5. Исцелиться можно только через боль

Тревога Кевина перед встречей с Жаном объяснялась очень просто одним обстоятельством: тем, насколько близки они были, когда жили в Гнезде. Всё началось со взаимной вражды и презрения, которые жадно подпитывал Рико: он изо всех сил выставлял только прибывшего десятилетнего Жана посмешищем, открыто указывал на его неудачи и говорил Кевину, что это идеальный пример того, каким не стоит быть. Поначалу Кевин, боясь показывать что-то иное, поддерживал Морияму в оскорблениях, но с каждой неделей сочувствие к Жану в нём росло. Он знал, каким образом Моро попал к ним, знал, что именно по этой причине с ним обращаются, как с вещью, и с этим знанием чувствительному десятилетнему Кевину было тяжело. Но Кевин также знал, что никто не одобрит его жалости, и потому обычно притворялся, что он на стороне Рико, — но вместе с тем стал помогать Жану всякий раз, когда была возможность. Сначала Жан относился к этим попыткам с недоверием и даже злобой, но у Кевина были очень искренние глаза, переполненные сожалением, и он действительно ни разу не причинил ему боль. Жан заметил, что Кевин отличается от остальных в Гнезде: те глумились и упивались слезами Жана, а Дэй обычно отводил взгляд и старался держаться в стороне от всего, но оказывался рядом каждый раз, когда было нужно. Моро сделал для себя вывод, что Кевин — обычный трус, но хотя бы трус, умеющий проявлять сочувствие. Когда им было по двенадцать, взаимная вражда уже переросла во что-то более нейтральное, а потом Кевин вдруг попросил Жана научить его французскому. После такого Жан уже просто не мог его ненавидеть. Потому что иногда он ужасно скучал по Франции и разговорам на родном языке, а все, что касалось французского, автоматически было для него интересно. К тому же, Рико, в отличие от Кевина, за разговоры на родном языке Жана предпочитал наказывать — потому непривычно было слышать такое предложение. Отказаться от него Жан не смог. Привязаться друг к другу в Гнезде было очень, очень просто — особенно с парной системой Воронов. И Рико слишком поздно осознал, что совершил ошибку, поставив в пару Жана и Кевина. Они все втроем жили в одной просторной комнате, и моменты, когда Рико не было на месте, для двух других парней стали одними из самых лучшими. Кевин, хотя и пытался держаться особняком, привязался к Жану, пожалуй, слишком быстро: тому только и нужно было, что пару раз обратиться к нему ласковым французским «chéri» и помочь обработать раны после вспышки ярости от Рико. До того, как обоим исполнилось четырнадцать, их дружба, хоть и была необычной, все же не переносила никаких ужасов. А потом всё резко покатилось по наклонной — и странная близость между Кевином и Жаном уже стала единственным способом спастись от жестокой реальности, островком безопасности, на котором можно было переждать бурю. Вечерами, когда Рико отсутствовал в комнате, они могли лежать вместе, находя опору в объятиях друг друга и шепотом переговариваясь по-французски. Они часто обсуждали будущее, но чем старше становились, тем меньше воодушевления Кевин слышал в голосе друга, и моментами ему было по-настоящему за него страшно. У них нашлись собственные способы оставаться в здравом уме, находясь в этом сумасшедшем доме среди таких же психов. Такими способами были мимолетные прикосновения, забота, когда возможно, и тихие разговоры. Когда Жан в полумертвом состоянии валился с ног, вернувшись в комнату, Кевин по-французски материл Рико, вызывая у Моро улыбку, и осторожно обрабатывал ему раны. В нём было много любви — и Жану она тоже доставалась в виде случайных поцелуев на синяки или ссадины, в виде мягких касаний, в виде теплых взглядов. Они по-прежнему были друзьями — просто немного больше, и такие мелочи помогали им не выть от отчаяния. Когда одному из них было плохо до режущей боли, он приходил ко второму, и они переживали эту боль вместе. Но если до этого Кевин думал, что он знает, как это — когда всё плохо, то после того, как они с Жаном нашли письмо его матери, оказалось, что