Она была, словно ангел с небес

Серебряный Волк ощущает себя практически богом, когда днями напролет тело для сосуда безмолвного создаёт, когда лунный свет в пучки связывает, фарфор с любимого сервиза Кафки на кожу пускает, и когда в пустые глазницы звёзды вечерние вставляет, любовно творение свое оглядывая. Творение красивое очень, будто заснувшее в невесомости - разве что клетка грудная не движется. Волк думает, что она геймер, а не мастер дел кукольных, но сосуд с удовлетворением оглядывает, волосы серебряные оглаживает, и кожи аккуратно касается. Кафки рядом все равно нету, так почему бы не позволить себе этот момент любования прекрасным? Серебряный Волк улыбается слабо, наслаждаясь игрой света на бледной коже, и тенями от длинных ресниц. Совершенство. Нечто, прекрасное во всем - от длинных пальцев и хрупких костяшек, до изящных черт лица, и Волк купается в лучах этого совершенства, сама не веря, что создала нечто столь прекрасное. Пейджер вдруг начинает назойливо пиликать - Волк выходит из сладкой истомы, поспешно сосуд в подпространство отправляя, и к Кафке шагает. Та улыбается - за улыбкой ее бесы пляшут, - удерживая в руки маленькую звёздочку - Стелларон. Серебряный Волк зависает на пару мгновений - он совершенен, так же, как и сосуд, для него подготовленный, весь изломанный, но верный в своем сиянии и разрушении (Волк просто надеется, что сосуд будет таким же - ярким и неугомонным). Промедление губительно, а потому Волку отвлечься приходится, одним ловким движением сосуд материализуя. Кафка придирчиво оглядывает его, а после одним небрежным движением (и как так можно с совершенством обращаться?) в сердце Стелларон вставляет, и тот биться начинает, разгонять сияние по венам, будто живое сердце. «Назови его» - хрипит Волк, и это небрежное "Келус" звучит, как.. как что-то правильное, как имя, которое и должен носить Стелларон, и сосуду... Келусу, видимо, тоже кажется это верным. Он раскрывает свои золотые-золотые, яркие до невозможности глаза, сияние первых звёзд сохранившие, и спрашивает хрипло: - Мама? И этот детский, наивный вопрос звучит похоронным маршем, звуками расставания, а потому Волк зубы сжимает, игнорируя все то, что Кафка говорит, и просить поторапливаться. Они растворяются в помехах пространства, но яркие, чистые золотые глаза отпечатываются на подкормке мозга. Глаза цвета первой звезды.