Глава 27. Шантажист

      Эндрю Морган       Морган то и дело поглядывал на часы. Если он правильно рассчитал время, Эндрюса должны были вернуть около двенадцати. Живым или мертвым.       Напряжение сковывало волю и разум. Удалось ли Одри напоить Эндрюса из ее заветной фляжки? А Фрэнки неужели вправду туда пошла вместе с Тео? Можно не сомневаться, Лилиан бы пошла. Странно, Фрэнки, во внешности которой ясно читалось итальянское происхождение, вроде бы не должна была походить на Лилиан с ее скандинавскими корнями и красотой, сияющей, как ясный зимний день — это сравнение пришло Моргану в голову три года спустя после смерти Лилиан, когда он впервые увидел снег — и все же он с первой встречи ощущал смутное сходство между ними. Может, рост и фигура, овал лица… Или ощущение целомудрия, отличавшее Лилиан, даже когда она уже стала его женой и у них бывали жаркие, хмельные от страсти ночи. Сама душа Лилиан была девственной, не знала зла — и душа Фрэнсис тоже.       …Эндрюса привезли в двадцать минут первого, Морган увидел въезжавшую телегу в окно своего кабинета. Кроме тех, с кем он и уезжал, на телеге сидела Одри, Эндрюс положил голову ей на плечо — но это-то Моргана не слишком удивило. Видно, пошла за телегой, а Калхун ее усадил. Бедная девочка, что же она испытывает сейчас… Больше поразило то, что Эндрюс, чья спина с высоты второго этажа казалась сплошным иссиня-красным пятном, сошел с телеги сам. Конечно, Калхун придерживал его под локоть, но Морган ожидал, что придется и вовсе нести.       Да, когда-то, в семнадцать лет, Эндрю Морган тоже встал сам с окровавленной спиной и даже с помощью Джима сел на лошадь. Но ведь ему тогда досталось только три удара, и явно с меньшей силой. Отец даже в самой лютой ярости был расчетлив, ему не нужно было обвинение в убийстве. Но и этого было достаточно, чтобы Эндрю потом несколько дней пролежал в болезненной лихорадке в доме своего друга, чьи родители приютили его. А сестра друга, Лилиан, ухаживала за ним.       Впрочем, сейчас было не до воспоминаний. Меньше минуты понаблюдав за происходящим, Морган спешно зашагал вниз.       Накануне казни у него состоялся долгий и непривычно откровенный разговор с миссис Сэвидж. Ему нужен был союзник с нервами покрепче, чем у Данбара, и дольше работавший в госпитале, чем он сам. Сыну подлипалы и бывшему заключенному честь не полагается, так что Морган решил побыть шантажистом. Он хотел выяснить, не числилось ли за Джонсоном хоть одного промаха, который можно было бы припомнить и пригрозить раздуть скандал. На его памяти Джонсон не оступался, но не застала ли миссис Сэвидж иные времена?       Ей тоже пришлось подумать, прежде чем она вспомнила.       — Кажется, это случилось незадолго до того, как вы к нам устроились, доктор Морган. К нам поступила молодая женщина с внематочной беременностью. Ее прооперировали, но у нее не спадал жар. В госпиталь вот-вот должна была явиться комиссия — представители мэрии, попечители… Джонсон прямо при медсестре стряхнул градусник после очередного осмотра, заявил, что температура в норме, и выписал больную. После мне говорили, что видели похожую женщину в морге.       А теперь, значит, Джонсон старательно помогает по всей строгости наказать за халатность другого человека… Морган бы призадумался о том, как странно устроены душа и совесть у иных людей, но сейчас было не до того. Он с надеждой спросил:       — Медсестрой, при которой Джонсон помухлевал с градусником, были вы?       Миссис Сэвидж покачала головой:       — Будь это я, Джонсон бы уже был нашей марионеткой.       Косвенное свидетельство — не Бог весть что, и посторонних не хотелось втягивать в замысел, за который могут привлечь к ответственности… Так что Морган, поблагодарив миссис Сэвидж, хотел было уйти, но она его остановила:       — Я скажу, что шла мимо и все видела, если понадобится.       Морган поцеловал ей руку.       — Не торопитесь благодарить, — остановила его миссис Сэвидж. — Дело еще не сделано.

