кивает — конечно, в этой жопе мира должны быть проблемы с вызовом такси. Чтоб она ещё хоть раз согласилась на вечеринку в Подмосковье. Хорошо хоть, что сейчас в тепле окажется. — Можешь проходить, — Филипп отступает в сторону. У него чисто и пусто, что в коридоре, что в комнате. Только в «красном углу» огромный иконостас, рядом свечи, а по стульям и дверцам шкафа висят элементы церковного облачения — Панфилов перед уходом как раз все педантично отпаривал. И книги — уйма книг. Этот странный юноша — семинарист, причем выглядит он достаточно потешно в этой своей аскетичности картинного слуги Бога. Другие-то мало чем отличаются от прочей молодежи. — Садись, я… Сейчас найду телефон такси. Это «тепло» ее не впечатлило — может, батареи здесь и грели, но вот общая обстановка — ни разу. У нее всегда все церковное ассоциировалась с не самым добрым и приятным. Как и менты. Странная параллель. Его смартфон лежит на стопке с книгами. Филипп начинает листать записную книжку достаточно нервными движениями пальцев. Почему она так смотрит на него? — Что? Сербская, и правда, сидит на стуле и смотрит на Филиппа во все глаза, ощущая, как из глотки готовится вырваться смешок. Вот это ее судьбоносно угораздило тут очутиться. Прямо насмешка Мойр. — Ты типа в попы собираешься податься? — Мария даже старается звучать не слишком издевальчески, все-таки молодой человек ей помогает. — Просто поддерживаю разговор. Она даже на всякий случай решила оправдаться, подняв ладони вверх. Не каждый день попадаешь в такую ситуацию, а верующие обычно такие нежные. Ему не первый раз приходится слышать такое. Сейчас все подались в атеисты — просто удивительно. Но Филипп не обижается, напротив. Как там — меня гнали и тебя будут гнать. — А ты знаешь, откуда взялось слово «поп»? — спрашивает он, просматривая контакты, и выбирая один. — Это слово возводится к новогреческому «папас». И да — ты верно угадала. Мария лишь пожимает плечами. Зачем и для чего ей эта информация? Ладно, может, когда-нибудь пригодится. В какой-нибудь алкогольной игре на эрудицию. Он набрал номер, но услышал только длинные гудки. Ничего удивительного, что ему никто не отвечает. — Кажется, что у нас проблема. И что с ней теперь делать? Филипп смотрит на Марию оценивающе, с некоторым презрением оглядывая ее костюм. Пусть она не православная монашка, но все равно… Прости Господь ее душу — не ведает, что творит. — Придется подождать до утра. Он кивает на диван, где лежит сложенный плед. Ничего такого, но… Пусть устраивается. А у него есть кресло-кровать. И вновь Сербская пожимает плечами, когда понимает, что ей придется остаться здесь на ночь — она совершенно не против провести время с красавчиком. Правда, обстановка вокруг не самая уютная, но да и хер с ней. Мария бывала в местах и похуже. Да и дома ее никто не ждёт — родители давно переехали за город в приличное садовое товарищество, так что теперь квартира на Новослободской с чудесным видом на небольшой, но ухоженный пруд в ее полном распоряжении. Конечно, теперь все стало чуточку проще — она могла бы просто зарядить свой телефон и всё же попытать счастье в приложении. Но делать этого, конечно, не станет. Как хорошо, что Филипп пока об этом не подумал. — Мы ляжем спать прямо сейчас? — не без подвоха интересуется девушка. — Может, хоть поболтаем? У меня был дико дерьмовый день, пожалуйста. Она почти канючит. — У тебя есть какая-нибудь еда? С девушками у Филиппа было сложно. Не то чтобы он к ним плохо относился — они его не интересовали. Все помыслы юноши были направлены на Господа, и потому поведение этой девушки плохо укладывалось в его картину мироздания. Она что-то от него хочет? Или не хочет ничего? Что происходит, и почему он должен вести себя так, как хочет она, тогда как ему самому некомфортно? Слишком много вопросов, при полном отсутствии ответов. — Если ты хочешь, — растерянно пробормотал он. — Можем поболтать. На самом