всё может быть ещё хуже. Жан совершенно точно начал ему завидовать. Он пытался этого не показывать, но Кевин видел в его волшебно-серых глазах озлобленность, и теперь они лишь обжигали холодом, а не согревали. Жан стал странно реагировать на заботу от Кевина, хотя сам не стал меньше заботиться в ответ. Они почти не разговаривали, и теперь, когда Кевин садился на кровать Жана, молчаливо спрашивая разрешения лечь рядом, тот лишь отворачивался к стене. Позже Кевин узнал, что дело было не только в злополучном письме. Жану было семнадцать, когда он пережил третье групповое изнасилование — и на этот раз Кевину пришлось за всем наблюдать. Потому что выбор Рико предоставил весьма прозаичный: или смотреть, или принимать непосредственное участие. Когда всё закончилось, ему предоставили привести Жана в порядок, и он плакал, задыхаясь от слез впервые за последние несколько лет, пока помогал ему принять душ, оттереть кровь, одеться и выпить обезболивающее. Они оба знали, что как прежде ничего уже не будет — хотя, по-хорошему, не было ещё с тех пор, как им исполнилось шестнадцать. Но Кевин всё равно наивно пытался вернуть их былую близость. Правда, Жану это уже было не нужно — ему уже не было нужно ровным счетом ничего, и здесь Дэй не смог бы помочь. И всё равно: Кевин по сей день винил себя в том, что не уберег Жана, того Жана, которого знал только один, его хрупкого и осторожного Жана, от животной и непоправимой жестокости этого мира. Он так себе этого не простил — как и много других вещей, — но сегодня ему предстояло встретиться и поговорить с Жаном, и этот разговор должен был закончиться удачно. Иначе всё могло обернуться очень плачевным образом. Поэтому Кевин заставил себя выйти из машины Эндрю и направиться к дверям здания. Эбби предупредила Жана заранее, и потому он уже ждал Кевина, но ждал явно вынужденно — будь на то его воля, он бы вообще отказался принимать посетителей. Когда Кевин вошел в комнату, издавая едва заметный судорожный вздох, Жан не произнёс ни слова. Кевин присел на кровать рядом. Он видел Жана в разных состояниях, и в таком — наверняка тоже, но всё равно было тяжело смотреть на кровоподтеки по всему лицу, серые мешки под глазами, пустой взгляд, спутанные, сальные волосы и бинты. Кевин ощутил, как проваливается в воспоминания: если бы они сейчас были в Гнезде, он бы просто повел его с собой в душ, вымыл бы его волосы, чтобы вновь ощутить их шелк, обработал бы и наклеил новые бинты. Но они уже давно перестали быть теми, кем были раньше. Жан сидел и упорно смотрел в стену напротив, мимо Кевина. Такое поведение вдруг подняло волну злости внутри Дэя. Он выдохнул, поджимая губы и отказываясь начинать разговор. Но Жан, судя по всему, был готов молча просидеть в бездействии несколько часов, и Кевину все же пришлось сдаться. — Как себя чувствуешь? — глупый вопрос, Кевин, самый идиотский из всех, которые можно было задать. Жан лишь поморщился. — Лучше, чем было. — Я рад тебя видеть, — выдавил Кевин. — И я рад, что ты здесь. И в порядке. Жан поднял на него тяжелый взгляд, а потом откинул голову на подушку, не отрывая от него глаз. Медленно кивнул. — Я тоже рад тебя видеть, Кевин, — произнес он наконец тихо, и эмоции хлынули на Кевина волной. Облегчение едва не свалило его с ног, но он удержался благодаря тому, что уже сидел. Сжав одеяло крепче, он сглотнул и попытался отыскать на лице Жана хоть намек на то, что он не врет, — но Жан, на самом деле, не умел врать, когда дело касалось его отношения к людям. Ему нередко доставалось за это в Гнезде, и сейчас Кевин мог быть уверен в том, что Жан правда — правда рад. Просто не может этого показать. — Ладно, у меня есть две новости, — проговорил Кевин, прерывисто вздыхая и складывая руки в замок на коленях. Понял, что лучше сразу перейти к делу, потому что оттягивание никому никогда еще не помогало. Жан приподнял одну бровь. — Не знаю, хорошие или плохие, решать тебе. — Ну, начни хоть с чего-нибудь. — Мы хотим… Думаем, что будет лучше, если ты перейдешь в команду Троянцев. Университет