***

      Одри как раз закрыла двери за полицейскими, вводившими стонавшего Эндрюса под руки. Глаза его были закрыты, голова безвольно болталась. Он плохо соображал, где находиться и что происходит. По всей видимости, Одри все же сумела его напоить брэнди, как и хотела.       — В операционную его! — крикнул Морган и встретился взглядом с секретаршей Уоррена, вошедшей следом за конвоем.       — Я должна присутствовать как наблюдатель, — заявила она нагло, хотя Морган чувствовал, что она, пожалуй, побаивается брезгует видом кровавых ран. — Вместе с доктором Джонсоном.       — Отлично, — сухо ответил ей Морган и кивнул подоспевшей миссис Сэвидж: видимо, она тоже наблюдала за больничным двором и успела вовремя. — Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы появление постороннего в операционной не нарушило стерильности.       Секретарша, скривившись, последовала за миссис Сэвидж. Что ж, придется потерпеть присутствие Джонсона. Смирить ярость при воспоминании о том, что было накануне.       Вчера вечером Морган смог догнать его в коридоре, когда рядом никого не было.       — Не спешите, коллега. В преддверии завтрашнего дня нам надо кое-что обсудить.       — Насчет Эндрюса? — нервно спросил Джонсон. — С ним, кажется, мы все решили.       — Не совсем, но о нем после. Для начала поговорим о вас.       Джонсон остановился и обернулся, весьма удивленный. Морган продолжал:       — А также о некоей пациентке, имя которой можно узнать в больничных архивах. И о том, почему вы предпочли не разбираться в причинах мучившего ее жара, а смухлевать с градусником и выпихнуть ее умирать.       Джонсон вытаращился на него, кадык на тощей шее задергался.       — Неправда, — прошептал он, чуть заикаясь, таким тоном, что всякому бы стало ясно: рассказ миссис Сэвидж — правда чистой воды.       — Допустим. И о ней никто не узнает, если вы всего лишь скажете завтра, во время наказания, и лучше пораньше, что осужденный больше не выдержит.       Лицо Джонсона вытянулось:       — Вы предлагаете мне совершить преступление? Солгать властям?       — Я предлагаю сделать так, чтобы о вашем настоящем преступлении никто не узнал. А если узнают… Сами видите, как у нас не любят людей, которые хотя бы недостаточно заботятся о других. Что уж говорить об умышленном нарушении врачебного долга.       Джонсон молчал, губы его подрагивали. Морган уже понадеялся было, что он согласится, он вдруг ответил — дрожащим голосом, правда:       — Мне нечего бояться сплетен. В истории болезни указано, что я выписал ее с нормальной температурой, а всё прочее — домыслы. Так что не надейтесь, что из-за вас я завтра буду лгать.

***

      В операционной Одри, упрямо глядя перед собой — возможно, иначе она не смогла бы держаться — собирала в мешок оставшуюся одежду Эндрюса. Элисон закончила привязывать его руки и готовилась зафиксировать и ноги. Эндрюс лежал на животе, повернув голову набок, и постанывал.       — Одри, сдай его вещи в гардероб, и чтобы я тебя сегодня больше не видел.       «Послушается она, как же…» Дверь за девочкой закрылась. Морган посмотрел на спину пациента поближе. Как он и думал, от нее осталось сплошное месиво: удары ложились близко, часто скрещивались. Под левой лопаткой торчала обнаженная кость. Мышцы, как он и предполагал, оказались рассечены. На миг вспомнился несчастный бычок, хрипящий от боли, и Джим, заряжающий ружье. И он сам, тщетно отгоняющий мух со спины бедного животного и ищущий, где можно зашить шкуру. «Отойдите, масса, теперь уж только застрелить его, чтобы не мучился…»       Эндрюс позвал его хриплым, сорванным голосом. Морган склонился к его лицу и расслышал:       — Где Одри? Пусть она тут будет, пожалуйста…       Он так и был в полубреду, близком к забытью. Нужно было ответить что-то успокаивающее, дождаться, пока лекарство подействует, и приступить. Но прежде, чем Морган успел придумать ответ, дверь палаты открылась, и Одри вошла вместе с Элисон. Руки чистые, лицо сосредоточенное — вероятно, Элисон смогла ее обнадежить.       — Одри, считай пациенту пульс. Мисс Уилсон, приступайте.       Он успел заметить, как дрожащие пальцы Эндрюса сжали ладонь Одри, вздрогнули, когда Элисон залила его спину обеззараживающим раствором, и обмякли. А Одри все гладила его по голове, вся серая, словно оледеневшая, и смотрела остановившимися глазами на его растерзанное тело.       Морган зажмурился на миг. Пора приступать. Как обычно, все отошло на второй план, он сосредоточился, словно превратился в машину. Самые страшные удары пришлись на середину спины, там живого места не было, не осталось ни кусочка кожи, кнут впивался глубоко в мышцы, оставляя борозды до самых костей. Пришлось вытаскивать мелкие острые осколки. Потом — иссечь соседние ткани, закрыть и зашить рану, открывавшую лопатку. Наркоз не был вполне достаточным, Эндрюс мычал и временами шевелился, с глухими стонами стискивал руку Одри — та не шевелилась и не плакала. И как нарочно, в середине процесса заявилась-таки секретарша Моргана.       В ее сторону никто даже не взглянул, кроме разве что Джонсона, и кажется, зрелище операции на нее все же подействовало: она вытащила из сумочки соли и принялась нюхать.       Хотелось бы сказать, что все закончилось, но нет, это был далеко не конец. Ведь скоро Эндрюс начнет опять страшно мучиться от боли в обработанных ранах, в свежих швах.       С пациентом осталась миссис Сэвидж, а Одри Морган увел к себе в кабинет и налил немного чаю им обоим. Коньяка бы туда, да все спиртное унес Данбар, которому приказали на три дня взять отгул. Впрочем, его-то добыть проще, как и незаметно принести. Сейчас он подумает об этом, только чуть отдохнет.       — Ты сядь, Одри, в ногах правды нет.       Она опустилась на диван, мертвенно-бледная, с мутными от усталости глазами, обхватила стакан двумя руками. Морган внезапно вспомнил, какой увидел ее четыре года назад, когда Гек первый раз привел ее в больницу. Чуть загорелая, с ярким румянцем, с блестящими быстрыми глазами — даже дорожная усталость будто не отразилась на ней. Сейчас она была, как восковая кукла, глаза смотрели в одну точку и не отражали ничего, а лицо, такое юное, вместе с тем будто бы постарело на целый век.       Он не стал ее ни о чем спрашивать, не стал утешать. Есть боль, о которой лучше молчать и которой никакие слова не помогут. Они просто молчали, а после, кажется, оба задремали. Когда проснулись от того, что до его кабинета долетели крики, она так же молча вышла.       Элисон             Элисон, конечно, за пять лет работы успела столкнуться с самыми страшным повреждениями — более страшными, чем срыв кожных покровов и рассечение мышц. Тем не менее, нельзя не признать, что состояние Эндрюса было… плачевным. Еще хуже, наверное, приходилось Одри, которую, кажется, до души пробирал каждый его крик и стон — а ведь она еще наверняка ходила на площадь в наверняка тщетной надежде помочь… Как ходил и Тео, чтобы наказать себя за благой поступок с последствиями, что не пришлись ему по душе.       Скорее всего, теперь ему едва ли легче, чем самому Эндрюсу. Элисон только надеялась, что Фрэнки и Марк проследят за ним, не дадут наделать глупостей, поддержат… Покуда она не сможет забрать его.       Никогда еще она так не спешила с работы. Она понимала, что Тео, скорее всего, надо искать в кафе «Похлебка» — туда и отправилась, едва кончился рабочий день, там его и нашла. Встретила ее Роза, очень бледная, потрясенная.       — Ты что, тоже ходила? — удивилась Элисон: вроде на Розу хотели оставить кафе. Кузина помотала головой.       — Нет… Но его везли обратно по нашей улице, а я как раз высунулась и не смогла уйти. Он жив?       