∞

      Душные первые дни сентября растекались по помещению аврората, наполненного слабым солнечным светом, ползущим длинными золотистыми щупальцами по толстому стеклу, расставленным столам и темному полу. Гермиона втягивает горький сигаретный дым, лениво жмурясь от щекочущего бледную кожу зайчика, блестками и искорками отражающегося на ее коричневых радужках.       Гермионе Джин Грейнджер двадцать пять лет, и она, по Министерским слухам, ужасно черствая женщина. Гермионе Джин Грейнджер двадцать пять лет, и она влюблена в идеальный образ то ли мужчины, то ли ангела, с острыми чертами лица, подвешенным языком и полным отсутствием интереса к кому-либо. Темные кудри свободно спадают на высокий белоснежный лоб Тома Риддла, копошащегося перед ней с многочисленными бумагами. Он склонился над столом, оперевшись ладонями на твердую деревянную поверхность, кости и вены выделились от силы нажатия, а брови напряженно свелись к переносице.       Идеальное лицо идеального человека, он тонет в никотиновом дыму, что Гермиона медленно выпускает с пухлых губ, приоткрыв рот и чуть запрокинув голову. Собранные в высокий хвост кучерявые волосы спадают на открытое левое плечо и края сползшего рукава водолазки, пока она разглядывает Министра магии, изучающего сложнейшее дело, что сотрясает пугающими новостями сводки газет который год. Грюм уже устраивал нагоняй на этой неделе, бумаги летали и сжигались в воздухе, несколько столов было перевернуто — похищенная любовница Министра, оказавшегося не бесчувственным камнем, принадлежала к роду Лестрейндж, и, помимо прессы с другими проблемами, вся ее семейка, по очереди навещавшая аврорат, встряхнула хорошенько заспанное и залитое медом общество вялых мух, медленно разлагающихся на жаре.       Любовницу похитили, маньяк продолжал орудовать и не желал быть пойманным, у Гермионы заканчивались сигареты, а сам Министр магии изучал дело, пока напуганные и трясущиеся после устроенной взбучки работники благоразумно сбежали на обед.       Гермионе Джин Грейнджер двадцать пять, из-за работы многочисленные ухажеры не выдерживают отношений с ней, да и не получают достаточно взаимности, чтобы хотя бы попытаться. Гермионе Джин Грейнджер двадцать пять, она вновь затягивается горьким, режущим горло, дымом, разглядывая колдографию красивой женщины, когтистыми лапами вцепившейся в руку Тома Риддла на каком-то очередном мероприятии. Ее длинные темные волосы были чуть завиты и свободно спадали на острые плечи, приподнимаясь легко на прохладном ветру: пара замерла на белоснежных ступенях величественного особняка, подол смольного бархатного платья оголил щиколотки и туфли на каблуке, ткань зашелестела, касаясь брюк Министра. Глаза у нее были хищные, пустые, змеиные. Как мертвая смотрела, обреченно, уже зная свою участь и стараясь пировать с окровавленным кубком и горящими сумасшедшими зрачками.       Гермионе кажется, что она догадывалась о том, что станет венцом жертв маньяка, подбрасывающего специально ложные улики, проникнувшего предательски в Министерство и путающего дела, факты, доказательства, правильные следы с ложными. Немного щурясь и взмахивая ладонью, чтобы отогнать дымку никотина, Гермиона приподнимается на стуле и внимательнее вглядывается в колдографию. Сигарета тлеет в руке, мистер Риддл прямо перед ней, подставив спину, укутанную обычной темной рубашкой, жарким солнечным лучам, с равнодушием глядит и со стола.       Взгляд у него еще мертвее, чем у любовницы. Два сапога пара, начатые наверняка фиктивно, но закончившиеся любовью со стороны женщины отношения с тайнами, секретами и запачканными в крови по локоть руками, они оба змеи по натуре и факультету, оба… безупречно красивые, идеально восхитительные и пугающие до мурашек на уровне восприятия. Не будь Гермиона безрассудно влюблена, так же бы смылась подальше от аврората, от злящегося Министра со сведенными в напряжении челюстями и наполнившимися кровью радужками, от пугающей обреченности Розали Лестрейндж.       Но она остается, напитываясь кроличьим страхом, смешавшимся с невыносимым магнетическим притяжением, затягиваясь вновь сигаретой и разглядывая впалые виски, выделяющиеся очертания черепа уже, конечно же, мертвой любовницы. Сейчас ее расчленяют в новом тайном убежище, снимают осторожно кожу, промачивая в спущенной разбавленной крови и развешивая на тонкие веревки под потолком, вытаскивают органы и кости. До боли отвратительно находить новый труп, сложенный заново в трех экземплярах на полу какого-нибудь закоулка, который выслеживался неделями.       