бежать бежать бежать

Только не снова. Она замечает его издалека, раньше, чем он её, — она думает, что это даёт ей преимущество. Но он тоже замечает её. Раньше, чем она успевает ретироваться назад. Он один, но и она одна — это не утешает. Силы никогда не были равными. Она напрягается, смотрит на него — он разворачивается, смотрит на неё. Глупая девочка, опять слишком долго соображаешь. Когда же ты научишься усваивать уроки. В этом переулке нет людей — а если и были бы, кому какое дело. Она успела проклясть себя за то, что решила сократить дорогу до магазина и пройтись здесь. Людей нет — только маленькая неудачница и монстр в оболочке подростка. Один на один. Опять. Расстояние между ними не может быть безопасным по определению, но и те ярды, которые она считала преимуществом, разбиваются топотом ботинок по асфальту. Она отступает, отскакивает в сторону и поворачивается на пятках — он тянет руку, чтобы схватить её за волосы. Сегодня они обстрижены короче, чем в прошлый раз, и он промахивается, но мгновение спустя она чувствует, как его пальцы сжимаются на вороте её лёгкой дешёвой блузки. Бев вскрикивает, отталкивается подошвами туфель, но стремительно летит назад. Генри рывком притягивает её к себе и пихает к кирпичной замшелой стене. Она больно ударяется спиной, из лёгких выхлёстывает весь кислород. — Надо же, какая встреча. Он нависает над ней тёмной тучей, тяжело и неминуемо надвигающейся, чтобы похоронить её под градом ливня и разодрать на клочья смертельным сумасшедшим ураганом. Она вжимается затылком в шершавую грязную стену, бегает взглядом по преграждающим путь к спасению мусорным бакам с одной стороны и дарующему надежду солнечному свету с улицы — с другой. Генри царапает за ухом, прижимает сильнее, ведёт к шее. Бев сдавливает губы, внутренние стороны искусаны и неприятно саднят. Он долгожданно запускает пальцы в её жаркие как угли в январском костре волосы и сдавливает у корней, натягивает, заставляя задрать голову. Он не бьёт её, как в прошлый раз, когда она заступилась за новенького, чей школьный шкафчик банда исписывала оскорблениями. Пока нет. Хорошо, хорошо. Она шипит, жмурится и насколько это возможно отворачивается, когда его устрашающее дыхание — с запахом табака и крови — оказывается слишком, слишком близко. Его нос почти касается её конопатой щеки, ногти скребут по коже. Она чувствует его, и её сердце бьётся об углы крохотной детской груди, набивая всё новые и новые синяки, так надолго остающиеся в памяти болезненными желтоватыми пятнами. Бев не плачет — хоть губы и дрожат, а ноги и упрямо стиснутые веки трясутся. Пот холодом стекает по спине, ознобом вбивается в голову. Она со старанием пропускает его язвительные слова и кошмарный, пугающий и пробирающий до костей голос мимо ушей — скрывает от него свою душу. Она не позволит ему одолеть себя. Не сегодня. Не позволяй монстрам проникнуть в твоё сознание, маленькая девочка. Бауэрс прижимается сильнее, давит больнее и рычит в ухо всё несдержаннее и злее. Она хрипит и слепо ищет руками опору. С неё хватит. Она может терпеть. Она привыкла. Но сдаться — никогда. Бев упирается руками в его грудь и отталкивает со всей той маленькой силой, которую хранит в запасе. Сдерживает крик от натянувшихся безумно сильно локонов волос и, до скрипа стиснув зубы, выворачивается из его цепкой хватки, бьёт по его рукам и отталкивается ногами от стены. Жалкая попытка. Но пока она не сдалась — всё не напрасно. Генри отступает лишь на маленький, ничтожный шаг. Сверкает глазами гневно и, осклабившись, заламывает её руки кверху и придавливает бедро коленом. Она кричит, изгибается, поднимается на носки, чтобы ослабить жуткое напряжение в мышцах плеч. Он шепчет, что она тупая долбаная дура, но Бев не слышит из-за бешеного биения крови в ушах и висках. От страха дыхательные пути сдавливает, она судорожно хватает ртом разряженный, пропахший вонью мусора воздух. С зародившейся где-то под коркой мозга истерикой думает, что, должно быть, нечто подобное чувствует Эдди во время приступа астмы. — Ты задолжала мне, сучка. Запястья придавлены грубыми, большими и сильными руками. Пальцы нащупывают выступ кирпича, обхватывают несколькими фалангами — совсем безнадёжно слабо. Бев со жгущими щёки слезами, не от страха — от боли, вытягивается, поднимает и заносит ногу — и бьёт по мусорному баку со всей мочи. Он отлетает и врезается Генри в колено. Хватка на запястьях исчезает, когда Бауэрс теряет устойчивость и, громко выдохнув от неожиданности и пронзившей ногу боли, накреняется вперёд и упирается руками в стену, чтобы не упасть. Ужас плещет в голову адреналином, и Бев, осмелев от панического возбуждения, с криком злости бьёт ему между ног. Не так сильно, как стоило бы. Выпутывается, вырывается, от грузом повисшего напряжения в ногах запинается и падает, приземляется на руки, тяжело дыша. Мелкие камни грязного асфальта дерут ладони, спутанные яркие волосы опадают, обрамляя раскрасневшееся лицо. Беверли разворачивается, бьёт подошвами и отползает, с ужасом и широко распахнутыми ресницами смотрит на сложившегося пополам Бауэрса. Когда он поворачивает голову, и их взгляды встречаются, Марш на несколько застывших в пространстве мгновений вглядывается в его глаза — иначе, под другим углом, или это световые блики на роговицах? Вглядывается в расширившиеся от боли зрачки, искрящиеся такой сумасшедшей яростью радужки, что сердце застывало, покрываясь льдом. Замечает странный, инородный отблеск в его глазах. Стекленеющий на оболочке, с желтоватой окраской. Поднимается на ноги, разворачивается и бежит прочь. Беги и прячься, маленькая девочка Страшный серый волк намеревается поймать тебя Улица пустынна и необычайно холодна. Бев кажется, что каждый раз, когда ей нужна помощь, всё человечество в этом чёртовом городишке вымирает. Она привыкла. Она не оборачивается. Не сбавляет скорости — чувствует, знает, стоит ей притормозить, как она упадёт без сил. Сердце разбило ледяную оболочку и рвёт в такт стремительным шагам. Мышцы ноют и между рёбер колит так, что хочется свалиться наземь — и будь, что будет. Нет. Пожалуйста, Господи, не дай ему поймать меня. Я буду хорошей девочкой, обещаю, только, пожалуйста, Боже, не позволяй ему догнать меня. Только не снова. Она не хочет думать, что Генри сделает с ней, если она позволит ему схватить себя. И она мчится по Джексон-стрит вдоль дороги, мимо домов с пустыми окнами, петляя между припаркованных мёртвых машин и не соображая, куда именно бежит. Магазин — потенциальное убежище — остался в противоположной стороне, а до своего дома ей точно не успеть. Он быстрее её. Он догонит её. Он всегда догоняет. Все вымирают. Кроме монстров. Монстров и неудачников. Её сердце вспархивает болезненной надеждой. Билл. Он живёт здесь, совсем неподалёку. У неё есть шанс. Бев ускоряется, но ненадолго. Ступни становятся тяжелее, лёгкие сжимаются сильнее и голова кружится от недостатка кислорода. Она шагает, наклонившись, прижимая руки к груди и раскрыв рот. Страшно. Кажется, она умирает. Нельзя сдаваться. Давай, Бевви, ты почти у цели. Лишь бы Билл был дома. Она не знает, преследуют ли её до сих пор, но вваливается на участок Денбро как обезумевшая. Даже если Генри отстал от неё, он не отступится так просто. Она не хочет возвращаться одна. Она ломится в дверь — старается, но руки ватные и мышцы сводит. Прижимается лбом и падает на ноги, обнимает себя руками. Перед глазами темно, но сердце неустанно пульсирует надеждой. Лишь открыв глаза и придя в себя, Бев замечает негромкое постукивание из гаража. — Тебе б-больно? Бев качает головой так резко, что звон в ушах возвращается, и улыбается глупо и безумно. Они сидят на ковре в непривычно светлой комнате Билла и пьют ромашковый чай. Если точнее — пьёт Беверли, а Денбро, неловкими движениями раздвигая пряди огненных волос, аккуратно обрабатывает покрывшиеся кровавой коркой царапины. Она и не заметила, что Бауэрс поранил её так сильно. Сжимающие красивую прозрачную кружку с рисунком черепахи пальцы ещё немного дрожат, но на сердце наконец стало легко. Спасибо, Боже, за то, что подарил мне Билла. За то, что он может помочь мне. Всегда. Она справится. Она не одна. Осталось лишь скрыть следы этой грубой встречи и сходить, наконец, за продуктами. Чтобы её отец ничего не узнал. Ведь он будет беспокоиться за неё.