Южной Калифорнии, — выпалил Кевин на одном дыхании. Жан уставился на него, как на душевнобольного. — Я никуда не поеду, — сказал он упрямо. — Почему? — тут же возмутился Кевин. Как будто он действительно надеялся, что Жан так просто согласится. — Мне нужно вернуться, — его взгляд подернулся дымкой. — Бежать куда-то было бы безрассудно и глупо. Какой смысл? Они всё равно найдут. И силой вернут. Он наконец посмотрел прямо на Кевина, и у того дрожь прошла вдоль позвоночника. За эти полтора года, что прошли с момента ухода Кевина, Жан, казалось, стал гораздо более измученным и озлобленным. Такой слепой протест показался Кевину немного детским, но он отлично понимал его причины. Самым болезненным воспоминанием Кевина за последние десять лет жизни были отнюдь не вечные избиения и унижения, не то, что он всегда был вторым, не тот день, когда он своими глазами наблюдал изнасилование близкого ему человека, — и даже не сама травма руки. Самым болезненным был день, час, минута, когда Кевин, с окровавленным месивом вместо кисти, уговаривал Жана сбежать из Гнезда вместе с ним, а тот в упор отказывался. Кевин тогда, не стесняясь, позволял слезам катиться по щекам, и унизительно умолял Жана просто уйти. Говорил, что, уходя в одиночку, он обрекает Жана на гибель, но тот лишь сказал, чтобы Кевин прекращал истерику и уходил. Кевин просил, чтобы Жан ушел с ним, но тот качал головой, а потом и вовсе сделал шаг назад, глядя с извинением и глубокой тоской. И это означало окончательное «нет». — Я буду скучать. Береги себя, — шепчет Жан по-французски, отступая назад, и Кевин чувствует, как что-то с треском и хрустом ломается внутри, причиняя невыносимую боль. Он не может его здесь оставить, но насильно взять и увести тоже не может — и у него опускаются руки, потому что Жан смотрит и ждёт, когда же он наконец выйдет из комнаты. — Он отыграется на тебе за мой уход, — едва слышно говорит Кевин, боясь даже представить, что ожидает Жана. Тот смиренно кивает. — А мне зачем уходить? Куда, Кев? У тебя есть отец, и ты идешь к нему, я за тебя рад, — в голосе столько горечи, что Кевин не сильно верит, но эти слова все равно полосуют ножом его сердце. — Мой отец продал меня японской мафии, а два года спустя сел в тюрьму, чтобы скрыться и не выплачивать новые долги. Пример для подражания? Кевин вздрагивает. Жан никогда не рассказывал ничего о своей семье, и слышать от него сейчас такое — больно, ужасно больно. Кевин не может представить, насколько Жану тяжело осознавать, что, оказывается, даже у Кевина есть отец, а он теперь совсем один, и так будет всегда. — Моей матери на меня тем более плевать. Так куда мне идти? И главное, какой от этого смысл? — его голос срывается под конец фразы. Сердце Кевина разбивается снова и снова, но он смотрит в ответ и не может выдавить из себя ни слова. — Неважно, куда. Со мной. К моему отцу. Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности… — Кевин, — Жан делает два шага вперед, оказываясь совсем рядом с Кевином и опуская ладонь на его скулу. Большие серые глаза, уставшие, озлобленные на весь мир, смотрят в его, зеленые и печальные. Большим пальцем Жан стирает слезу с щеки Кевина, но следом тут же стекает другая. — Пожалуйста, уходи. Пока ещё есть время. Просто беги. И Кевин уходит. Не оглядываясь, игнорируя боль, ледяной ветер и то, как давит на грудь чувство вины. — Кевин, — Жан пощелкал пальцами, вырывая Дэя из воспоминаний. — Зачем мне переходить к этим… Троянцам? — С ними безопасно, — тот пожал плечами, выдавая главный, по его мнению, аргумент. Жан фыркнул. — Ну, ещё они покажут тебе, что такое хорошая команда и забота, — Кевин натянул улыбку. — Джереми — идеальный капитан, он к любому человеку может найти подход. — Меня он захочет выгнать уже на следующий день, — Жан закатил глаза. — Неправда. Ты его не знаешь, — покачал головой Дэй. — Просто доверься мне. Но туда, откуда тебя забрали, тебе возвращаться нельзя. Возражения не принимаются. — Мы теперь даже вещи своими именами не называем? — Моро криво