***

Акт I Баджи умирал без сожалений. Майки и «Тосва» — он знал, что передает их в надежные руки; руки Такемичи; Такемичи, который по какой-то причине напоминал Шиничиро. А старший брат Майки был крут. Уважение, что испытывали к нему многие, было оправданным. Храбрый, не сдающийся — вот таким он был. Настоящий хулиган. Такемичи ему под стать. Признать это — все равно что подавиться слезами, но Баджи верил — у отважного мальца все впереди: в глазах его искры зажигаются невероятные. Такие, что ярче звезд. Хрипы, вырывающиеся изо рта Баджи, можно ошибочно принять за предсмертную агонию, но это смешки. Сдавленные, глухие. Кровь вытекала из тела быстрее, унося жизнь — все ее краски: лицо бледнее молока. Баджи показалось, что на месте Такемичи — этого жалкого, плаксивого дурака! — стоит сам Шиничиро-сан. Шиничиро-сан, которого они вместе с Казутора грохнули. Идиоты. Но это дела давно минувших дней. Сейчас — лишь слезы Чифую, капающие на щеки. — Спасибо, — молвит на издыхании. Где-то вдалеке воют сирены. Приближается полиция, хулиганам пора сваливать. Большинство уже делают ноги — лишь «Тосва» не двигается. Всегда они так — не могут оставить конфликт нерешенным. Не могут уйти, не попрощавшись. Назидание и благодарность — он сделал все, что полагается при смерти, но ощущение упущенности не покидает его, заставляет организм работать на полную мощность вопреки смертельному ранению. Он убил себя во имя дружбы. Дружбы, которую он так отчаянно хотел сохранить. Ведь славные были времена: шестерка основателей — его семья. Восстановить узы при нынешнем раскладе дел — все равно что плюнуть на горе Майки. Кто-то должен был чем-то пожертвовать. И Баджи решился — он вручил драгоценным людям свою любовь. Каждый мог растолковать самоубийство по-своему, но для близких он желал лишь лучшего. Пытаясь устранить проблему в лице Кисаки в одиночку, чертовски облажал. Не нужно было уходить в «Вальхаллу». Нужно было рассказать все Майки. Так много всего было нужно. Теперь поздно. Теперь — смерть холодит позвоночник и встречает своими объятиями. Тень. Ресницы трепещут. Над ним склоняется девичье лицо, а он не верит, но радуется, как болван. С чего бы Акэйн быть здесь? Она кроткая и уютная. Птичке певчей следует быть дома — в клетке золотой. Но руки, огладившие его скулы, слишком реальны. — Акэйн? — Это я, Баджи, — губы у нее то ли горячие, то ли его мороз пробрал настолько, что он уже не отличает температуру, — зачем ты оставляешь меня так рано? Ты обещал, что все закончится удачно. Стало быть, ты соврал? — Прости. Это обещание я не смог… Пред ликом бесконечной пустоты он застывает навсегда. Как мраморная статуя лучшего скульптура — определенно лучшего. Таких, как Баджи, хоронят лучшие. Всегда. Акт II Мама гордилась, что застала новый век. Двухтысячный. Бандитский двухтысячный — всегда с раздражением мысленно поправляла Акэйн. Кризис веры. Япония, как и любая другая страна с историей побед и поражений, пережила многое, но именно на отрочество Акэйн выпал период цветения школьных хулиганов. Дурацкие прикиды, с помощью которых они бросали бунт обществу, волновали Акэйн — и волновали неприятно. Ей, девчонке, которой повезло уродиться дочерью премьер-министра, хотелось бунтовать. Вынужденная поддерживать статус отца, она получала исключительно высший балл, не красилась и не надевала юбку выше колена. А так хотелось! Мода ведь такая, что ножки обнажать — загляденье! Акэйн тоже хотела, но ей запрещалось все, что не прошло контроль матери. А не проходило многое. Родители славились людьми старой закалки. Окруженная строгой любовью, она не была избалована. На нее могли и накричать, и поколотить. Лишь в детстве она капризничала — правда, уж позабыла