Новое начало

      Годжо Сатору трудно забыть.        Его образ застревает в голове, будто в памяти насильно оставляют метку раскалённым клеймом. Разум кричит, визжит от боли и пытается изгнать, но никак. Она въелась. Прошлась по венам и закостенела в самой сущности. Стала единым целым.       Воздух в небольшой квартире всё ещё пахнет им. Его запах преследует, словно надоедливый фантом, и одаривает вместо желанного утешения мучительной пустотой. Все мужские вещи в доме превращаются в немых свидетелей его отсутствия и в коварные тени ушедших дней, которые тоже не упускают возможности издевательски напомнить о безутешной потере.        Даже его имя, произнесённое шёпотом, больно врезается в сердце раскалённым осколком.        Жизнь без него — совсем не жизнь. Это тяжёлая борьба с самим собой. Заведомо проигрышная.       Отчего-то плохие воспоминания перекрывают все хорошие. Юмико помнит лишь момент его смерти, эту слабую улыбку в конце, а затем то, как его тело используют в качестве обычного оружия. Расходник, который оказался более ценным, чем все остальные.       Внутри неё медленно расползается ненависть горячей лавой, но на лице застывает неизменная улыбка. Холодная маска, которую она носит только ради того, чтобы к ней больше не лезли со словами утешения. Так лицемерно, так двулично, но ей кажется, что всё в порядке вещей: большего от неё никто из них не заслуживает.        Только он был достоин её истинных чувств и искренней улыбки.        Сердце хочется вырвать не только себе, но и тем, кто так счастлив без него в настоящем, которое подарил им Годжо. Потому что Юмико счастливой быть не может, и все эти лица, такие счастливые и радостные, не приносят ей никакого облегчения. Она жалкая эгоистка, злопамятная и завистливая тварь — и ей плевать.        Как и всем остальным плевать на то, что Годжо мёртв.        Хаякава проводит долгие часы на кухне, пытаясь найти утешение в своём маленьком ритуале. Заваривает из раза в раз один и тот же чай, что они пили вместе, смотрит на открытую упаковку его любимых конфет и понимает: у неё нет сил распрощаться с его вещами, их старыми привычками и с ним. Она утопает в ненависти, собственном горе и отчаянии, которые преследует её.        А мир вокруг медленно блекнет.        Шоко слишком часто повторяет ей: прошлым жить нельзя. Пытается образумить Хаякаву, но все попытки остаются на берегу, так и не достигнув сознания.        Почему нельзя, когда Годжо и есть её прошлое?        Почему нельзя, когда Годжо и есть вся её жизнь?        Юмико зациклена на нём. Она понимает, что её одержимость — это её собственный крест, который Хаякава будет нести до конца своих дней. Юмико винит в этом только себя. Не стоило любить и доверять настолько, что теперь каждый новый день без него кажется пустым и ненужным. Теперь же ей остаётся проклинать и одновременно боготворить тот день, когда они встретились.        Если это жизненное испытание, то Хаякава его не прошла. Если это необходимый опыт, то его Юмико и вовсе отказывается принимать.       Оставить всё позади — невозможно.        Поэтому весь этот груз тянется за ней, оставляющая за собой глубокие, кровавые следы.        Юмико больше не выходит за пределы квартиры. Единственные встречи, которые ей уготованы судьбой, происходят лишь в безмолвной тьме снов — точнее, кошмаров. В них она вновь и вновь пытается спасти Сатору, но всё, что остаётся в памяти после пробуждения — это собственные руки, испачканные в крови, и его лицо, застывшее в мраморной бледности.       Хаякава просыпается с криком, пропитанным болью, а слёзы неприятно жгут её уставшие глаза. Пустота окутывает тело, тишина квартиры давит на уши. Здесь нет больше ни тепла, ни ласковых рук, способных успокоить неконтролируемую дрожь.       Ей хочется выть от безысходности, и она воет, дерёт горло, царапает ногтями кожу на бёдрах в отчаянной попытке заглушить внутреннюю боль.       