ухмыльнулся. — Туда, откуда меня забрали, тот, кого нельзя называть… Кевин, — он вздохнул: в его голосе была такая усталость, словно он прожил долгую жизнь и уже собрался умирать. — Ты всё такой же невыносимо занудный. А то и хуже. — Поэтому порадуйся, что тебе играть не со мной, и согласись на моё предложение, — равнодушно заявил тот. Каждое слово Жана лишь делало раны на его сердце глубже. Ему хотелось верить, что когда-нибудь Жан сможет простить его, но пока даже близко ничего такого не было. В то же время Кевин не понимал, почему тот вообще строил вокруг себя эту каменную стену — ограду-от-Кевина-мать-его-Дэя, — если он чуть ли не на коленях умолял его сбежать вместе. Но и у этого были причины. Например, обычная зависть. Страх. Тупик. Фрустрация. Кевин мотнул головой, прогоняя вновь нахлынувшие воспоминания. Он отлично это понимал, даже не спрашивая: Жан отчаянно хотел сбежать вместе с ним, но страх за свою жизнь оказался сильнее. Всегда оказывался. Но потом Жан наверняка тысячу раз пожалел — и в два раза больше завидовал Кевину. Тут он поделать уже ничего не мог. — Ты говорил, что у тебя две новости, — напомнил Жан. Кевин недовольно изогнул бровь. — Но ты не ответил на вопрос. — Я должен ответить прямо сейчас? Дай хотя бы день на то, чтобы подумать, — тот пожал плечами, и у Кевина внутри проскочил разряд радости. Значит, это не категоричное «нет». Значит, есть шанс что-то исправить и хотя бы поместить Жана в комфортные условия. — Конечно. Без проблем, — он наконец выдохнул с облегчением — но облегчение было недолгим. Стоило просто вспомнить, о чем ему придется говорить дальше. — Вторая новость хуже первой, не так ли? — вдруг спросил Жан, прищурившись. Кевин отвел взгляд. — Я… — он тяжело сглотнул, вся его храбрость вмиг куда-то улетучилась. — Слушай, я просто не уверен, что сейчас тебе стоит… Я не знаю, ты должен знать, но… — Просто скажи, — перебил его тот устало. — Вряд ли ты сделаешь хуже. — Не хочешь… переключиться на другой язык? — вдруг спросил Кевин по-французски. Жан замер, а потом приподнял брови. Во взгляде мелькнула теплая благодарность. — Я не против, — ответил он уклончиво, хотя Кевин знал: очень хочет. — Хорошо, — тот глубоко вдохнул, — тогда спрошу тебя, насколько хорошо ты помнишь… Бланш? Первые пару секунд на лице Жана было непонимание, а потом осознание исказило его красивые черты. Он распахнул глаза так широко, что Кевин испугался за его психическое состояние. — Откуда ты… Что? Кевин? — Дэй давно не слышал, чтобы голос Жана звучал настолько растерянно и отчаянно. — Объясни, — потребовал он, качнув головой. А Кевин, глядя прямо, лишь открыл рот и никак не мог подобрать слов. Все фразы, которые он так тщательно подбирал, вмиг вылетели из головы. — С ней что-то случилось? — вдруг спросил Жан, бледнея, и Кевина этот вопрос поразил до глубины души. Он, не веря, уставился на Жана, пока слова эхом отдавались в голове. Возможно, несмотря на то, что их так рано разлучили, Бланш всё-таки знала его немного лучше, чем Кевин. Он и представить себе не мог, откуда в Моро нашлось это внезапное беспокойство. — Нет, нет, — выдохнул он наконец. — С ней всё в порядке. Она просто… — Откуда ты, блять, вообще о ней знаешь? — возмутился Жан, когда понял, что опасность миновала. — Ты искал информацию про меня? Искал её? — Нет, что за мысли? — тот удивлённо вскинул брови. — Я… Мы случайно встретились. — Случайно. Встретились, — выговорил Жан почти по слогам, ошеломленно глядя прямо перед собой. — Ты хоть понял, что сказал? — Я тоже не верил, — Кевин пожал плечами, — и, если честно, даже сегодня до последнего думал, что она может быть просто подставным человеком. Но твоя реакция, тут даже других вариантов быть не может… Бланш Моро — твоя родная сестра? Серьезно, Жан? — Она переехала в США? — тот проигнорировал вопрос. — Или это ты успел слетать в Марсель? — У неё семестр учёбы по обмену в Колумбии, — осторожно ответил Кевин. — И она сейчас… здесь. Буквально два часа езды отсюда. Жан замер, пораженный, и так долго безотрывно смотрел на