то славное время. Акэйн училась в обычной средней школе. В параллельных классах — какие-то хулиганы. Они привлекали внимание общественности: от учеников до полицейских. Чему Акэйн радовалась, так это тому, что влюбленные в плохишей девочки быстро одумывались, стоило им увидеть пацанскую драку. Акэйн присутствовала на одной из них. Кровище-то было! Мерзость. Обычно она шла из школы с подругой, но сегодня она дежурила. Родители чтили пунктуальность, поэтому Акэйн пришлось поторопиться. Переобувшись, она кинулась из раздевалки домой — прочь, скорее прочь из этого гнилого места! Ах, до чего же она втайне презирала этот простой люд! Не очень-то ее любили родители, раз отдали в обычную, а не частную школу. Там условия, должно быть, лучше. И кормят больше! И санузел чище! Проклятие!.. В расстроенных чувствах Акэйн завернула не в тот переулок и решила дойти до дома длинной дорогой. Плевать, что опоздает. Плевать, что родители рассердятся — это ее маленькая месть. Увлекшись злорадством, Акэйн не заметила. Не услышала. Не поняла. И еще очень много «не». Прежде, чем байкер, несущийся со всей скоростью, сбил ее, она почувствовала толчок. Меж лопаток легла чья-то рука — и в следующий миг испарилась. У нее закружилась голова. ххх — Как ты? — Просто царапина. — Я же вижу, что это не так. Покажи. Акэйн протянула дрожащие руки. Сердце щемило. Ни одна из ее подруг не сделала для нее и половины того, что сделал для нее Кейске Баджи. Не потому, что они были плохими девчонками, а потому, что сама Акэйн для них ничего не делала вовек. Она не умела дружить — и осознание это с лихвой обрушилось на нее лишь сейчас. — Задрала. Я же сказал, что все в норме. Несмотря на его грубость она не обижалась. Он всегда был хулиганом. С чего бы ему любезничать сейчас? К тому же, он спас ее, а не она. И причины этого поступка ей все еще были неизвестны. Как благородно и как… как глупо. — Зачем ты это сделал? — Тупой вопрос. А что, я, по-твоему, должен был молча наблюдать, как ты подыхаешь? Она скривилась. — Знаешь, что? Я в должниках не останусь. Проси, что хочешь. Честно говоря, этим она надеялась задобрить его. Он ведь мог бы ей понравится, будь он чуточку вежливее! — Что хочешь, говоришь… — он наклонил голову: в косом изгибе дрогнули губы, подчеркивая хищность раскосых глаз. Дикий, необузданный взгляд. Бросает в дрожь. — Это ты зря, но раз уж сама подняла ставку, я воспользуюсь предложением. Акэйн сглотнула. Ками-сама, во что она ввязалась? Сердце отбивало чечетку, кровь гремела в ушах. Черт, какая приятная нега растекалась внизу ее живота! Она что, взволновалась? — Д-да, — подталкивая к ответу. Он неожиданно громко рассмеялся. Она сморщилась вновь. — Не сейчас. Когда будет надо — я тебе звякну. Давай номер. — С какой стати? — Она нахохлилась, точно промерзший воробушек, а он посерьёзнел. — Может, мне твой адрес разузнать? Или так нынче благодарят за спасение? — Н-нет! Послушай, я… — растерянная, Акэйн сделал, как он просил: быстро начиркала на наспех выдранном листочке свой телефон. Лишь бы этот тип отвязался — жуткий до чего! — Возьми, — она протянула листочек, но Баджи его не взял. Более того, посмотрел на нее, как на умалишенную. — Не пойму — ты глупая или нет. Кажется, он не шутил. Акэйн опустила руку, пребывая в расстроенных чувствах. — Зачем ты так? — Мне от тебя ничего не нужно. Я спас тебя по прихоти. — Ладно, — раздраженно поведя плечом, девочка едко добавила: — Если ты так говоришь, идиот! Никто ничего не делает просто так. — Я делаю. — Но почему? Ты ведь мог умереть! — Может, я этого хотел, — ухмылка, тронувшая край его губ, расползлась до самых ушей, — это был мой выбор, девчонка. Не ты несешь за него ответственность и не тебе