А затем не может спать. Сутками.        Не может кушать. Неделями.        Не может дышать. Месяцами. Потому что единственный источник кислорода перекрыли: грубо разрубили пополам, не давая возможности напоследок вдохнуть поглубже.        Ссохлась. Выглядит как мертвец, смотрит на всех злобно и обиженно. Даже уголки губ не шевелятся, не поднимаются в лживую, искривлённую улыбку. Нет, Юмико не пытается вырваться из бесконечного ада, который сама себе создала. Она испытывает себя на прочность, нарочно приближает своё исчезновение, сокращает дни собственной жизни, чтобы… Что?       Хаякава не знает.        Вставать с кровати — невыносимое мучение. К телу привязано миллион невидимых гирь, которые утягивают её всё глубже, в безмолвную бездну. Там тишина, холод, и никто не пытается кинуть ей спасательный круг, а подать руку помощи — тем более.        Да и зачем? Эту руку она не примет. Скорее предупредительно прикусит, чтобы к ней больше не лезли.        В помощи Юмико не нуждается.        Лежать в одной позе становится обыденностью. Неприятной, изнуряющей. Мышцы требуют движения, ноют и болят, словно их скручивают, как старую тряпку от грязной воды. Юмико и есть та самая тряпка, иногда думает она, потому что не может найти в себе стержень двигаться дальше.        Всё вокруг потеряло смысл.        Всё вокруг стало бесшумным и неинтересным.        Всё вокруг живёт своей жизнью, пока Хаякава гниёт заживо и позволяет самой смерти по кусочкам забрать её. Совсем не сопротивляется, будто только этого и ждёт.        Поэтому она не замечает, как кровать слегка сгибается и скрипит под чужом весом, а спиной совсем не ощущает присутствия. Все чувства, когда-то отточенные до предела, теперь заморожены, как и всё остальное внутри неё.       Не слышит, как широкая ладонь скользит по сырой простыни, которая никак не может просохнуть из-за её бесконечных слёз.        — Юмико.        Она заперта в вакууме. Звуки не проникают внутрь, а тихий голос и вовсе растворяется в тишине. Даже когда этот голос становится требовательнее, а рука достигает её плеча, слегка встряхивая, она думает, что её снова мучает фантом её разбитого разума.       Хаякава молчит в ответ.        — Юмико.        Знакомый голос рассеивает пелену, что стеной стоит перед её потускневшими глазами.       Хаякава смотрит в стену, лёжа на боку, и совсем не осознаёт, что сзади над ней возвышается он.        — Ты успела сойти с ума, пока меня не было?         Едва заметная усмешка дрожит на её губах. Так не бывает. Всё это неправдоподобно, подозрительно фальшиво, а, значит, точно не реальность.       Юмико закрывает глаза, пытаясь избавиться от наваждения, но получается плохо.       — Соберись и посмотри на меня.        Его слова — это исключительно просьба, не приказ. Тихая, такая нежная, от которой ее кожа покрывается мурашками. Но она не хочет оборачиваться, боится увидеть пустоту. Проходила через это слишком много раз.       —Замолкни.        Ее голос хрипит и ломается. Хаякава осознает, как чуждо звучат ее же собственные слова. Она отвыкла разговаривать.        Рука исчезает с плеча, и тишина нарушается тяжелым вздохом.       — А я думал, что ты будешь визжать от радости.        — Не буду, — отвечает Юмико голосом, лишенным всяких чувств. — Исчезни.        Хаякава приоткрывает глаза, но мир остается размытым. Сердце вдруг начинает давать сбои, удары становятся неровными, бурлят где-то в груди от странного предчувствия. Волосы на затылке шевелятся, словно тело само пытается предупредить ее или окончательно схватить за руку и встряхнуть, чтобы не дать сойти с ума.       Остается лишь один вопрос: это сон или погружение в безумие?        Потому что третьего не дано.        — Заканчивай, Юмико.        Вот теперь точно приказ. Даже как-то странно. Обычно голос, преследующий ее в сознании, нашептывает, обволакивая мысли противным шипением, которая сдавливает горло своими смертельными речами и распевает песни гибели прямо в ухо.       — Я вернулся.       Этот голос громкий, отчетливый и, кажется, очень нетерпеливый.       Юмико резко встает. Мир вокруг закручивается водоворотом, зрение не поспевает за движениями: темные пятна танцуют в глазах, пока мир вновь не принимает свою форму, и вместе с ним приходит ощущение неприятной сухости во рту.       Конечно. Она почти не ест и не пьет.       Когда зрение становится четким, Хаякава сталкивается с его взглядом.       Живым, непостижимо живым.       — Привет, — вдруг подает голос эта галлюцинация и слегка улыбается. — Выглядишь ужасно.       Юмико молчит, а слова застревают в ее горле, высушенном, как пустыня, пока внутри завывает буран. И где-то там, среди ледяных вихрей, пробивается тонкий росток надежды. Она хочет задушить его, не дать ему взойти, но не может. Когда мужчина напротив улыбается, а на его щеке появляется знакомая ямочка, её будто несколько раз переезжает многотонный поезд без остановок.       — Ну же, ты даже не спросишь, где мой второй глаз?        Его палец указывает на чёрную повязку, закрывающую левый глаз, и только сейчас Юмико замечает все изменения. В её сознании медленно вращаются шестерёнки, пытаясь обработать информацию. Заторможенно моргает, поглощает каждую деталь происходящего.       — Где? — тихо и растерянно выдавливает девушка.       — На ремонт отдал, — голос Годжо оживляет обстановку, впуская лёгкую шутку.       И вдруг ей становится смешно.       Странно и нелепо, как будто её галлюцинации стали обладать новым уровнем юмора. А этот вид вообще оказался каким-то продвинутым.       Правдоподобным.       — Смешно, — говорит она тихо, продолжая внимательно рассматривать его, пытаясь разгадать тайну. То ли действительно сходит с ума, то ли перед ней случается чудо.       Сатору сидит неподвижно, не нарушая её размышлений, даёт время собрать воедино кусочки реальности. Спустя короткую паузу, его голос разрывает тишину вновь:       — Это я, — Годжо тянет к ней руку, которая касается женской шеи, а большой палец мягко скользит по скуле, оставляя за собой огненную дорожку. — Правда, это я.        Ей становится плохо. Галлюцинации никогда не обладали такими горячими руками, их прикосновения были иллюзорными и не чувствовались настолько живыми. И уж точно они не носили на себе шрам на лбу, который Юмико замечает только сейчас.        Уродливая отметина, которую не могли бы создать ни память, ни иллюзии, служит подтверждением реальности.       Живот скручивается неприятным узлом, одновременно рождая что-то тёплое и болезненное внутри. Сердце рвётся из груди, подступает к горлу, сжимая дыхание, как удав. Хаякава не помнит, как оказалась настолько близко к нему, не помнит, когда её руки, дрожа, скользнули по его плечам, обвивая его слишком крепко, проверяя на твёрдость и тепло.       — Я не верю, — отрицает она.       — Я тоже.       Сатору обнимает её сильнее, притягивая к себе. Его лицо погружается в изгиб тонкой шеи. Юмико пахнет травяным чаем, солоноватым потом и каким-то горьким ароматом болезни, которой пропитана её безысходность, — и он не отстраняется, не морщится от этого запаха, а напротив, прижимает её к себе ещё ближе с горящим желанием впитать всю её боль и страхи.       Его руки, стальные кандалы, сковывают тело Хаякавы, не оставляя ей и шанса двинуться. Она чувствует его силу, но и сама не хочет отстраниться.       Юмико дрожит. Кажется, стоит моргнуть, и все исчезнет.       Тошнота от волнения и неверия в происходящее оседает на горле и грозится вырваться наружу. Однако вместо этого из ее рта вырываются лишь бессвязные и невнятные слова, мысли испаряются, и остаются только судорожные вдохи.       Она не сошла с ума.       Это не галлюцинация.       — Юмико... — его голос становится немыслимо мягче, и она наконец-то решается поднять на него взгляд.       