Элисон коротко кивнула. Подробностей лучше не знать ни Розе, никому-то еще из их компании.       Марк и София, видимо, уже ушли, но Тео еще сидел в углу, оперев голову на руку. С первого взгляда Элисон поняла: он пьян, как никогда в жизни не был. И в небывалом отчаянии.       Отчаяние плескалось и в глазах Фрэнки, которая крепко держала Тео за руку и посмотрела на Элисон с мольбой.       — Он жив, Элис?       Пришлось снова кивнуть.       — Кажется, нужен экипаж.       — Нет, я с-сам… — Тео попытался встать, но его шатнуло. Он тяжело плюхнулся на стул, вцепился в волосы и простонал:       — Я не могу понять, что же мы сделали не так. Почему настолько отвратительно на душе. Ведь мы не могли поступить иначе, правда? Если бы мы промолчали, эти люди могли остаться на своих постах, и сколько бы они тогда народу еще погубили…       Да, ради этого все и затевалось. И еще потому, что невозможно оставить без наказания виновных в смерти полутора тысяч человек, нельзя пренебречь горем их родственников. И никакой высокий пост убийцы не должен быть ему индульгенцией.       — Но если мы погубили хоть одного этого человека, мы не лучше, не лучше! — Тео стал раскачиваться. — Из-за нас его замучили…       — Никто не мог подумать, что наступят такие последствия, — Фрэнки погладила его по плечу. — Что суд применит такую кару.       — Да, это верно, — согласилась Элисон. — И вообще, Эндрюс сам выбрал свою судьбу, раз за разом уступая заказчикам и отвергая предложения Марка. А мы кругом правы.       Тео и Фрэнки оба посмотрели на нее, точно увидев впервые. Потом Тео, потупившись, медленно спросил:       — Но почему я себя правым не чувствую?       «Потому что ты слишком добрый человек», — подумала Элисон. Фрэнки тяжело вздохнула:       — Господи, какой же там был ужас…       Она закрыла лицо руками и пробормотала:       — Нам надо было больше стараться, чтобы такого не допустить.       Элисон отчаянно кусала губы. Вот уже чего бы она не хотела, это чтобы страдали те, кто добивался справедливости и правды. Разве Тео, ее нежный и кроткий, точно голубь, жених, заслужил, чтобы ему сейчас было так плохо?       Как бы она хотела, чтобы он не пропускал через себя чужую заслуженную боль, чтобы научился подчинять чувства разуму, чтобы охладел… как она. И не страдал. Но любила бы она его такого?       … Вместе с Розой и Фрэнки они довели шатавшегося Тео до экипажа. Элисон велела ехать к ней домой, поближе. С помощью кучера помогла Тео подняться по лестнице. Он был вялый, как тряпичная кукла, и вряд ли только из-за выпитого вина: его явно разбило потрясение.       Элисон надеялась, он сразу уснет, едва она уложит его в постель. Надеялась, им не придется обсуждать случившееся, он не спросит, что она думает… Хотя как же гнусно таить, умалчивать о том, чего вовсе и не стыдишься! Но ей было бы легче, если бы он забыл о том, что она сказала в кафе. А Тео, едва голова его коснулась подушки, тяжело вздохнул и спросил:       — Элис, ты правда так думаешь? Что Эндрюс сам выбрал свою судьбу?       Ну что ж, вот и настал момент истины.       — Да, правда.       — И поэтому ты не хотела нам помогать?       Если честно, Элисон мало чем могла помочь. Тетя Сьюзен тоже поддерживала приговор, считая, что запугать судостроителей и судовладельцев нужно любыми способами. Она приложила бы все силы, чтобы не размещать материалы в защиту Эндрюса и Исмея. Бобби, сойдя на берег, однажды побывал на митинге за скорейшую казнь. Но главное-то, Элисон и не хотела противостоять приговору, в котором — именно для этих людей — не видела ничего ужасного. И не начала видеть теперь, когда самой пришлось обрабатывать Эндрюсу живое мясо на месте спины. Может, на секунду и мелькнула жалость — но исчезла, едва Элисон вспомнила обезумевшего бородача и женщину, которая пыталась вскрыть вены. Им было больнее. Да, может, ее отец и мать смогли бы сострадать и