деле Филипп даже не понимал, о чем конкретно. Ну пусть будет так. — Расскажешь, что-нибудь? Смешно, что такой вроде бы строгий, импозантный юноша в каких-то моментах был как дитя. — Есть чай с конфетами. Знаешь эти — мишки в синих обертках. Мои любимые. Как радует, что нет поста! Мария вздохнула. Она-то расчитывала на что-то полноценное, но раз конфеты, то конфеты. Эти богослужители что ли святым духом питаются? — Тогда веди на кухню, — улыбнулась Сербская и поднялась со стула. Разбивая мерзкий стереотип о том, что все красотки любят говорить о себе, она, напротив, этого избегала. Мария не считала себя слишком незаурядной, но и скромницей не была. Но больше всего она не любила касаться темы своей учебы. Потому ловко перевела тему, заворачивая за Филиппом в кухонный дверной проем. — Почему ты решил посвятить себя Богу? Сейчас Сербская спрашивала это без издевки совершенно. Хоть, возможно, и преследовала свои небольшие низменные интересы. Панфилов редко принимал гостей. Можно сказать — не принимал их вовсе. У него было мало друзей в семинарии, а вне ее и вовсе не было. Но с ним хотели общаться, правда, только потому, что он был в числе первых учеников. И в местах близких к Богу было полно карьеристов. Вот только сам Филипп таковым был лишь отчасти. Экзальтированный, он верил в собственное предназначение, и желал прикоснуться к божественной благодати. Вместе с Марией они пошли на кухню — узкую и полупустую. Филипп поставил чайник и достал чай в пакетиках. На столе появились две кружки и конфеты в вазочке. Панфилов любил конфеты и позволял себе этот грех, но лишь тогда, когда не было постов. — Потому что я считаю Господа основой всего сущего. Потому что хочу, чтобы через меня Господь говорил с людьми и нес спасение в этот мир. Филипп разлил чай по кружкам. — А почему ты блудница? Сербская уже подносила кружку к губам, когда услышала этот вопрос, и едва не поперхнулась, рассмеявшись. — Тогда ты можешь считать, что через меня говорит Дьявол, — ее это откровенно забавляло. — Может, избавишь меня от беса? В православии же есть обряды изгнания, ага? А что — был бы очень интересный экспириенс. — Я буду вскрикивать, а ты орудовать своим распятием. Ты же знаешь, что слишком красив для попа, верно? Мария продолжала посмеиваться, глядя на выражение лица Филиппа. Когда-нибудь она попадёт в ад. Панфилов еле донес кружку до рта. То, что говорила эта девушка было ужасно. По правде сказать, он давно не слышал подобного богохульства. Семинаристы сами любят сугубо богословские шутки, и многие из них на грани фола, но одно дело шутки, в совсем другое — богохульство. За такое можно получить вечное проклятие. — Твои речи выдают глубокую душевную рану, — осторожно начал он. — Без нее никто не станет поносить святое. Он вздохнул и поставил кружку на стол. В уголках его глаз собрались слезы. Ему стало жаль Марию. — Горе заставляет тебя быть такой, а не радость. Что же такое случилось? Почему душа твоя неспокойна и смущена? Сербская закатила глаза. К такому, видимо, и не подступишься. Угораздило же ее оказаться дома у парня, с которым ни пошутишь, ни переспишь. С одной стороны — и хорошо, можно не переживать за свою безопасность. Но с другой… обидно вообще-то. Но хуже всего то, что частично его слова отозвались в ней. Ее душа, и правда, была похожа на истерзанный и частично протухший кусок мяса. Но Мария здесь не за исповедью. Она просто попросила помощи, но далеко не духовной, и теперь ее такой поворот в разговоре даже немного разозлил. Девушка поднялась на ноги, решив блефовать, потому что теперь Филипп казался ей некой непокоренной вершиной. — Небось ещё и девственник, — пробормотала она себе под нос, но так, чтобы парень ее слышал. — Спокойной ночи. И она пошла (или лишь сделала вид) обратно в комнату, надеясь, что он ее остановит. А даже если нет — будет повод свалить побыстрее. Филипп был преисполнен сочувствия к всему