Её глаза, полные слез и ужаса, встречаются с его. Слова так и остаются запертыми где-то внутри, и тогда Годжо, не дожидаясь ответа, медленно приближается, наклоняя голову.       Юмико замирает, прикрывая глаза. Губы Сатору сначала касаются её практически невесомо, дают привыкнуть к давно забытому ощущению его близости. И только когда она сама подаётся вперёд и отвечает ему, Годжо перестаёт сдерживаться.       Хаякаве будто дают вдохнуть кислорода после удушья, будто сами небеса дарят дождь после лютой засухи — и она вновь, наконец, оживает. Расцветает в его руках на зло всем.       Юмико тянется к нему сильнее, сухие руки обхватывают его лицо, стараясь сохранить нежность момента. Она цепляется, а Годжо не отодвигается, проявляя настойчивость. Ему, кажется, всё мало, как и ей.       Тоска, которая копилась все эти месяцы, вырывается наружу. Хаякава небольно кусает его, хнычет в поцелуй, не знает, куда деть свои руки, потому что хочет обхватить Сатору везде и сразу. Раствориться в нём, исчезнуть, слиться — и больше никогда не отпускать.       Она утопает в его тепле и в сильных руках, которые обнимают чересчур крепко. Трепетный страх исчезает, и его место занимает забытая уверенность. Годжо здесь, рядом с ней.       Они отодвигаются друг от друга, но не сильно. Юмико чувствует его дыхание на своём раскрасневшимся лице. Она и сама не может контролировать судорожные вздохи, дрожащее тело от переизбытка эмоций. Но внутри впервые за долгое время просыпается долгожданный покой.       — Ты жив, жив!... — шепчет она, до конца не веря ни себе, ни ему, ни реальности вокруг.       Годжо смеётся, так тихо-тихо, беззлобно. Отстраняется немного, чтобы взглянуть в её глаза.       — Жив, — так просто подтверждает он, не догадываясь, что это слово делает с ней. Возвращает всё. Всё, что было утеряно после его смерти: желание, надежда, смысл...       — И больше не планирую исчезать, — добавляет он,улыбаясь шире.       Юмико напоследок сжимает его в свои ослабевших руках крепче, чтобы убедиться в реальности происходящего. Это не сон, не иллюзия. Годжо тёплый, даже горячий, дышит, шутит, улыбается... И пульс под её ладонью ощущается отчётливо. Спокойно, размеренно.       — Не смей, — голос ломается. — Никогда больше не покидай меня.       Ответом служит новый поцелуй, в котором не остаётся прежней осторожности.

✧✧✧

      Годжо кривит губы и деловито кивает в сторону календаря, который уже очень долгое время висит на стене. Несмотря на то, что уже начался новый год.       — Вот это попрошу выкинуть, — ворчит он странно-обиженным голосом, расхаживая по квартире, заложив руки за спину. — И как ты умудрилась захламить мой дом? Меня не было всего лишь два месяца! Два!       Лицо Юмико остаётся безэмоциональным. Она медленно проводит пальцем по страницам календаря.       — Два месяца, три недели и пять дней, — уточняет она сухо. — Я считала даже минуты.       — Ты такая странная, — говорит Годжо с лёгкой насмешкой, склонив голову на бок.       — Не тебе уж об этом говорить, — её ответ непривычно быстрый, и на мгновение между ними возрастает тишина.        Годжо хмыкает, скользит взглядом по комнате, где царит хаос. Разбросанные книги, одежда и какой-то мусор из-под пустых банок напитков и упаковок рамена. Сатору закатывает глаза и добавляет, явно развлекаясь.       — А кому еще? Распугала весь народ. Наверное, подумали, что ты окончательно свихнулась.       Юмико оставляет его высказывание без внимания. Лучше пусть шутить, дразнит, издевается, но будет жив. Вместо того, чтобы препираться, она аккуратно снимает со стены календарь и внимательно рассматривает его. Ее пальцы на мгновение задерживаются на засохших чернилах, и ей хочется посмеяться с собственной глупости.       Хаякава поднимает взгляд на Годжо, который с интересом наблюдает за ее действиями, и решительно выбрасывает календарь в мусорное ведро.       — Оставим это в прошлом, — мягко поясняет она, и эта фраза становится их общим обещанием.