Pulsation

      Хосок — её жизнь, её дыхание, биение собственного сердца.       Если бы Грэйс только могла сказать ему, как сильно влюблена в него. Что крупицы этих чувств, вызывающие всезаполняющее чувство эйфории, с течением времени превратились в любовь. Именно она заполнила внутреннюю пустоту Грэйс. Из-за потери близких последние двадцать лет её единственным спутником было одиночество. Светлые чувства, давно покинувшие девушку, оставались в тени до тех пор, пока непроизвольная улыбка коснулась губ при первой встрече с её любовью. Чон Хосок, ставший для неё лучшим другом, был подобен солнцу, что осветило её мрачную жизнь, согрело ее своими теплыми лучами.       Стоило только Грэйс закрыть глаза, как она постоянно видела его. Девушка понимала, что Хо нет рядом, но страстно желала его присутствия. Каждую минуту думала о нем, искала его глазами повсюду. Сколько бы Грэйс не пыталась выкинуть все это из головы, она не смогла. Она не хотела. Не хотела забыть Хосока! Грейс продолжала любить. Страстно, горячо, до умопомрачения. До самой смерти. После неё.       Какова же была её радость, когда Грэйс узнала, что её чувства взаимны. Начавшиеся отношения с парнем мечты и вовсе вознесли её душу к небесам, где было так легко и спокойно, где царило счастье.       Жаль, что счастье так быстротечно и невечно. Все оборвалось внезапно. Хосок попал в автокатастрофу. Он выжил, но не проснулся. Врачи давали неутешительные прогнозы. Попытки успокоить Грэйс были безуспешны. Она не могла остановить слёзы, хлынувшие из глаз потоком в тот момент, когда она зашла в палату. Взгляд упал на застеленную белоснежными простынями койку, на которой в трубках и капельницах лежал ее любимый. Ее шаги, дыхание, биение сердца составляли единый ритм. Глядя на него, такого бледного и слабого, совсем не того Хосока, жизнерадостного, излучающего энергию, Грэйс вспоминала, как хорошо им было вместе.       В голове всплыло то, как они спешили встретить их любимый закат на берегу моря. Тогда Грэйс опустила голову на плечо Хосока, и он, улыбнувшись, посмотрел на неё. Та смутилась и попыталась закрыть лицо, но он убрал её руки с лица и сказал, что нет причин скрывать такую красоту. Она глядела в родные глаза, слегка улыбаясь, и ощутила пульсацию мощной, чувственной энергии, когда Хосок коснулся её. Когда их пальца соприкоснулись, по телу Грэйс пробежала странная, пьянящая дрожь. Она была подобна электрическому разряду. Грэйс наблюдала за профилем любимого человека, а после опустила взор на их сплетённые пальцы, хлопая пушистыми ресницами в такт бешеному биению собственного сердца, ведь рядом находился он.       — Знаешь, какая музыка лучшая в мире? — спросила она.       — Шум волн и крик чаек? — предполагал Хосок, на что та, рассмеявшись и промолвила:       — Нет, — он посмотрел на Грэйс, сидящую рядом. Она прижалась к нему ближе и продолжила: — Лучшая музыка — это биение твоего сердца. Если бы у меня была возможность, я бы записала звуковой файл с этой чарующей мелодией и перекачала в плеер. И слушала бы целыми днями.       Именно тогда для них вся вселенная двигалась с биением сердец друг друга, как и сейчас, собственно. Только в этот раз без участия Хосока.       Грэйс заходила за калитку каждый день, она, бывало, даже ночевала в одном помещении с Хосоком. Эти несколько дней она пребывала в подавленном настроении, а сердце кровью обливалось при каждом взгляде на Хосока. Она плакала, нет, рыдала, держа любимого за руку.       — Посмотри, любимый, — сквозь слёзы произнесла Грэйс, вытащив из кармана снимок УЗИ, — это наш малыш.       Она засмеялась как безумная от того, что начала разговаривать с пустотой. Украдкой вытерла слёзы рукавом рубашки, прекрасно зная, что её любимый точно не хотел бы видеть их.       — Помнишь, ты мне говорил, что независимо от того, какого пола у нас будет ребёнок, ты будешь любить его? Будешь продолжать любить. Накроешь мой живот и почувствуешь пульсацию нашего крохотного комочка, — она искала хоть какой-то ответ в его закрытых уже несколько дней глазах, но его не последовало.       Грэйс опустила голову вниз, не переставая держать руку любимого, она крепко вцепилась в неё как в спасательный круг. Отчасти это так и было, ведь если бы Хосок проснулся, она была бы спасена. Спасена от своих же чувств, от своего предчувствия о том, что произойдёт что-то нехорошее. Но Грэйс пыталась верить в лучшее, уверяла себя, что любимый проснётся и даст ей ответ касательно их будущего.       И ответ последовал.       Сердце Грэйс замерло, а дыхание и вовсе остановилось на какое-то время, стоило ей только уловить частый писк аппарата жизнеобеспечения. Она почувствовала бешеную пульсацию собственного сердца, оно вторило пульсации внизу живота. Её глаза растерянно бегали по сторонам, слёзы застыли, в голове был только один вопрос: ты… умрёшь?       Грэйс не могла поверить тому, что происходило на её глазах. Из ватных рук выпал ценный снимок, будто знаменуя собой начало конца. Она сжимала в руках руку любимого, нехотя чувствуя, как пульс вовсе исчез.       — Нет-нет! Не может быть…       Она зарыдала с новой силой, когда в палату вошли врачи и попытались отстранить Грэйс от любимого.       — Ты не можешь умереть, Хосок! — она кричала в истерике, а после осела на пол, когда вокруг столпились врачи, хотевшие помочь.       До этого момента Грэйс думала, что её любви с Хосоком никто и ничто не помешает.       Только сейчас до неё начало доходить, как она ошибалась.       Она рыдала, смотря, как любимого отключали от аппарата, пока сквозь пелену слёз не почувствовала пульсацию в животе. Грэйс, накрыв его ладонью, прошептала убедительно себе:       — Я справлюсь. Я должна справиться для тебя, мой малыш, и для тебя… мой любимый.