убийце, и жертвам. И на митинге против казни они были бы в первых рядах. Ее отец и мать были так же неразборчиво добры, как Тео и Одри, но куда это их привело? Сначала в могиле оказалась мать, заразившись в приюте для падших женщин, где помогала, тифом от какой-то проститутки, за которой ухаживала, а после и отец поторопился за ней, оставив Элисон и ее братьев круглыми сиротами… Тогда-то Элисон и начала осознавать: доброта должна быть разумна. Тем более, та несчастная шлюха помощи и жалости была куда более достойна, чем Эндрюс. Тео молча смотрел на нее, тяжело моргая, будто веки его были неподъемными. Элисон глубоко вздохнула и сказала:       — Да, поэтому. Я считаю приговор справедливым, а то, что случилось с Эндрюсом и Исмеем — заслуженным. Их преступление беспримерно, Тео. Жертв их жадности немыслимо много.       У него исказилось лицо, будто от боли.       — Если бы ты там была, если бы видела…       — Я видела Эндрюса после казни. И все-таки стою на своем.       Ну вот, камень с души свалился. Тео молчал, и это ранило. Возможно, Элисон придется принять свою судьбу: он оттолкнет ее, как оттолкнул Артура. Не выдержав все-таки, она снова заговорила сама:       — Во мне нет милосердия к преступникам, Тео — тем более к тем, кто погубил столько невинных людей. Лучше мне сразу честно в этом тебе признаться, чем потом лицемерить всю жизнь. И я вряд ли изменюсь, потому что не считаю, что неправа. Даже ради того, чтобы ты был рядом, не откажусь от своих принципов и не буду притворяться. Конечно, я надеюсь, что мне и не пришлось бы, что ты готов любить меня настоящую. Я никого больше не полюблю так, потому что лучше тебя нет человека на свете, но мне легче потерять тебя, чем себя.       Она выдохнула. Тео медленно сел на постели, сцепил руки в замок. Его силуэт в темноте освещал лишь фонарь за окном. Он потянулся за одеждой, сложенной рядом на стуле.       — Куда ты? — встревожилась Элисон.       — Прости. Мне нужно подумать. Побыть одному.       Что ж, она подозревала…       — Нет. Куда ты пойдешь пьяный? Я могу выйти, но оставайся здесь.       — Я пойду, — сказал Тео тихо, но так твердо, что Элисон поняла: она не отговорит его. Может, он остался бы из жалости, если она начнет умолять, плакать, но последнее, чего она хотела — вызывать в нем жалость. Так что она вышла в гостиную и встала у окна, спиной к двери в спальню. Она видела, как Тео вышел, держась за стену, избегая смотреть на нее, потом услышала, как хлопнула входная дверь. Ну вот и все. Осталось убедить себя, что сейчас нисколечко не больно. Больно было видеть раздробленную голову отца, а сейчас — так, пустяки.       Эндрю Морган       Когда Морган вышел на улицу, уже вечерело — небо залилось усталым румянцем, хотя оставалось таким светлым и высоким, каким бывает только в разгар лета. Мир снаружи казался нереальным, будто сказочным, тихим и красивым. Настолько он отличался от того, что происходило в последние часы в больнице. В глазах все стояла окровавленная, порубленная в клочья спина, в носу — сырой кислый запах крови, в ушах — крики и стоны.       Он достал сигарету — покрутил ее в пальцах, понюхал, но так и не закурил, хотя хотелось. Фрэнки — как и Лилиан когда-то — не нравился запах сигарет, он замечал, как она морщит тонкий носик от горького дыма. Ничего, покурит потом. Морган посмотрел на часы — у него было минут двадцать, может, полчаса, пока Эндрюс снова забылся мучительным коротким сном-полудремой. Он быстро дошел до «Похлебки», надеясь, что там будет мало посетителей. Так и было, в кафе сидело человека два, скрытые в полумраке углов. За барной стойкой скучала кузина Элисон, а Фрэнки не было видно, и Морган покрутил головой, высматривая ее.       