живому. Он действительно, от всей души верил в Бога, хотя и намеревался построить карьеру в церкви. Тем не менее, Панфилов был далек от стяжательства. Над такими, как он, нередко смеются даже в самой церкви, но над Филиппом не смеялись. Он казался лучшим во всем. Его ставили в пример. Казалось бы — вот повод возгордиться, но нет. Никакой гордости или чего-то подобного, не было. Лишь порыв, но порыв мог довести и до греха. Однако пока Филипп об этом не думал. — Постой, — встрепенулся он, когда Мария встала. — Не нужно. Прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Он протянул руку, коснулся запястья девушки. — Мне бы хотелось, чтобы ты осталась. Ты не допила свой чай. Мы можем поговорить про… Другое. Если захочешь. Манипуляция сработала — Сербская довольна. И чего ей так всралась эта идея? Нет, отнюдь не потому, что Мария привыкла получать все, что хочет. Напротив — те, кого реально хотела она, обычно никогда не хотели ее. И это ранило, это доводило до фанатизма, до натуральной одержимости. Ведь почему ей иначе понадобилось бросить учёбу? Влюбилась не в того, кого надо. Мария то и дело ломала свою жизнь в щепки ради тех, кому это даже не было нужно. Из раза в раз. Так что теперь она чуть хмуро посмотрела на Филиппа и, действительно, села обратно. Но запал на подкаты немного подрастеряла, отчего-то расстроившись. Не девушка, а ходячие эмоциональные качели. Теперь Мария вздохнула, взяла одну из конфет, развернула фантик, но есть не стала. Просто уставилась на сладость в своих пальцах. — Ты знаешь, я думаю, все в мире далеко не черное и белое, — неожиданно сказала она. — Люди любят судить лишь потому, что видят глазами, но не умеют чувствовать сердцем. Так им проще. А потом они злятся, что их не могут разглядеть в ответ. И к чему эти ночные философствования? — Такова людская природа, — ответил Филипп, — Но… К сожалению, человек слишком верит в свои силы, напрочь забывая о том, что есть Господь. Тот, что может взять его за руку и повести за собой. Ты бы отринула руку Всевышнего, если бы он потянулся к тебе? Вот его руку она не оттолкнула, означает ли это, что не все потеряно? Может быть, и нет. Невзирая на то, что Панфилов собрался врачевать души человеческие, он был плохо осведомлен в том, что творится в сердце человеческом. — У меня есть свои причины не доверять Богу, — ответила девушка, чуть поморщившись. — Но об этом как-нибудь потом. Скорее всего, это «потом» не настанет, но и ей же лучше. Мария просто пыталась соскочить с темы. — Расскажи о себе, — просит Филипп. — Где ты работаешь, учишься? В конце концов — он тоже способен к нормальному диалогу. И все же ей неприятно говорить о себе, потому что Сербская считает и чувствует себя самой большой неудачницей на свете. — Не один ты собрался помогать людям, — Мария горько усмехнулась, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Я клинический психолог. Вернее, должна была им стать, а теперь простая официантка. Вот тебе и насмешка Всевышнего. Потеряла дело всей своей жизни ради… неважно. Вот такая вот я. Люди нередко разочаровывались в своей жизни, если не могли достичь желаемого. Сам Филипп тоже, наверное, испытал бы подобное, если бы потерял мечту всей своей жизни. Но ему повезло — Бог шел с ним рука об руку, а вот Марию подхватил сам Дьявол. И это было уже совсем другое дело. Враг рода человеческого едва ли не взнуздал эту девушку, но проиграл, как всегда проигрывал, ибо Бог всегда готов протянуть руку помощи даже самой заблудшей овце. — Если ты откроешься перед Всевышним, то он поможет найти тебе правильный путь. Она всегда злилась, когда приходилось это обсуждать. Стыдилась самой себя. А ведь вначале Сербская была очень перспективной студенткой, обожала ходить на практику. Эта учёба была для нее светом в окошке. Но она никого не винит в этой потере. Никого, кроме самой себя. Потому, чтобы не впасть в отчаяние прямо перед новым знакомым, она