Кевина, что тот искренне забеспокоился. Наконец Жан издал какой-то нечленораздельный звук и уронил лицо в ладони, пальцами проводя по спутанным волосам. В его взгляде читалось отчаяние. — Нет, Дэй, если это гребанная шутка, я… — выдавил он наконец. — Я идиот, по-твоему, над таким шутить? — возмутился тот. — Ну, слушай, ты удивишься, когда узнаешь, сколько раз я называл тебя идиотом, — Жан хмыкнул, на что Кевин лишь закатил глаза. — Она хочет с тобой поговорить, — выдохнул он, мигом стирая ухмылку с лица француза. — Я рад, — тихо произнес он, устремляя взгляд в стену. — Десять лет спустя? Конечно, я не могу знать наверняка, но она… даже не пыталась меня искать? — Жан, — Кевин на мгновение лишился дара речи и способности дышать, — она… Она вообще не знала о том, что ты уехал не по своей воле. Ей сказали, что ты захотел играть в экси и сам решил уехать. Жан молчал долго — непростительно долго. Наконец откинул голову на подушку и прикрыл глаза. — Кевин, — позвал он ослабевшим голосом, и того на пару секунд перенесло в Гнездо: он даже почти увидел черно-красный интерьер вокруг, отчего по телу прошла судорога паники. — Можешь спросить у Эбби, можно ли мне еще обезболивающего? Мне тяжело дышать. — Конечно. Конечно, сейчас, — Кевин молнией вылетел из комнаты и вернулся так же быстро — с Эбигейл со шприцем в руках. Она, что-то тихо сказав, ввела ему в катетер жидкость, и он расслабился почти в ту же минуту. Прежде чем выйти, Эбби бросила обеспокоенный взгляд на Кевина, но тот качнул головой, как бы говоря, что беспокоиться не о чем. Вряд ли женщина ему поверила, но в покое их все же оставила — и Кевин сел обратно на кровать к Жану. — Тебе все еще тяжело дышать, — констатировал он вдруг, глядя на парня. Тот ничего не ответил, пытаясь сжать в кулаки рассеченные порезами ладони. — Жан, посмотри на меня. Он открыл глаза, в которых скопился ледяной страх. Рвано выдохнул, пытаясь восстановить дыхание, но было видно, что его пальцы трясутся. Кевин встал, подходя ближе, и осторожно взял его ладони в свои — в этот момент он снова почти ощутил себя в их старой комнате в Гнезде. Его начало мутить. Жан не вырывался, просто замер и ждал. — Дыши. Давай, смотри на меня, — Кевин сделал глубокий вдох, задержал дыхание и медленно вдохнул. — Сможешь повторить? Не торопись. Все в порядке. Ты в безопасности, — он тихо шептал на французском, не выпуская руки Жана из своих. Тот с трудом вдохнул, морщась от пронзающей всё тело боли, а потом попытался выдохнуть, содрогаясь. Кевин тяжело сглотнул, наблюдая за ним с тревогой. — Дыши, Жан, просто дыши. Больше тебе ничего не нужно. Всё хорошо. Через несколько минут паническая атака Жана была предотвращена, и он тут же высвободил свои руки, отводя взгляд от Кевина. Его лицо стало ещё более бледным и изможденным. — Вот поэтому я не хотел тебе рассказывать, — начал было Кевин, но Жан тут же перебил его, огрызаясь: — А что ты хотел сделать? Скрывать от меня? До каких пор? Так же, как тогда, просто поставить перед фактом, когда что-то непоправимое уже случится? Кевин почувствовал, как сердце падает вниз. Снова, в который раз за день. За время жизни с Воронами Жан стал не только превосходным игроком в экси — он научился умело обращаться со своим языком, и порой фразы выходили такими острыми, что ранили лучше любого оружия. В груди Кевина начала закручиваться воронка вины, и он снова не смог ей препятствовать. — Но тогда… Жан, — он беспомощно качнул головой. — Мне хватает ненависти от самого себя. Я не хочу, чтобы ты тоже меня ненавидел, — вырвалось у него вдруг. — Я не… — тот нахмурился. — Я такого не говорил. — Но ты это имеешь в виду, — у Кевина сорвался голос под конец фразы. — Нет, — медленно ответил Жан, — я не могу тебя ненавидеть. Даже если захочу, — добавил он тише. — Я просто… Кев, это сложно. Сейчас. После того, что было, после того, как ты… — он не договорил и даже не смотрел на Кевина, но тот понял и без дальнейших пояснений. Чувство вины вновь заклубилось в груди кольцами дыма, пока он пытался подобрать