сокрушаться. Акэйн ошалело икнула. Он, черт бы его побрал, был прав. Не слишком ли многое она на себя брала, додумывая мотивы человека за него самого? С того дня Баджи стал для нее символом справедливости. Он ненавидел это слово, но она действительно считала его человеком чести. Правда, последнее слово ему сдержать не удалось. Акэйн сделала важное лицо и процитировала небезызвестное хайку: — Ветку что ли обломил Ветер, пробегая в соснах? Как прохладен плеск воды! Она жизнерадостно замахала руками. Они направлялись в кинотеатр — погода стояла солнечная, а Баджи был во всем черном. Яркий контраст между жизнью в изобилии и в драках. — А это откуда, знаешь? — Без малейшего понятия. — Акэйн хихикнула, а Баджи впился в нее злыми глазами. — Смеешься надо мной? — Автор этого хайку — Мацуо Басе! Скажи, кто вообще может не знать Мацуо Басе? Его авторский почерк узнаваем и оригинален. — Чудак твой Басе. Все о молниях, травках, да журчании ручья пишет. — И ничего он не чудак! Хайку на то и хайку. Поэты стремятся отразить ускользающий миг природной красоты, который никогда не повторится. Баджи окатил ее задумчивым взглядом, что ведром ледяной воды. Непроизвольные мурашки пробежались вдоль ее позвоночника. — Твои родители по-прежнему требуют, чтобы ты поступила на врача? Настроение покинуло Акэйн. — Да… — Литератор, редактор, или кем ты там хочешь стать? Ты должна настаивать на своем до последнего. Поддержка Баджи пробила ее на слезы. Девочка схватила его за руку и запальчиво прошептала: — Я приложу все усилия для того, чтобы гордиться собой. Но только если ты обещаешь быть на церемонии вручения дипломов, хорошо? Даже если мы расстанемся к тому времени. Баджи поскреб в затылке. — Ладно. — Обещаешь? — Да сказал же «ладно». Будет по-твоему. Акэйн радостно подпрыгнула. Теперь все будет хорошо. В тот же день ее ждал грандиозный скандал с родителями. Они не одобряли выбор ее профессии, но она продолжала гнуть свою палку, думая о словах Баджи и о том, как бы она не хотела его разочаровать. Ее посадили под домашний арест на два месяца. Тосва схлестнулась с Вальхаллой. Противостояние двух полубандитских группировок подняло на уши всю молодежь Токио; вынужденная оставаться дома, Акэйн переживала душевное потрясение. Она верила, что с Баджи ничего не случится — он ведь такой сильный! — но отчего-то растущее беспокойство становилось настолько невыносимым, что ее тошнило. Телефон завибрировал. Ей пришло уведомление: неизвестный номер прислал сообщение. Она бросила телефон об стену — недостаточно сильно, чтобы разбить, но достаточно, чтоб пеплом рассыпаться на полу. Акэйн зажала рот рукой и, всхлипнув, отползла подальше. — Нет, нет, нет… Это невозможно. Речь идет о Кейске Баджи! О ее всесильном, наглом, совестливом Баджи! Со всех ног она бросилась в место потасовки. Минуя опешивших родителей, наплевав на огонь, раздирающий легкие. Они же вызвали скорую, верно? Даже если Баджи ранили, для него это — сущий пустяк! Как и в тот раз, когда он спас ее от машины. Он же пострадал немало, но всего через два дня выписался из больницы! Ха-ха, ну и глупая шутка, неизвестный номер! Но время шуток кончилось. Еще тогда, когда Акэйн сознательно решила привязаться к хулигану; когда пришла к нему в больницу еще раз со сборником хайку эпохи Эдо; когда заплетала его длинные волосы в косу; когда соглашалась на его безрассудные затеи, когда… когда она полюбила? Лет восемь спустя — или девять, она не считала — Акэйн ждала своей очереди на вручении аттестатов. Баджи не было рядом, но он был в ее сердце. Она сжимала губы, чтобы не заплакать. Поправила рукав мантии. Скоро ее очередь. — Я горжусь собой, Баджи, — она тронула медальон, где хранилась фотография его, — а ты?