вновь переключает режим. Подается вперед, упираясь локтями в колени — здесь, в пространстве небольшой узкой кухни, они теперь очень близко друг к другу. — Ты бы хотел меня поцеловать? Как просто прикидываться озабоченной дурой, чтобы скрыть внутренние терзания. Ему эти мысли о пути всегда помогали двигаться вперед. Всегда. Бог вел его по узкому мостику над рекой и Филиппу даже в голову не приходила мысль, о том, что тот может его подвести. Но когда девушка, наклонившись к нему, заговорила о поцелуе, Панфилов невольно вздрогнул. — Если бы был свободен от обязательств — то да. А что он мог ещё сказать? Ведь Мария виделась ему очень красивой. И даже мысль о поцелуе родила в нем странную тяжесть в груди. — Зачем тебе это? Сербская долго молчит, подбирая нужные слова, нужные рычаги. Если она уже настроилась, то ничто не сможет отобрать у нее этот самый настрой. По крайней мере — сейчас, а не как было до сих пор. — А может ли быть такое, что он уже указывает мне правильный путь? — Мария говорит это вкрадчиво, но не развратно, опасаясь спугнуть момент. — Может, я вижу его сейчас перед собой? Может, служитель Господень исцелит мою боль своим прикосновением. Одним, коротким. Большего не прошу. На самом деле, она ни разу не верила в то, что говорила. Просто высказывала то, что, как она надеялась, хотел услышать Филипп из ее уст. Все, чтобы получить желаемое. Мария умела быть изворотливой. И умела фиксироваться так, как не умел больше никто из ее окружения. И этому парню очень повезет, если все ограничится одним вечером и одним поцелуем, ведь Сербская — черная вдова. И даже сейчас она почти незаметно придвинулась ещё поближе — так, чтобы их лица разделял всего жалкий десяток сантиметров, чтобы он мог почти почувствовать ее дыхание. Так, чтобы не смог сказать «нет». Такая увлекательная игра с фатальным исходом. Самым правильным решением было бы выгнать ее и, помолившись, лечь спать. Но Филипп почему-то не мог этого сделать. Нечто удерживало его от весьма необдуманного шага, словно держало за руку и никоим образом не давало вырвать пальцы из цепких клешней. Может быть, то и есть самое настоящее искушение? Самая настоящая слабость? — Не нужно. Но Панфилов не отшатывается и все сидит, неловко согнувшись вперед. Пожалуйста, не нужно. Но сейчас его достаточно подтолкнуть, чтобы он повел себя опрометчиво. Неосознанно Филипп качнулся вперед и его губы коснулись губ Марии. Лицо его исказила странная судорога, почти мучительная, но контакта Панфилов не разорвал. Будто бы застыл, что лотова жена. Когда Мария получает желаемое, сердце ее начинает трепетать, как мотылёк, пойманный в банку. Ей чертовски нравятся их роли — богомолец и искусительница. Отчего-то глубоко внутри она ощущает собственное падение, ощущает себя плохим человеком, но все это замыливается пьянящим чувством взаимности. Ей просто так нужно, чтобы кто-то любил ее хотя бы на один вечер. А этот парень явно мог дать ей то, чего не дал бы тот же Кирилл, останься она на вечеринке. Искренность, ощущение собственной исключительности. Чтобы она была не телом, а душой, пусть и слишком низко падшей. Аккуратно, стараясь не слишком напирать, девушка замедляется. Отвечает на такой нужный ей поцелуй почти ласково, начиная потихоньку перехватывать инициативу. Ее пальцы касаются его лица самыми кончиками, без лишней грубости. Она водит ими вдоль его скул, надеясь расслабить, довести до мурашек. В Марии и самой рождается некий трепет из-за происходящего — ей ещё не приходилось быть с кем-то столь запретно бережной. — Мы не делаем ничего плохого, — шепчет она Филиппу в губы, не открывая глаз, а затем вновь приникает к нему. Это, пожалуй, самое странное, что она делала — а делала она много странных вещей. Не разрывая поцелуя, Мария плавно приподнимается со стула и переползает к парню на колени, зажимая его с двух сторон своими ногами. Ее губы скользят к его шее. Хочется, чтобы