Загадочный убийца всегда знал, когда стоит убраться прочь, оставив сложенные кости, рядом — органы, а следом и куски кожи вместе с зубами и сбритыми волосами. Одежды никогда не было, будто он в насмешку припрятывал что-то о себе (или себе).       Гермиона разминает затекшую шею пальцами, слыша слабый хруст вставшего на место позвонка. Таз и поясница ноют от долгого сидения в одной, не самой удобной, позе — она еще с утра соскользнула на край стула и согнулась, то ли стараясь стать менее заметной во время разбирательств уничтожающего взглядом и голосом Грюма, а потом уклоняясь от вспышки агрессии Министра, ставшей намного страшнее происходящего лишь потому, что раньше он никогда не выходил из себя, то ли всем своим видом показывая, насколько ей надоело Британское Министерство, скудные детективные способности аврората, постоянное разбирательство с макулатурой и вечная опасность за стенами огромного, скрытого магией, здания.       Гермиона Джин Грейнджер свою жизнь ненавидит почти так же сильно, как любит созданный в голове образ Тома Риддла. Она его в мозгу нежно лелеет и оберегает, привязанность годами старается задавить и годами проигрывает. Восхищение переросло во что-то более сложное и опасное, а у нее сил разбираться в себе и что-то с этим делать нет.       Затушив сигарету в пепельнице, она поднимается. Подхватывает подушечками пальцев колдографию и несет к огромной доске, расположенной в тени кабинета. Поймав взгляд Тома Риддла, впервые за долгое время оторвавшегося от бумаг и переставшего их перелистывать, дернула краешек губ вверх, пропустив удар сердца. Голубой кнопкой закрепила новую жертву среди таких же, судорожно вздохнув.       Затуманенный долго держащейся жарой, усталостью и сигаретным дымом взор скользнул по другим колдографиям. Аккуратные девушки везде улыбались, везде красивые, с какого-то приема или обычной встречи, блестящие зубами и щурящие чуть глаза, так, что небольшие морщинки появляются в уголках, собравшие, либо распустившие разные оттенки темных волос — от каштановых до черных — но везде с мертвыми глазами.       Такие глаза у людей, уже знающих, что с ними будет. Обреченные взгляды из-под опущенных ресниц, чуть скованная поза, либо желание ухватиться за кого-то более сильного, чтобы только почувствовать себя в безопасности. Гермиона видит отпечаток приближающейся смерти на каждой жертве и начинает тарабанить пальцами по клетчатой юбке какую-то незамысловатую мелодию, звучащую в магазинах и вырывающуюся из радио в центре шумящего, галдящего и запруженного людьми Лондона.       Их маньяк был несомненно умен, увлечен убийством и трюками с сознанием жертв, ведь они все с безропотностью принимали смерть от его руки. Идеальный во всем, если и оставляющий следы, то только те, что не сходятся с другими и путают ведущих дело. Несколько первых авроров уволились, одна девушка, оказавшаяся в новой команде и только пришедшая после практики, получила нервный срыв.       И еще одна должна была в скором времени быть убита. Гермиона поворачивается к Министру, внимательно ее разглядывающему, и замирает. Солнце за его спиной очерчивает ярко образ, мужчина, опирающийся подушечками пальцев левой руки на поверхность стола, немного склоняет голову набок.       Когда Гермиона увидела его в первый раз вживую, естественно, именно в аврорате, просматривающего отчет, а затем пожимающего руку выделившемуся магу со слабой улыбкой, оперлась бедрами о подоконник, из последних рядов разглядывая происходящее и слизывая медленно с ложки остатки йогурта, взятого вместо обеда. Это было начало ее практики, и в тот момент создалось ощущение призрачного нимба над смольными, свободно рассыпавшимися, кудрями.       А потом началось что-то странное с похищением темных артефактов из домов потомков древних родов, из которых, как догадался Министр, лично взявшийся за дело с еще несколькими аврорами, будет сформирован опасный круг, что может пошатнуть мировое равновесие магии. Именно он, тогда записав в команду и Гермиону, увидел в ней потенциал, именно он натолкнул детективов на верное решение и именно он остался в тени расследования.       