+1

— Есть две вещи, которые я должен сделать. Прадедушка Святой Меч берёт в руки сделанный им меч, светлый и чистый; одетый в чёрное, вместо белого, с глазами более красными, чем Тан Джопэн помнит, когда он спрашивает, что тот собирается делать. Прошло много времени, и, хоть его разум лишь временами бывает чистым, он знает, что этого человека здесь быть не должно, но он также не удивлён, что прадедушка Святой Меч здесь, среди живых; только этот человек мог бы испугать смерть настолько, что та отвернулась бы от него. Тан Джопэн думает, что его двоюродный дедушка мог сказать ему об этом с любовью и обожанием, которое он помнит почти сто лет спустя (он сам любил так свою жену, очень и очень давно; он уже пережил собственных детей), хотя прадедушка Святой Меч стал только моложе, чем в прошлый раз. — Первая, — продолжает более юный голос, но всё тот же, пробирающийся через его ненадёжную память, неточный разум; он помнит, что прадедушка Святой Меч напевал детям семьи Тан песни, пока двоюродного дедушки не было рядом, — я должен убедиться, что Хуашань в безопасности, — и есть момент горечи, понятная только старым людям, чьё время ушло, чей момент был упущен; это сожаления, которые слишком стары для столь юного лица, — Хуашань должен выстоять против всего и вся. Нам нужны связи, — и поэтому прадедушка Святой Меч здесь; Тан Джопэн понимает, хоть и давно отложил свои обязанности главы семьи, он не был в этом достаточно хорош, если честно; — нам нужны деньги, нам нужны альянсы, которые нельзя будет нарушить без последствий, — и есть нечто тёмное; опять же, старше того, что можно увидеть глазами, не имея знаний; Тан Джопэн понимает жажду крови, он вырос в семье, что специализируется на продаже оружия и ядов. — Я не знаю, сколько у меня есть времени, и почему я здесь, и… Есть мгновение, в котором слышны только потрескивания углей в печи кузнецы; время идёт, вне зависимости от того, о сколько старики хотят подумать. — И есть демон, которого я должен убить. Воздух холодеет, опускается в самую крайность, и угли погасают, когда Тан Джопэн может только слегка кивнуть; он понимает: и о том, кто это, и о том, почему. Сложно не понимать, когда рядом с ним человек, чьё время вышло давным-давно. Прадедушка Святой Меч смотрит на него, и его взгляд смягчается; спустя столько времени, Тан Джопэн для него всё ещё ребёнок, и отчасти это приятно: есть кто-то, кто знал его глупым мальчишкой, а не сумасшедшим стариком. На его старой и седой голове есть тёплая и большая рука — почти нет разницы от того, что было больше ста лет назад. — Не переживай за меня, сопляк, — говорит прадедушка Святой Меч, улыбаясь; эта улыбка не такая яркая, но, быть может, его память лишь подводит его (он может надеяться на это), — не работа это детей, переживать о своих старших, — ворчит он, и уходит к дверям; эта спина в чёрном намного меньше спины в белом; рядом не хватает зелёного. Он не должен спрашивать об этом, не как один старик у другого, но всё же: — А что будет потом? Прадедушка Святой Меч останавливается, одна рука на дверной раме, вторая на рукоятки нового меча, Тёмный Аромат; рассвет оттеняет чужое лицо, делая его нечётким, и Тан Джопэн думает, что видит просто долгий-долгий сон. Прадедушка Святой Меч вновь улыбается, и это похоже на покой. — Я отдохну.

(Через годы, когда из белого меча прорастает слива, что никогда не перестаёт цвести, Тан Джопэн завязывает зелёную ленту в цветах Тан на одной из ветвей.)