ловушка захлопнулась. Если он, конечно, сейчас не выставит ее вон — отчего-то Сербской кажется, что это разобьет ей сердце. Она права — он никогда не целовался, никогда не был с женщиной. Да ему этого было и не нужно. Искушение этого рода никогда не касалось его. Потому что все помыслы Филиппа были обращены к Господу. И только к нему. Девушки отходили на второй, даже третий план. Панфилов и не думал становиться простым священником — его привлекало черное духовенство и карьера в церкви. По несчастью, сейчас он впервые ощутил что-то, что могло пошатнуть хотя бы его телесный стоицизм, а этого было уже достаточно для такого, как он. — Нет, — выдохнул он куда-то в губы Марии, когда девушка начала проявлять инициативу. Она была настолько проворной и быстрой, что уже оказалась на его коленях, почти оплетя своим телом, а затем… Затем его губы сами стали отвечать на ее поцелуи, а руки блуждать по ее телу. Филипп был очень неловок, но в нем пробуждалась настойчивость. И она пугала его самого сильнее, чем все происходящее. В нем пробуждался голодный и хладный гад. Ей понравилось ощущать его руки на своем теле, но не понравилось слышать даже слабейшее «нет». Не насилует же она его в конце концов. Нужно подтолкнуть его к «да», а значит — снова блефовать и манипулировать, в чем Мария была уже слишком искусна. В следующее же мгновение она уже отстегивает свой черный плащ — цепи с крестами с грохотом опадают на пол, оставляя девушку в красном кружевном боди. Не умела она по-человечески одеваться на праздники. Теперь она чуть отстраняется, чтобы посмотреть Филиппу в глаза. Зрачки у обоих расширились, дыхание участилось. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — выдыхает Сербская, пряча за своим томным тоном ломкость. Она смотрит на него, на разводы от своей смазанной красной помады и думает, что никогда не видела картины прекраснее. Ее пальцы все ещё сжимают его плечи, но хватка становится все слабее и слабее — как знак того, что она готова сдаться. Ощущать себя рядом с кем-то было удивительным опытом. Так близко к себе Филипп ещё никогда никого не подпускал. Тем более женщин. Это раздражало и одновременно невыносимо притягивало. Чем? Сладостью запретного плода. Вот так Панфилов это ощущал. А ещё — он был удивительно наивным человеком, который не понимал, что с ним происходит, и, главное, как с этим совладать. То, что было знакомо любой школьнице, для него было тайной за семью печатями. — Зачем? Куда? — непонимающе шепчет он. Филипп сжал ее чуть крепче и прижал к себе. Это было совершенно неожиданно для него, но почему бы и нет? Искушение взяло над ним верх именно совершенно неожиданно. И это оказалось весьма приятно. — Давай продолжим. Это будто бы говорит не он. И думает. Внутри разливается непонятное девушке тепло — она всегда так легко влюбляется. Особенно в тех, кто может сулить ей проблемы. Этот парень явно мог их принести со своей абсолютной верой и желанием подарить себя Богу — а Мария не хочет, чтобы между ними вставал какой-то там Бог. Как хорошо, что сейчас его с ними нет. — Я рада это слышать, — Сербская говорит это без задней мысли и с вполне себе искренней улыбкой, после чего впивается в его губы новым, уже куда более требовательным поцелуем, зарываясь пальцами в его волосы. Она прижимается к нему всем телом, словно Филипп вот-вот куда-то испарится, оставляя ее в этой хило обставленной квартире наедине с пугающим иконостасом в соседней комнате. Принимается нетерпеливо ерзать у него на коленях, неосознанно приходит в движение. Срывает с себя монашеский головной убор, позволяя сросшим синеватым волосам рассыпаться по плечам. Поцелуи кружат голову, заставляют что-то в груди грузно сдавливаться. Для пущего эффекта Мария проводит языком вдоль линии челюсти Филиппа, все ожидая, когда же у того совсем снесет крышу. Она оплетает его тело ногами и просит: — Отнеси меня в комнату. Сербская же, напротив, часто