Том Риддл был в курсе всех областей, Том Риддл контролировал не только политику, но и людей, Том Риддл не мог не восхищать. А то восхищение, что испытывала Гермиона, ошибочно именуя любовью, было больной привязанностью. Настолько больной и неправильной, что она сама боялась клокочущих внутри чувств, ощущения бесконечной силы рядом с ним и мелькающей непроизвольно мысли, что она становилась его маленькой частью. Той, что была скрыта идеальным образом, той, что нравилась ей и была увидена в первый же день уродливым пятном на груди, там, где должно было быть сердце.       Министр магии не был святым. Когда любовь не прошла сама собой, Гермиона постаралась разыскать о нем данные, что не были известны в выбеленной общедоступной биографии. Обращалась к доверенным источникам, где-то получала отказ, где-то подсказки, а где-то — точные ответы. Его любовница, распластавшись в бархатном зеленом кресле, закинув тонкие ноги в брюках на подлокотник и, покачивая в руке бокал вина, подтвердила всю нарытую Гермионой информацию со слабой улыбкой на губах. Они у нее были тонкими, искаженными в ухмылке и подкрашенными темно-бордовой помадой.       Единственное кольцо, сверкавшее на пальце, было фамильной драгоценностью семьи Риддла, как она сказала в самом конце, заметив прожорливый ревнивый взгляд на ладони. Поставила голые ступни на пол, выпрямляясь, перекинула темные волосы, заплетенные в тугую косу, за спину и, неуклюже пошатнувшись, поставила полупустой бокал на небольшой деревянный столик неподалеку.       — Том много рассказывал о тебе, — сказала со сквозящей в голосе завистью. Улыбнулась. Глаза блеснули мертвым огнем обреченности.       — Спасибо, Розали.       Гермиона закусывает нижнюю губу, отрывая небольшой кусочек и начиная мусолить его зубами. Вся нежная кожица в ранках, привкус крови, коснувшийся языка, мешается со слюной и вязкой медной жижей стекает по горлу.       Умнее человека, чем Том Риддл, Гермиона никогда не встречала, да и не уверена, что встретит. Продуманнее, хитрее, умеющего быстрее менять оболочку хамелеона под цвет общества и социального настроения, обрекающего на смерть от яда черных роз, что узорами распускались под его кожей и привкусом отравляющего аромата мешались в слабо вьющихся прядях.       Он идеальный во всем. Идеальный дьявол во плоти.       Гермиона запрокидывает голову и жмурится. Ее глаза, мелькнувшие в размытом отражении в стекле, такие же обреченные, как и у всех жертв. Понимание в налитых кровью радужках читается приговором. В обеденный час в Министерстве почти никого нет, да и все видели, как она, ведомая под локоть вцепившимся до синяков Грюмом, покинула Атриум, утонув в зеленом пламени камина.       Кучерявые пряди щекочут оголенное плечо, и она тянется поправить сползший рукав водолазки, но замирает, сжав ладонь в кулак и прислонив к выпирающей ключице. Вдавливается в нее сильнее, ощущая кость. Кровь стучит в ушах. Ее больная влюбленность не могла привести к чему-то хорошему. То, как она, не контролируя себя, послушно подалась навстречу Риддлу, когда он протянул к ней руку, руку скелета, руку самой смерти, стало последней каплей в чаше весов. Рассудок проиграл сумасшествию, Гермиона поднялась на цыпочки, жадно впиваясь в бледную полоску чужих приоткрывшихся губ.       Голодно, тяжело, сладко, она изголодалась в своих фантазиях и мечтах, которые безуспешно пыталась задавить. Видеть его образ в посторонних мужчинах, разочаровываться в том, что они совершенно другие люди, и чувствовать внутри пугающее желание сломать их и слепить заново, чтобы создать идеал, вцепляться пальцами в волосы, ногтями врезаясь в кожу до боли сильно и соскальзывая на ледяную плитку ванной с бешено бьющимся сердцем от одной только встречи, неосторожного касания в коридоре, было сущим мучением.       И вместо избавления от страданий поцелуй стал началом конца ее боли.       Том Риддл коллекционировал характеры. А девушки, влюбленные в него, будто бабочки на огонь кидались к недостижимому идеалу. Неправильно. Омерзительно. Приятно.       И всегда с потухающими стекленеющими глазами, вырванными нежными крыльями и летальным исходом. Идеальный хищник обхаживает идеальную жертву. Гермиона Джин Грейнджер в свои двадцать пять самолично готова подписать контракт о смерти от его руки.