Карамель

Вообще-то Руперт был искренне убежден, что сегодня его придут убивать. С большой вероятностью — далеко не быстро и безо всяких обещаний последнего милосердия. Он ведь прекрасно знает, как это бывало здесь с другими. И наивен не настолько, чтобы думать, будто мундир и должность уберегут его, в отличие от несчастных узников. Отлично успел усвоить, что имперские законы здесь действуют весьма избирательно. На самом деле — только когда это требуется коменданту, и тот ведь даже не постеснялся заявить об этом при самой первой встрече… Ну, учитывая обстоятельства этой встречи, оно и не удивительно. А вот теперь на бедрах у Руперта все еще восседает эта… женщина. Называть ее «существом», как частенько делал прежде, как-то совсем уж неловко после всего, что происходило здесь несколько минут назад. Она такая почти кукольно миниатюрная, тонкая и… жаркая. Он абсолютно точно уверен, что ее гладкая серая кожа куда горячее, чем у любого представителя человеческого рода — даже в точно такой же ситуации. У нее острые локти и колени. Бедра почти безо всякой, как раньше Руперт думал, абсолютно необходимой для услаждения мужского взора, округлости; маленькие грудки с неожиданно крупными угольно-черными сосками — ровно того же цвета, что ее тонкие губы, скрывающие крупные белоснежные клыки. Такими несложно перервать горло, Руперт уверен — он видел, что с человеком за несколько минут могут сделать натасканные псы местного властителя жизни и смерти, а у тех тварей набор, пожалуй, и поскромнее. Но еще он знает, что Дарха может и не утруждаться, пробуя его кровь на вкус. Если эти изящные ручки с черными лезвиями когтей вздумают свернуть ему шею, он — между прочим, имперский офицер, получивший все звания отнюдь не за парады в столице — ровно ничего не сумеет этому противопоставить. Альвка вдруг стремительным движением подается вперед и вниз. И… вместо того, чтобы впиться Руперту в глотку, ее очень шершавый язык прочерчивает щекотную и мокрую полоску поперек его груди. — Соленый… о че-ш-ш-ем мечтаеш-шь, а? «Перебираю способы своей вероятной кончины», — проносится в голове, но вслух получается: — Думаю о том, какие красивые у тебя… э-э, глаза! — Какие? — в ответ чуть приподнимаются, склоняют голову набок и дергают длинным острым ухом. — Как карамель, вот… А, ты наверное, ее и не пробовала. Лакомство такое — нежное, сладкое. — Как молодой кабанч-ш-шик? — вот теперь смотрят с реальным интересом. Еда — для альва вопрос всегда актуальный, это Руперт уяснить уже успел. — Не совсем. — Тогда угости-ш-шь меня, чтобы с-сравнить. — Я бы рад, но у меня тут ее… — С-смешной!.. Когда лериец оклемац-с-ся, и мы с-свалим в его вотч-ш-ину, тогда и угостишь. Кажется, умирать все-таки рано. А еще теперь Руперт очень надеется, что бесов Оронт, из-за которого он так подставился недавно, того же мнения, и действительно умудрится выкарабкаться. В конце концов, самое страшное (и любящее кабанятину) проклятие этих мест вроде бы сменило сторону — а это уже звучит, как весомый аргумент в их пользу, разве нет?..