подпускала к себе мужчин так близко. Но физически, а не духовно. Не духовно. Это уж точно. То, что происходит — невыносимо. Слишком больно для того, чтобы быть правдой. Тем не менее, Филипп поддается тому, что с ним происходит. Не может не поддаваться. Сердце стучит, как сумасшедшее, когда Филипп вдруг понимает, что ему очень приятно чувствовать вкус ее губ на своих губах, ощущать запах волос и того, как духи смешиваются с естественным духом ее кожи. Девушка слишком хороша — это даже раздражает. Очень сильно раздражает. Но остановиться трудно. В случае Филиппа — невозможно. Девушку он подхватывает на руки почти сражу же, как только она говорит об этом. Несёт ее в свою скудную спальню и тут же роняет на кровать. У него не хватает духа раздеться самому. Он медлит, ожидая непонятно чего. Но чего же? Он сам пока не знает. Невинный во всех смыслах, он даже не до конца понимает, что делать. Просто тычется, как слепой котенок, покрывая поцелуями лицо и шею Марии. Теперь ее вещи буквально разбросаны по его квартире — ботфорты в прихожей, плащ и головной убор на кухне. Сербской даже нравится то, что она прекрасно видит, что молодой человек неопытен. Так словно лучше ощущается его желание. Нет, она не думает об этом, как будто она его сломила, или как будто он пал к ее ногам. Ей просто нравится происходящее. Нравится тепло его тела и неумелые ласки. — Иди сюда, — вновь шепчет девушка, притягивая его за шею ближе к себе, чтобы затем перевернуть на спину. Теперь сверху она, понимая, что сейчас стоит вести процесс самой. Дико хочется курить, но ее чертова электронка так же разряжена, как и телефон. Но, конечно, Мария не станет отвлекаться ради этого. Ей так нужно тепло Филиппа. Мария слегка прикусывает его нижнюю губу, параллельно расстёгивая пуговицы на его рубашке. Как же она ненавидит пуговицы! Пальцы путаются в них и отчего-то подрагивают. Он нужен ей весь и прямо сейчас. Наконец-то разобравшись с рубашкой, Мария притягивает парня к себе, чтобы снять ту окончательно. У него очень худощавое телосложение, но отнюдь не угловатое. Ей нравится — он очень изящен. И тогда ее руки тянутся к ширинке его брюк — с ней разобраться уже куда проще. Помогая ему избавиться от них, Сербская ощущает в себе все больше нетерпеливости. Но знает, что с девственником нужно не переусердствовать, чтобы все не закончилось слишком быстро. — Помоги мне, — просит она, поворачиваясь к Филиппу спиной, имея в виду молнию боди. Его пальцы подрагивают, когда он впивается в язычок молнии. Будто бы на него нашло какое-то затмение — иначе не скажешь. Не озарение, а что-то противоположное. Разумеется, противоположное — иначе и быть не может. Только под властью сил зла он мог согласиться на такое, даже не думая над тем, что для него означает подобное — падение и вечные муки, а для нее — всего лишь эпизод. Один лишь эпизод в цветастой карьере соблазнительницы. Но сейчас юноша об этом не думал. Он вообще ни о чем не думал — настолько удовольствие затмило ему разум. Когда она снова повернулась к нему, Филипп положил руки ей на грудь, а чуть позже спустился к животу. Ему нравилось смотреть на ее тело, но ещё больше — трогать. Ещё и ещё. — Пожалуйста, — взмолился он, буквально шепча желаемое. А чего он хочет, собственно? Неизведанного. И ей, в свою очередь, нравятся его прикосновения. Мария всегда была очень чувствительной и тактильной, так что ее дыхание чуть сбивается, когда его пальцы задевают ее соски. Ей нравится также и видеть, и ощущать его желание. Она пробегается самыми кончиками пальцев вдоль его плоти, довольно ухмыляясь, когда слышит его мольбу, обращенную к ней. Но и «передерживать» и слишком долго дразнить его тоже не стоит. Так, на всякий случай. Хотя сначала.. — Коснись меня, — просит девушка, укладываясь рядом с ним на подушки. — Давай, смелее. Ниже. Сербская направляет его, но даже больше не для собственного удовольствия, хоть без