Он заметил ее тонкий силуэт за стеклом двери в подсобку. Толкнул дверь — девушка обернулась. Он увидел заплаканные глаза, дрожащие тонкие руки. Фрэнки молча кинулась к нему на шею, он прижал ее к себе. Ее тело вздрагивало. Она начала всхлипывать. Он не представлял, что она может так плакать.       — Тише, милая Фрэнки… — Морган погладил ее по голове, как ребенка, и обнял покрепче. Какая же она худенькая.       — Он… он жив?       Морган кивнул.       — Жив. Мы сделали все возможное.       — А дальше?       — Дальше все в руках Бога, Фрэнки. Помолитесь за него.       — И за всех нас, — пробормотала она. — За тех, кто это допустил.       — Зачем вы туда ходили? — Морган с жалостью посмотрел в ее лицо. — Ну зачем?       Фрэнки вытерла щеку.       — Мы не могли не пойти. Мы должны были видеть, что сделали. И… там был Тео. Я должна была ему помочь.       Морган не почувствовал ревности, только уважительное понимание.       — Как он?       — Плохо, — Фрэнки вздохнула. — Он сильно напился, доктор Морган. Элисон его увела.       — Она о нем позаботится. А я о вас. Пойдемте, выпьем чаю. Мне скоро нужно будет вернуться.       Фрэнки сделала им обоим чай с лимоном, они присели за столиком у окна. В кафе где-то под столом пел сверчок. Забрался, наверное, с улицы. Фрэнки задумчиво звенела ложкой о стенки чашки, перемешивая давно растворившийся сахар. Потом подняла на него глаза — полные боли и вины.       — В него кидали камни, доктор Морган. После того, как все кончилось… Там были люди, которые спорили на деньги — закричит он или нет, а после, когда он все же закричал, — она сглотнула. — Они поспорили, потеряет ли он сознание. Там были те, кто смеялся… Те, кто требовал еще… А когда его повезли назад, снова стали кидаться камнями… Целились в спину… Марк попытался скрутить одного такого, его стали бить, чуть не разорвали… Хорошо, что там оказался наш знакомый, Джон Калверт, художник, он заходит сюда иногда. Он помог Марку вырваться. И еще один человек вмешался и буквально закрыл нас от толпы. Такой, знаете, рослый, крепкий, с рыжей бородой. Откинул несколько человек, как котят, остальные побоялись к нему подступать.       — Надо бы Марку обратиться в больницу.       Фрэнки покачала головой.       — Здесь мы с Софией промыли ему ссадины, перевязали. Он говорит, всё в порядке. Но понимаете… Когда Марка стали бить, я увидела Артура… Помните его? Он стоял и смотрел… И улыбался.       Морган взял ее за руку.       — Фрэнки… — он смутился, наконец осознав, как фамильярно обращается к ней, но по ее потеплевшему взгляду понял: именно это ей сейчас и нужно. — Иногда люди открываются с самых отвратительных сторон. К сожалению, именно тогда, когда больше всего нужна их доброта. Но вы оказались не такими, как Артур. Вы проявили лучшие качества.       Она покачала головой.       — Мы ничего не сделали… Кроме того, чтобы разбудить в людях зверей. Помните, вы говорили о несчастной слонихе? Почему мы о ней сразу не вспомнили? Не подумали, что человека растерзают еще охотнее?       Морган тяжело вздохнул, погладил ее по запястью и сжал пальцы. Он хотел бы сейчас снова прижать ее к груди и шептать слова утешения, пока она не уснет.       — Потому что вы сами на такое не способны. А того, кто был способен и хотел этого, вы сразу не разглядели. Человек, не способный к злу, часто не подозревает в других этой способности.       Как в нем не подозревала Лилиан…       — Но все-таки это не повод начать подозревать всех, понимаете? Я не хочу, чтобы случившееся сегодня сломало вас… Любого из вас.       Фрэнки помолчала, только мягко высвободила руку, но лишь затем, чтобы ласково провести ею по его лицу. Морган закрыл глаза от ее нежности.       — Меня не сломает. Ведь у меня есть вы.       Неважно, в какую минуту слышишь, что ты есть у кого-то… Земля под ногами крепнет, расправляются плечи.       Они посидели молча несколько минут. Потом он встал, поцеловал ее в макушку.       — Мне пора. Выпейте перед сном немного вина или коньяка. Поговорите с кем-нибудь о чем-то отвлеченном, почитайте книгу. Старайтесь не думать о… о том, что видели. Я обязательно зайду завтра.       — Хорошо, — Фрэнки покраснела и благодарно посмотрела на него. — Спасибо вам. И извините, что я так… расклеилась. Вам самому, наверное, нелегко пришлось сегодня.       Морган слабо улыбнулся.       — Легче, чем многим.       В больницу возвращался он быстро, как только мог.       Одри       Oна смачивала ему губы водой, вытирала пот, удерживала лед у горящих ран. Хоть бы они не воспалились. Доктор Морган, вернувшись из «Похлебки», куда отлучался поужинать, осмотрел его, но они уже мало что могли сделать. Измучившись, он уснул, и она тоже задремала - но вскоре резко проснулась от непонятного звука. Oказалось, его подушка упала на пол, мокрая насквозь, лицом он уткнулся в матрас, простыня сползла в сторону. Не сползла, поняла она, подойдя ближе. Он разорвал ее зубами. На привязанных к решетке запястьях виднелись глубокие ссадины.       Спина, то, что от нее осталось, чуть заметно вздымалась, но даже от этого движения раскрывались края многочисленных глубоких ран, из которых сочились сукровица и кровь. Простыни были красными.       Ему больно дышать, мелькнуло у нее в голове. Каково это, когда каждый вздох приносит такие мучения?       Одри обошла кровать и села на колени у изголовья. Он глухо стонал. Лицо его было мокрым от слез, искаженным от невыносимой боли, глаза крепко зажмурены.       — Мистер Эндрюс…       Он застонал, руки напряглись, вцепившись в решетку.       — Потерпите… — она шмыгнула носом. — Скоро будет полегче.       — Я не могу, Одри, — сорванным сиплым голосом прошептал он, не открывая глаз. — Я не могу больше…       — Вы сможете. Я буду рядом.       Она протянула руку и обхватила его пальцы поверх решетки. Если бы только она могла взять хотя бы часть его боли на себя.       — Уйди, — прошептал он. — Пожалуйста, уйди…       Он не хотел, чтобы она видела его слабость.       — Уйди, — из последних сил прошептал Эндрюс.       — Я не могу.       Он лицом уткнулся в матрас и глухо зарыдал. Одри зашептала молитву. Никакие средства, чтобы облегчить ему боль, нельзя было применять постоянно, чтобы не причинить худшего вреда, но как же ему вынести то, что с ним теперь?       При каждом выдохе мистер Эндрюс стонал, уже бессильно и очень тихо, но в стонах чувствовалась боль, боль без конца. Если бы можно было взять часть этой боли на себя, хоть немного… И это было невозможно. Оставалось только гладить мистера Эндрюса, Томаса, по затылку, лицу, нежно сжимать руку, стараясь избавить от боли через эти прикосновения, молиться и ждать. Сквозь стоны стало доноситься бормотание, и Одри приблизила свое лицо к лицу мистера Эндрюса. Глаза его были закрыты, густые темные ресницы слиплись от слез. Она поцеловала его руку.       Уильям Уоррен       Уильям Уоррен редко позволял себе излишества. На самом деле не очень-то и хотелось: с детства он был равнодушен к пище и одежде; когда вырос, обнаружил, что и похоть не туманит ему головы так сильно, чтобы затмевать разум. И сегодняшний ужин, конечно, не был безумным пиршеством, скорее данью традиции: ведь победы следует отмечать. А вспоминая, как Эндрюс, этот гордец, закричал с третьего удара и разразился рыданиями, как крупно вздрагивал и вопил каждый раз, когда кнут впивался в тело, как потешалась над преступником толпа, когда его сводили с эшафота, Уоррен не мог лгать себе: победа была несомненной и бесповоротной. Даже взбежавшая на эшафот любовница Эндрюса пришлась кстати: что он еще и развратник, обнаружить было самое время.       