слова. — Жан, извини, — выговорил он наконец. Тот поднял на него удивленный взгляд. — Извини за то, что ушел тогда, за то, что не вернулся за все это время, за то, что… оставил. Извини. Я могу найти сотни оправданий, но этого не будет достаточно, чтобы… Жан заставил его замолчать, взяв его левую ладонь в свои и осторожно поглаживая шрам большим пальцем. Его лицо снова не выражало ничего: чистый лист, равнодушие, болезненное смирение. — Я не могу тебя винить, Кевин. Я знал, что ты не вернешься. Но ты остался жив, — кивнул он. — Это того стоило? Кевин судорожно вздохнул, а потом решился на медленный кивок. Жан улыбнулся — но одними лишь глазами, губы не дрогнули. Кевин сделал еще один вдох, прежде чем вернуться к прерванной теме: — Бланш хочет тебя увидеть. Сейчас она уже всё знает — ну, в общих чертах. — Всё знает? — Жан вдруг задохнулся. — Ты точно идиот, Кевин, самый, блять… — Ну, конечно, мне, наверное, нужно было сказать ей, что ты в полном порядке и счастлив играть с Воронами, — прошипел Кевин. — Я был, — Жан повел плечом, этой фразой заставляя Кевина покачнуться и сесть обратно на кровать. — Был счастлив. — Ты был? Или они внушили, что ты должен быть? — выговорил наконец Кевин. У него тряслись руки. Жан молчал. — Просто, блять, поговори с ней. Она всю сознательную жизнь росла без отца, ты для нее явно более значимая фигура, чем мать, раз она столько информации знает обо мне, тебе и Воронах, — он устало провел ладонью по лицу. — Никто не просит тебя говорить правду. Но я говорил с ней вчера, и она действительно очень беспокоится. Жан глубоко вздохнул, что явно далось ему с трудом. Кевин мимолетным взглядом окинул его грудную клетку, обклеенную бинтами, из-под которых выглядывали синяки всех цветов космоса. Его передернуло — снова. На этот раз — потому что он представил, насколько Жану сейчас должно быть больно. — Извини за ужасно болезненную правду, — закончил он, — но кроме неё у тебя сейчас и правда никого нет. В смысле, никого из членов семьи, кому не было бы на тебя плевать. Жан бросил на него взгляд, злой и острый, как заточенное лезвие, но ничего не сказал. — Разве ты не этого хотел? — бушующее чувство вины внутри Кевина подначивало его говорить то, о чем он мог пожалеть. — Тогда, когда мы нашли письмо моей матери. Не этого? — Блять, просто заткнись, — оборвал его Жан. — Я не понимаю, почему до сих пор тебя не выгнал, — проворчал по-французски, вызывая у Кевина невольную улыбку: вновь нахлынули воспоминания из Гнезда. Пожалуй, совместных воспоминаний у них было очень много. — Наверное, ты скучал, — вырвалось вдруг у Кевина. Жан поднял на него взгляд распахнутых глаз с серебряным отливом, и в них вдруг мелькнуло осознание. — Наверное, — он ответил минуту спустя непривычно хриплым голосом. — Кевин, — позвал он вдруг, и тот встал с кровати, чтобы подойти ближе. — Спасибо, — Жан больше не прятал глаза. — Я просто мудак. И эмоциональный калека. Ты приходишь, предлагаешь хорошую команду, в которую у меня есть шанс попасть, буквально возвращаешь мне сестру, а я в благодарность обвиняю тебя в том, в чем вообще не имею права обвинять, — он устало уронил голову на подушку. По телу Кевина прошла теплая волна облегчения, накрывая с головой, и ему понадобилось схватиться ладонью за спинку кровати, чтобы не упасть. — Я тоже хочу поговорить с ней. Приедешь с ней в следующий раз? Кевин тупо смотрел на него, не понимая, что за внезапная перемена случилась с Жаном, какой рычаг внутри него переключили, и виновато ли в этом обезболивающее, которое вколола ему Эбби, — но в конце концов лишь кивнул. Впереди было еще очень, очень много работы — но Кевин видел, что теперь он идет вперед хотя бы не один, и Жан пытается делать шаги навстречу, как человек, который заново учится ходить. Но за годы жизни в Гнезде Жан стал ему так дорог, что Кевин был готов ждать столько, сколько потребуется, и принимать участие в его исцелении, если это будет означать, что в конце концов все вернется на круги своя и они смогут проводить время вместе как лучшие друзья.