этого, безусловно, никуда, но и для того, чтобы показать Филиппу, что это такое — быть с женщиной. Сейчас она даже не думала о том, что затягивает чистого молодого человека к себе на самое дно. Она просто хотела, чтобы он помнил ее. Запомнил навсегда. — Я не знаю как, — почти панически заявляет он, глядя на девушку в огромному смущении. Но постепенно напряжение спадает. Филипп касается ее кончиками пальцев, двигаясь мягко, а затем — настойчиво, понимая, что девушке приятно от его прикосновений. Очень приятно. И это вдохновляет его. Сначала на то, чтобы продолжить самому, а потом и попросить. — Я тоже хочу. Он хочет, о, он очень хочет. Его желание огромно. Сродни боли и неистовства. Ему хочется продолжения и развязки, ибо все это становится слишком мучительным. — Пожалуйста. С ее губ срываются хрипловатые стоны. Марии и не нужно, чтобы он был каким-то умельцем — признаться, она терпеть не может тех мужчин, что из себя таких корчат. Ей куда важнее чувственность. А это Филипп ей дает. Много дает, так, что Сербская растворяется в ощущениях, едва не дойдя до пика — хорошо, что парень останавливается сам. — Тоже хочешь? — усмехается девушка. — Хорошо. Но ты сам попросил. Предупредив этого сына Божьего, что сейчас был перед ней натуральным Адамом, поддавшимся искушению, она с ухмылкой сползает ниже. Пару раз касается его дразняще пальцами, а затем и кончиком языка. Нужно следить за дыханием Филиппа, потому что Мария не готова останавливаться слишком рано, как бы строго на них не взирали лики с икон. Здесь сегодня и сейчас — царство похоти и падения. Мария знает, что и как можно делать. Помогая себе одной рукой, она двигается плавно, не позволяя процессу ускориться, а второй рукой водит по его животу, слегка царапая кожу заостренными ноготками. О, он должен запомнить эту ночь. Он должен прочувствовать этот момент. Но тормозит Сербская довольно скоро — они ещё не дошли до самого важного. — Тише, тише, — ухмыляется она. И все для того, чтобы в следующий момент устроиться на нем сверху и начать плавно двигаться. С его губ срывается протяжный, едва ли не звериный стон. Филипп никогда не чувствовал себя так — телесное удовольствие было ему незнакомо, неведомо. Он никогда не понимал, зачем нужен тот самый грех, из-за которого многих юношей заставляют спать, кладя руки на одеяло. Не понимал и не желал понимать. А сейчас… На него вдруг обрушился грех во всей его чистоте и первозданности. И это было, конечно же, ужасно. Ничего страшнее этого Филипп никогда не видел. И никогда не чувствовал. Но эта боль души была так сладостна и бесстыдна, что Панфилов буквально сорвался. Он мчался навстречу своим ощущениям и никак не мог совладать с ними. Снова и снова, вновь и вновь. Пока, наконец, девушка не уселась на него сверху. Филипп вздрогнул всем телом, когда она начала двигаться, с удивлением чувствуя, что его тело двигается в ответ. Оно словно зажило своей жизнью — отличной от той, к которой он привык. — Нет, — вырвался из его горла хрип, после того, как Филипп, содрогнувшись всем телом, принял на себя волну наслаждения. Оказавшись в объятиях Филиппа, Сербская ощутила странную и совершенно объяснимую благодать. Наверное, так себя чувствуют люди, которых любят. Захотелось никогда не отлипать, так и лежать — кожей к коже. Девушка и сама успела дойти до пика практически в один момент с ним — можно ли считать то знаком свыше, хах? И теперь она тяжело дышала на его груди, заодно порадовавшись тому, что принимает противозачаточные. Хотя, наверное, к экстренной контрацепции прибегнуть тоже стоит. Просто на всякий случай. — Знаешь, — вдруг выдыхает Мария, водя кончиком ноготка по плечу парня. — Ты очень хороший. В отличие от меня. Но Филипп точно не спас эту заблудшую душу, а лишь запутал и смутил ещё сильнее. Ведь теперь Мария знала, что хочет, чтобы это повторилось. Тяжело дыша, он вдруг обхватил Марию руками, и крепко прижал к себе.