А главное, Уоррен видел, как многие люди, расходясь, улыбались. Особенно запомнилась ему женщина в черном, в которой он узнал миссис Ребекку Ли, свидетельницу. Сегодня она вся сияла: ее сын и муж наконец были отомщены, как и сотни других. В ее горе — Уоррен понимал с тех пор, как увидел ее — ее не утешили бы формальные извинения или тем более деньги: что за мерзость вообще, откупаться от горя и потери, которые нанес другим? Она жаждала, чтобы человек, убивший ее мужа и сына, претерпел боль, подобную ее боли хоть отчасти — и получила желаемое.       Правосудие свершилось, и, что еще важнее, Уоррен принес утешение тем, кому неоткуда было больше ждать его, вытер их слезы. Значит, все было не зря. Нельзя говорить, будто ты жалеешь пострадавших или погибших, и ничего не делать ни в помощь им, ни ради мести — тогда лучше уж честно признаться, что на самом деле они тебе безразличны. Если вера без дел мертва, то жалость — тем более, и сегодня Уоррен делом доказал свое милосердие, свою сострадательность и доброту.       …Ужин Уоррен разделил с Питером, своим младшим: славно насладились и стейком с кровью, и тонко нарезанными фруктами, и красным вином. Питер выспрашивал про нюансы процесса, и Уоррен охотно ему все объяснял, по возможности доступно. Мальчик скоро должен был выбрать поле деятельности; его соблазняла юриспруденция, и Уоррен не был против. Предупредил, правда, что помогать не станет, но Питера не страшила самостоятельность. Да, можно было себе не лгать: Питер определенно был его любимцем, хотя, пожалуй, каждый из его детей мог бы стать поводом для гордости любого уважающего себя человека.       Все они с детства отличались послушанием, а когда Уоррен счел возможным брать их — вместе с женой — смотреть на исполнение приговоров, то убедился также в их хладнокровии и высокой нравственности. Ни разу ни один из них не отвернулся, не зажмурился, не заплакал и тем более не стал просить за осужденного. Даже Мэри, его единственная дочь, проявляла твердость, несвойственную юной девушке. Вот и сегодня она наблюдала за казнью, сидя совершенно неподвижно, хотя Нил, ее старший брат, слегка занервничал, забарабанил пальцами — Уоррен потом сделал ему выговор за недостойное мужчины поведение — а Вера, ее мать, поднесла к лицу надушенный платок.       Да, по счастью, детям от матери досталась лишь внешность: темные вьющиеся волосы, бледная кожа, серо-голубые глаза и детский, чуть выпуклый лоб, на котором были тонко вырисованы переломленные посредине брови. Вера до сих пор — в сорок пять — была очень хороша собой, но выбрал он ее, пожалуй, не поэтому и не из-за весьма солидного приданого. Он сам в то время мог осчастливить любую бесприданницу. Но Вера с ее кротостью, доходящей до безответности, должна была стать идеальной женой — и стала. Он не мог пожаловаться на судьбу. Его жена была самой покорной и самой чистой женщиной в Штатах. Разумеется, Уоррен никогда не был в нее влюблен — для брака это лишнее — даже не питал особенного влечения, но всегда ее оберегал и направлял, как подобает мужу.       Пожалуй, именно из-за Веры он решился обличить Эндрюса перед его женой. Жаль стало женщину, такую же чистую и нежную, которая, выходя замуж, и не представляла, во власти какого чудовища она оказалась. Уоррен почувствовал, что его долг — открыть ей глаза хотя бы на ту сторону натуры ее мужа, которая для любой женщины важнее всего.       У Веры часто болела голова, и Уоррен разрешал ей в таком случае пропускать ужин; разрешил и сегодня. У Мэри не было аппетита, она только съела тост и выпила чашку чая. Должно быть, сказала она, сегодня на балконе ее продуло. Нил уехать ужинать к приятелю, там же хотел и заночевать.       …Из окна тянуло скорой грозой. Уоррен зевнул, отложил роман, который читал на ночь; «Дженни Герхардт» — весьма поучительно, хотя в конце автор и скатился в сентиментальность. Отлично сегодня прошел день; и роман он дочитал, и даже пасьянс сошелся, а ведь вечно не везло. Уоррен прикрыл окно, погасил свет, устроился поудобнее и вскоре погрузился в глубокий, освежающий сон.